Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
глава восьмая
глава 8.Осколок в глазу Господа
Иногда, долгими зимними ночами сдесь, в Уссоне, когда ветер воет в каминной трубе голосами давно умерших людей, я задаю себе один и тот же вопрос. В какой именно миг Франция соскользнула в эту кровавую зловонную яму? Когда именно Бог отвернулся от нас, позволив брату убивать брата, а матерям – травить своих детей?
Варфоломеевская ночь была лишь кульминацией, гнойным нарывом, который наконец прорвался. Но заражение началось гораздо раньше. Оно началось летом 1559 года. Мне было всего шесть лет, но память ребенка цепка, как когти стервятника. Я помню все до мельчайших, тошнотворных подробностей.
Лето выдалось удушливым, жарким, пропитанным запахом конского пота, розовой воды и жареного мяса. Париж гулял. Заключение Като-Камбрезийского мира с Испанией и двойная свадьба – моей старшей сестры Елизаветы и тетки Маргариты – превратили столицу в один сплошной, оглушительный праздник. Мой отец, король Генрих Второй, устроил грандиозный рыцарский турнир на улице Сент-Антуан.
Отец был невероятно красивым мужчиной. Высокий, широкоплечий, с темной, окладистой бородой и мощными, литыми бедрами наездника. Даже я, совсем еще несмышленая девченка, чуствовала ту тяжелую, властную мужскую силу, которая исходила от него. Он носил черное с белым – цвета своей вечной любовницы, Дианы де Пуатье, ни сколько не стесняясь моей матери, Екатерины Медичи. В нем было столько жизненного сока, столько дикой, звериной энергии, что казалось, сама Смерть врятли посмеет подойти к нему близко.
29 или 30 июня – сейчас даты сливаются в моей голове в одно кровавое пятно – отец решил сам выйти на ристалище. Трибуны ревели. Воздух дрожал от зноя и пыли, поднятой тяжелыми копытами дестрайеров. Дамы махали надушенными платками. Я помню, как блестели на солнце золотые заклепки его доспехов.
Его противником был Габриэль де Монтгомери, молодой капитан шотландской гвардии. Крепкий, яростный юноша. Когда они сшиблись в первый раз, треск копий был похож на пушечный выстрел. Во второй раз все прошло так же гладко. Но отец, опьяненный азартом и кровью, бурлящей в венах, потребовал третьего поединка. Мать умоляла его остановиться. Ей снились дурные сны, ее астрологи шептали о зловещем положении звезд. Но разве настоящий мужчина, ослепленный собственной силой и похотью битвы, послушает женщину?
Они разогнались. Кони храпели, выбрасывая из ноздрей клочья пены. Удар!
Копье Монтгомери ударило в панцирь отца и со звонким хрустом разлетелось на куски. И тут произошло то, о чем потом будут спорить десятилетиями. Господин Франсуа де Вьевиль божился, что виной всему была непростительная, идиотская неловкость Монтгомери. Вместо того, что бы отбросить обломок расщепленного копья, этот неуклюжий болван удержал его в руке и на полном скаку, по инерции, ткнул им прямо в забрало короля, кожаные ремешки которого лопнули от чудовищного удара.
Другие шептались, что забрало золоченого шлема просто приоткрылось само, и злой рок направил острые, как бритва, щепы прямо в лицо отца.
Я не видела самого удара из за спин фрейлин. Я услышала только крик. Это был не человеческий крик, а рев смертельно раненого зверя, от которого у меня кровь застыла в жилах. Огромная щепа вонзилась отцу прямо в правый глаз, пробив глазное яблоко, и глубоко ушла в мозг, другая вонзилась в лоб.
Ристалище превратилось в сумасшедший дом. Отца, залитого кровью, которая густыми багровыми толчками хлестала сквозь пальцы, снимали с коня. Его доспехи, еще минуту назад сверкавшие на солнце, были перепачканы вязкой, липкой грязью.
То, что последовало за этим, было хуже Дантова ада. Десять дней. Десять долгих, мучительных дней король Франции гнил заживо в своих роскошных покоях во дворце Турнель.
Лучшие умы Европы собрались у его постели. Великий анатом Андреас Везалий, специально присланный испанским королем, и наш мэтр Амбруаз Паре. Эти светила науки суетились вокруг постели, как мясники на бойне. Я помню, как однажды тайком пробралась к дверям его спальни. Запах… Боже милосердный, этот запах будет преследовать меня до самой могилы. Сладковато-гнилостный, тошнотворный смрад разлагающейся плоти, гнойного сепсиса. Пахло смертью, прокисшим вином и сукровицей.
Хирурги приказали отрубить головы четверым преступникам в тюрьме Шатле. Они вбивали обломки копий в их мертвые глаза под тем же углом, пытаясь понять, как извлечь занозу из головы монарха, не повредив мозг окончательно. Но все их попытки вытащить острые фрагменты щепы из глаза отца натыкались на его чудовищную, непереносимую боль. Когда щипцы касались раны, отец кричал так, что стекла дрожали в свинцовых переплетах. Этот сильный, властный мужчина сучил ногами, как раздавленное насекомое, умоляя о смерти, умоляя прекратить пытку.
Осколок нельзя было извлечь. Гной медленно пожирал его мозг. Лицо короля распухло, став багрово-черным, правый глаз вытек желтоватой слизью на подушку. 10 июля 1559 года Генрих Второй испустил дух. И в этот момент вместе с его последним, хриплым вздохом, умерла прежняя Франция.
Его смерть открыла ящик Пандоры. На трон сел мой болезненный, слабый брат Франциск, и стервятники почуяли кровь. Гизы, Бурбоны, Монморанси – они вцепились в горло друг другу, прикрываясь святыми лозунгами.
Я сижу у камина и думаю о гугенотах. О католиках. О всех тех, кто уже столько лет рвет нашу страну на кровавые ошметки. Они называют себя истинно верующими. Гугеноты поют псалмы Давида, идя в бой. Католики служат мессы перед тем, как резать глотки младенцам в колыбелях.
Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.
Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?
Иногда мне кажеться, что религия – это просто самый удобный предлог для зверя, сидящего внутри каждого мужчины, чтобы вырваться наружу. Им не нужен Бог. Им нужна кровь. Им нужна власть. Гугеноты кричат о свободе совести, но на самом деле их вожди – такие же алчные псы, как и лотарингские герцоги. Генрих Наваррский, мой так называемый муж, молился своему протестантскому Богу, но это не мешало ему валяться в постелях католических шлюх и убивать людей с холодным расчетом мясника.
Этот мир жесток. Он пропитан жестокостью до самого основания. В нем нет справедливости, нет высшего замысла. Есть только слепой случай, как та дурацкая щепа, вылетевшая из-под копья неловкого шотландца. Одна крошечная, острая щепка из ясеня – и великий король гниет заживо, изрыгая гной и проклятия, а цветущая страна на полвека погружается в пучину гражданской войны, где брат с улыбкой всаживает кинжал в спину брата.
Моя мать поняла это первой. Стоя у смертного ложа моего отца, глядя на его разлагающееся, обезображенное лицо, она навсегда усвоила урок: в этом мире правит не Бог. Правит тот, кто держит в руках яд и кинжал. И я, маленькая девочка, слушавшая из-за дверей предсмертные хрипы самого могущественного человека в Европе, тоже получила свою первую, страшную прививку.
Я поняла, что человеческая плоть слаба, уродлива и смертна. Что даже самая пылкая любовь и самая искренняя вера врятли стоят больше, чем кусок гниющего мяса. Что любить в этом мире – значит подставить свое горло под нож.
Может быть, именно поэтому я так жадно искала плотских утех, бросаясь из объятий одного любовника в объятия другого? Может быть, в этих жарких, влажных, задыхающихся от страсти сплетениях тел, в мимолетной боли укусов и царапин я пыталась заглушить тот самый крик отца, который до сих пор звучит в моей голове? Я брала от мужчин их силу, их соки, их страсть, чтобы доказать самой себе, что я еще жива. Что я не гнию на парадном ложе, как тот, кто дал мне жизнь.
Я подкидываю в камин еще одно полено. Искры взмывают вверх, как маленькие, злые души убитых еретиков. Господь, наверное, смотрит на нас сверху и смеется. А если не смеется, значит, Он так же слеп, как был мой отец в свои последние часы. Осколок копья поразил не только глаз короля Генриха Второго. Он вонзился в самое сердце Франции. И эта рана до сих пор кровоточит, источая смрад, к которому я, королева Марго, так привыкла, что он стал моими любимыми духами.
глава девятая
Глава 9. Смерть королевы
Жанна д'Альбре, королева Наваррская и мать моего будущего мужа, приехала в Париж не как гостья, а как инквизитор. Если мой жених казался мне неотесанным горным медведем, то его мать была настоящей фанатичной волчицей, тощей, больной и безжалостной.
Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что в сверкающие, пропитанные духами залы Лувра внесли старый, изъеденный древоточцем гроб. Жанна носила только грубую черную шерсть, презирая шелк и кружева. Ее лицо, изможденное чахоткой и постоянными постами, было пепельно-серым, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. Она смотрела на наш двор, на декольте фрейлин и расшитые золотом гульфики кавалеров с таким не скрываемым отвращением, словно оказалась в самом центре преисподней, среди извивающихся блудниц и демонов.
Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.
– Она слишком накрашена, мадам, – сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. – Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?
Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.
– Ах, моя дорогая сестра, – пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. – Молодость так любит украшать себя. Маргарита – цветок нашего двора. Но уверяю вас, ее бедра достаточно широки, а кровь – горяча. Она подарит Наварре прекрасных принцев.
Жанна презрительно фыркнула и приложила к губам простой батистовый платок. На белой ткани осталось розоватое пятно крови из ее гниющих легких.
Не нависть между нами вспыхнула мгновенно. Я ненавидела ее аскетизм, ее пуританскую злобу и то, как она смотрела на меня – как на грязную католическую девку, недостойную ее сына. Она же видела во мне воплощение всех пороков дома Валуа. Но политика связала нас крепче любых цепей. Жанна приехала в Париж, чтобы торговаться за условия брачного контракта, и моя мать уступала ей шаг за шагом, усыпляя ее бдительность своей елейной покорностью.
Екатерина Медичи умела ждать. Она плела свою паутину медленно.
Я помню тот день, когда мать решила сделать Жанне подарок. Это было так трогательно, так изысканно.
– Мадам, – сказала Екатерина, когда после очередных изнурительных переговоров Жанна собралась уходить. – Парижский воздух так дурно влияет на вашу грудь. Вы кашляете. Я приказала моему личному парфюмеру, мэтру Рене, изготовить для вас особенные перчатки. Тончайшая испанская кожа, пропитанная целебными эссенциями, которые облегчат ваше дыхание.
В руках матери лежала шкатулка из черного дерева. Она открыла ее. На красном бархате покоились перчатки удивительной красоты. От них исходил сильный, дурманящий аромат. Это был запах амбры, флердоранжа и чего-то еще… чего-то тяжелого, сладковато-металлического, от чего у меня на мгновение закружилась голова.
Жанна д'Альбре, презиравшая роскошь, все же была женщиной. И она, как наивная дура, приняла этот дар. Она сама натянула их на свои сухие, костлявые пальцы, глубоко вдыхая аромат.
– Вы очень добры, мадам, – сухо поблагодарила она, и это были последние слова, которые она сказала моей матери.
Через три дня королева Наваррская слегла.
Сначала говорили, что парижская сырость окончательно добила ее слабые легкие. Потом поползли шепотки о плеврите. Жанна кричала от боли. Ее агония была страшной, она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Врачи пускали ей кровь, ставили банки, но ей становилось только хуже. Ее рвало желчью и кровью.
Она умирала пять дней. И на пятый день, душным июньским утром, ее не стало.
Когда весть о ее смерти разнеслась по Лувру, двор замер. Гугеноты были в панике, подозревая отравление, но лекари, купленные золотом моей матери, в один голос клялись, что королеву свел в могилу запущенный абсцесс в легких.
Мне было страшно. Липкий, холодный ужас сковал мои внутренности. Я должна была увидеть это своими глазами, что бы понять, с чем мне предстоит жить дальше.
Вечером, подкупив стражу, я пробралась в Отель-де-Конде, где лежало тело Жанны. В комнате царил полумрак, горели лишь высокие восковые свечи у изголовья кровати. Воздух был тяжелым, спертым. Пахло уксусом, ладаном и сладковатым запахом гниющей плоти.
Я подошла к постели на не гнущихся ногах.
То, что лежало на смятых простынях, врятли можно было назвать человеком. Тело Жанны д'Альбре, и без того худое, высохло, превратившись в обтянутый кожей скелет. Но страшнее всего был цвет. Ее лицо, шея и обнаженные руки стали не естественно темными, цвета сливовой падалицы или запекшейся крови. Кожа пошла жуткими багрово-черными пятнами, словно ее жгли на медленном огне изнутри. Губы почернели и вздулись, обнажив десны, из-за чего казалось, что мертвечиха скалится в предсмертной усмешке.
От трупа исходил такой невыносимый, резкий смрад разлагающихся внутренностей, что меня едва не стошнило прямо на ковер. В ядах мэтр Рене был гениален, но они превращали плоть в гниющую жижу с ужасающей скоростью.
И тут мой взгляд упал на столик у кровати. Там, рядом с молитвенником и медным распятием, лежала та самая пара изысканных перчаток. Тонкая кожа слегка сморщилась, словно впитав в себя пот и агонию своей владелицы. И от них все еще исходил тот самый тяжелый, сладковато-металлический аромат, перебивающий даже запах смерти.
Я отшатнулась от кровати, зажав рот рукой.
– Она выглядит неважно, не правда ли?
Голос раздался из темного угла комнаты. Я вздрогнула и резко обернулась. В кресле, сливаясь с тенями, сидела Екатерина Медичи. На ней было обычное черное платье. В руках она держала четки, медленно, с легким костяным щелчком перебирая бусины.
– Мадам… – прохрипела я, чуствуя, как подкашиваются колени. – Вы… вы здесь?
– Я пришла помолиться за упокой души моей дорогой сестры, – спокойно, без тени эмоций ответила мать. Она встала и медленно подошла ко мне. В свете свечей ее бледное, одутловатое лицо казалось маской из алебастра.
Она посмотрела на почерневший, воняющий труп Жанны с таким же безразличием, с каким кухарка смотрит на ощипанную курицу перед тем, как бросить ее в котел.
– У нее были такие слабые легкие. Какая трагедия, – вздохнула Екатерина, перекрестив труп. Затем ее тяжелый взгляд остановился на мне. Она видела мой животный ужас. Она видела, как меня трясет.
Мать протянула свою мягкую, холодную руку и ласково погладила меня по щеке. От этого прикосновения я чуть не потеряла сознание.
– Запомни этот запах, Марго, – прошептала она мне на ухо, и от ее дыхания пахло засахаренными фиалками. – Так пахнет власть. Если на твоем пути стоит препятствие, ты не должна пытаться его перепрыгнуть или пробить лбом. Ты должна найти правильного парфюмера.
Она отстранилась и посмотрела в мои расширенные от ужаса глаза.
– Свадьба состоится через два месяца, как и было запланировано. Наваррский теперь король, он сирота, и он будет искать утешения в твоих объятиях. Будь с ним ласкова. А теперь иди спать, дитя мое. Сдесь слишком дурно пахнет.
Она отвернулась и продолжила перебирать свои четки, шепча молитвы на латыни.
Я бежала по ночным улицам Парижа, задыхаясь от нехватки воздуха. Мне казалось, что запах ядовитых перчаток и гниющей плоти преследует меня, проникая в поры, впитываясь в волосы. Вернувшись в свои покои, я сорвала с себя платье и приказала Жилонне принести кувшины с ледяной водой. Я терла свое тело жесткой мочалкой до крови, пытаясь смыть прикосновение матери.
В ту ночь я окончательно поняла, чья я дочь. Во мне текла кровь не только безумцев Валуа, но и флорентийских отравителей. Я была дочерью чудовища, для которого человеческая жизнь стоила не больше, чем пара надушенных перчаток. И если я хотела выжить в этой бойне, мне нужно было стать еще страшнее, еще хитрее, чем она.
На следующий день я приказала сжечь все свои перчатки. Я больше ни когда, до самой старости, не носила их, предпочитая морозить руки, но чувствовать кожей то, к чему я прикасаюсь. Ибо в Лувре смерть могла прятаться даже в самом изысканном подарке, завернутом в бархат и пропитанном сладким ароматом флердоранжа.
глава десятая
глава 10. Торг
У каждой женщины при дворе Валуа была своя цена. Одни стоили титула барона для своего плешивого мужа, другие продавались за сундук флорентийских шелков, третьи, совсем уж дешевые девки, раздвигали ноги за пригоршню золотых экю или просто из страха. Я всегда знала, что стою дорого. Но только в душный, пропитанный грозой августовский день 1572 года я поняла, какова истинная цена принцессы крови.
Официальное оглашение нашего брака и подписание контракта проходило в Малом совете. Воздух в комнате был таким плотным и горячим, что, казалось, его можно резать ножом и подавать на блюде. Окна были плотно закрыты из за страха короля перед сквозняками. Мухи, жирные, навозные мухи, лениво кружили над длинным дубовым столом, садясь на пергамент и золотые чернильницы.
Я стояла у окна, затянутая в парадный корсет, который сдавливал мои ребра так, что я могла дышать только короткими, поверхностными глотками. На мне было платье из тяжелой золотой парчи, стоившее целое состояние, но в этот момент я чувствовала себя голой. Я была товаром. Куском отборного, молодого мяса, выложенным на прилавок.
С одной стороны стола восседала моя семья. Карл IX, бледный, потный, с безумным блеском в желтоватых глазах, то и дело нервно почесывал покрытую язвами шею. Рядом с ним, неподвижная, как паучиха в центре паутины, сидела мать – Екатерина Медичи. Ее глухое черное платье всасывало в себя свет. С другой стороны стола расположились они – гугеноты.
После смерти Жанны д'Альбре, которую спешно и без почестей закопали, Наваррский стал полноправным королем. Теперь он сидел напротив моего брата. Он сменил свой потертый кожаный колет на черный бархат, но от этого врятли стал выглядеть аристократичнее. Он все равно походил на дикого кабана, которого силой нарядили в кружева. За его спиной возвышался адмирал Гаспар де Колиньи – духовный лидер еретиков. Старый, сухопарый, с лицом, изрубленным морщинами, как кора старого дуба. Колиньи смотрел на нас с ледяным презрением фанатика, уверенного, что сам Бог диктует ему условия.
Начался торг.
Они даже не смотрели на меня. Я была лишь предметом сделки, вещью, которую передавали из рук в руки.
– Триста тысяч золотых экю, – скрипучим, сухим голосом произнес Колиньи, постукивая костлявым пальцем по пергаменту. – Таково приданое принцессы, оговоренное ранее. Плюс земли Арманьяка и отмена всех долгов Наваррского дома перед короной Франции.
– Вы требуете слишком много, адмирал, – мягко, по-кошачьи промурлыкала моя мать, не меняя позы. – Триста тысяч экю – это казна небольшой страны. А Франция истощена вашими... религиозными спорами. Двести тысяч. И земли Арманьяка останутся под юрисдикцией короны.
– Мой король, – Колиньи положил руку на плечо Наваррского, – берет в жены католичку. Женщину, чья вера глубоко противна нашим убеждениям. Это требует... компенсации. Триста тысяч, мадам. Иначе мы разворачиваем лошадей и едем обратно в Беарн.
Меня оценивали в золоте. Моя красота, моя молодость, моя гордость – все это конвертировалось в звонкие монеты, в акры земли, в количество солдат. Я слушала, как они торгуются из-за каждого экю, и чуство тошноты медленно подкатывало к горлу.
Генрих Наваррский сидел молча, откинувшись на спинку стула. Его хитрые, живые глаза бегали от Колиньи к моей матери. Внезапно он поймал мой взгляд. В его глазах не было ни извинения, ни смущения. Там была только холодная, звериная оценка. Он смотрел на меня так же, как Карл смотрел на породистую гончую перед покупкой: проверяя зубы, стати и ширину крупа.
– Триста тысяч, – наконец истерично выкрикнул Карл IX, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. – Дайте им эти проклятые деньги, матушка! Лишь бы этот мир состоялся! Я хочу, что бы мои подданные перестали резать друг другу глотки!
Екатерина Медичи чуть прикрыла глаза. Я знала эту ее гримасу. Она соглашалась. Она отдавала им все: золото, земли, меня. Отдавала легко, потому что знала то, чего не знали эти напыщенные еретики. Мертвецам не нужно золото. А земли, переписанные на покойников, легко возвращаются обратно в казну.
Моя мать продавала меня не Наваррскому. Она продавала меня Смерти. И цена этой сделки – сотни отрубленных голов, которые скоро покатятся по луврским лестницам.
– Договорились, – тихо произнесла Екатерина. – Пусть канцлер зачитает текст.
Канцлер Бираг начал монотонно бубнить статьи контракта. О свободе вероисповедания принцессы в Наварре, о гарантиях безопасности, о правах будущих наследников. Наследников... При этом слове я невольно сжала кулаки. Они ждали, что я буду рожать от этого смердящего чесноком медведя. Что я буду раздвигать перед ним ноги, позволяя ему вливать в меня свое семя, смешанное с еретической кровью. И ни кто, ни один человек в этой душной комнате не спросил, чего хочу я.
Я, Маргарита де Валуа, была просто сосудом для их амбиций. Пешкой на залитой кровью шахматной доске. Я вспомнила пыльные гобелены и жаркие объятия Гиза. Какая глупая, сентиментальная девченка. Я думала, что могу сама распоряжаться своим телом. А теперь мое тело, по кускам, распродавали государственные мужи.
Когда чтение закончилось, наступило время подписания.
Первым подписал Карл. Затем перо взял Наваррский. Он нацарапал свое имя размашисто, коряво, оставив на пергаменте жирную кляксу. Когда канцлер поднес перо мне, мои пальцы дрожали.
Я посмотрела на бумагу. Черные строчки сливались перед глазами в одну сплошную решетку. Решетку моей новой, наваррской клетки. Я опустила перо в чернила и вывела: Marguerite. Каждая буква давалась с трудом, словно я расписывалась кровью на собственном смертном приговоре.
Когда все формальности были улажены, Карл, сославшись на мигрень, поспешно покинул зал. Екатерина, кивнув Колиньи, удалилась следом. Мы с Наваррским остались одни, не считая нескольких секретарей, собиравших бумаги.
Он подошел ко мне. Вблизи от него все так же несло кислым вином, конским потом и немытым телом, но теперь к этому запаху добавился аромат власти.
– Торг окончен, мадам, – произнес он, и в его южном акценте проскользнула циничная насмешка. – Поздравляю. Вы проданы за весьма солидную сумму.
– Мы оба проданы, сир, – ледяным тоном ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Только я стою триста тысяч экю, а вы – всего лишь кусок пергамента с королевской печатью.
Он усмехнулся, обнажив крепкие, белые зубы, и вдруг сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Его шершавая, мозолистая рука легла на мою талию, грубо, по-собственнически сдавив жесткий шелк платья.
– Вы злитесь, Марго, – прохрипел он мне в самое ухо. – Это хорошо. Злость – горячее чуство. Оно нам понадобится. Думаете, мне приятно брать в жены католическую шлюху, о похождениях которой шепчется весь Париж? Думаете, я не знаю про Гиза?
Мое сердце оборвалось, но лицо осталось неподвижным. Я даже не моргнула.
– Вы верите дворцовым сплетням, сир? – ядовито спросила я. – Для короля это признак слабоумия.
Он рассмеялся, и его рука сильнее сжала мою талию, так, что китовый ус корсета больно впился мне под ребра.
– Мне плевать на вашу невинность, мадам, – жестко, без тени улыбки сказал Генрих Наваррский. – Мне нужна корона. И если для того, чтобы удержать ее на своей голове, мне нужно лечь в постель с дьяволом в юбке, я сделаю это с радостью. Мы с вами теперь в одной лодке, Марго. И если она пойдет ко дну, мы утонем вместе. Постарайтесь не пробить дно своими шпильками.
Он резко отпустил меня, повернулся на каблуках и, прихрамывая, вышел из зала.
Я осталась стоять одна посреди пустой комнаты, где только что продали мою жизнь. Мухи продолжали жужжать над остатками сургуча на столе. В этот момент я окончательно похоронила все свои девичьи иллюзии. Любовь, нежность, свобода – все это сказки для простолюдинов. Сдесь, на вершине мира, есть только голый расчет, золото и кровь.
Я выпрямила спину. Если я пешка, то я стану той пешкой, которая дойдет до конца доски и превратится в королеву. Я выживу. На зло матери, на зло безумному Карлу, на зло этому смердящему беарнцу.
Я подошла к дверям. За ними меня ждала свадьба, которая войдет в историю как самое кровавое венчание во всей христианской истории. Но тогда я просто расправила складки своего золотого платья и шагнула на встречу судьбе. Ни кому не позволено видеть слабость дочери Франции.
