Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава двадцатая
глава 20.
Глава 17.5. Призраки белого шелка
Иногда, когда густые тени Лувра начинают душить меня, а запах запекшейся крови и матушкиных ядов проникает, кажется, в самые кости, я закрываю глаза и бегу. Бегу в свои воспоминания, в то единственное, мимолетное время, когда этот дворец не был проклятым склепом, а мир вокруг казался сотканным из света, весеннего ветра и золотых нитей.
Мне было всего семь лет, но память ребенка, выросшего при дворе, цепка и безжалостна. Я помню 1560 год. Помню моего старшего брата, короля Франциска II, и его юную жену, Марию Стюарт.
Тогда коридоры Лувра еще не знали беспросветного мрака Варфоломеевской ночи. Никто не прятал стилеты в складках плащей, а братья не смотрели друг на друга волчьими, голодными глазами, прикидывая, кто кого отправит на эшафот. Воздух звенел от стихов Ронсара и дю Белле, от переборов лютни и звонкого, беззаботного смеха.
Франциск, мой бедный, хрупкий Франциск... Он был почти мальчиком, когда тяжелая корона Франции опустилась на его бледный лоб. Он всегда казался болезненным, полупрозрачным, словно вылепленным из тончайшего севрского фарфора. Его мучили простуды, ему не хватало воздуха, но стоило Марии войти в залу, как он преображался. В его темных, лихорадочно блестящих глазах вспыхивал такой чистый, такой неистовый свет обожания, которого я больше никогда не видела ни в одном из мужчин. Он не был королем, играющим в политику. Он был юношей, до безумия, до благоговения влюбленным в свою жену.
А Мария... О, Мария Стюарт была не просто женщиной. Она была живым божеством, сошедшим на мраморные полы французского двора.
Высокая, с кожей, отливающей жемчугом, и тяжелой копной золотисто-каштановых волос, она несла в себе магию истинного Возрождения. Когда она шла по галереям, окруженная своими шотландскими фрейлинами, казалось, что сами стены раздвигаются, впуская солнечные лучи. Она была так добра ко мне, маленькой Марго. Я помню тепло ее длинных, унизанных кольцами пальцев. Помню, как она усаживала меня к себе на колени, пахнущие лавандой и миндалем, и пела мне баллады на своем странном, гортанном языке, который в ее устах казался музыкой фей.
Для нас, младших Валуа, она была старшей сестрой из сказки. Карл тогда еще не сошел с ума от крови, Анжуйский не напудривал лицо, превращаясь в извращенного демона, а Франсуа Алансонский был лишь неуклюжим малышом. Мы все тянулись к свету, который излучали Франциск и Мария.
Екатерина Медичи, наша грозная мать, в те дни еще держалась в тени. Балом правили молодость и любовь. Мир был ослепительно юн. Мы верили, что так будет всегда: турниры, где копья ломаются только ради дамских улыбок, стихи, охоты в зеленых лесах Амбуаза и бесконечный, беззаботный праздник.
Но династия Валуа проклята, и светлые боги не приживаются в нашем роду.
Сказка разбилась в декабре, в холодном и сыром Орлеане. Гнойный нарыв в ухе свел моего брата Франциска в могилу всего за несколько дней. Ему было шестнадцать лет. Я до сих пор помню его крики агонии и то, как Мария, бледная как смерть, не отходила от его постели, стирая кровавую пену с его губ. В ту ночь, когда он испустил дух, детство для всех нас закончилось. Лувр навсегда закрыл свои солнечные ставни.
Мария надела «белый траур» – deuil blanc. Белые шелковые платья, белая вуаль, подчеркивающие ее трагическую, ломающую сердце красоту. Она ходила по замку, как прекрасный, потерянный призрак, а вокруг нее уже начинали смыкаться челюсти стервятников. Матушка не собиралась терпеть при дворе вдовствующую королеву, затмевающую ее собственную власть.
Вскоре Мария Стюарт отплыла в свою холодную, туманную Шотландию. Я стояла на пристани и плакала, понимая своим детским сердцем, что вместе с её кораблем от берегов Франции навсегда отчаливают красота, нежность и милосердие.
Она уехала навстречу своей страшной судьбе – предательству, тюрьме и топору английского палача. А мы... мы остались в Париже, чтобы погрузиться в пучину религиозных войн, ядов, Варфоломеевской резни и братоубийства.
Иногда, глядя в зеркало на свою собственную ледяную, выбеленную пудрой маску, я ищу в своих чертах ту маленькую Марго, которая искренне смеялась под звуки лютни Марии Стюарт. Но от нее не осталось и следа. Эпоха золотого света умерла вместе с Франциском. Наступило время волков. Но этот белый мираж, это видение двух юных, прекрасных и обреченных влюбленных, до сих пор живет на самом дне моей души, согревая меня в те ночи, когда холод моей нынешней жизни становится невыносимым.
глава двадцать первая
Глава 21. Шелк и пустота
Когда на Лувр опускается ночь, дворец меняет свой голос. Дневной грохот швейцарских алебард и официальные речи послов уступают место совсем иным звукам – тихому шелесту тяжелого шелка, приглушенному смеху в темных нишах и скрипу потайных дверей. В эти часы в свои владения вступает «Летучий эскадрон» моей матери.
Я стояла в тени галереи Аполлона, скрытая за тяжелым бархатом портьеры, и наблюдала, как они проходят мимо. Фрейлины Екатерины Медичи. Тридцать самых красивых, самых грациозных и самых беспринципных женщин Франции.
Они скользили по коридорам, словно стайка райских птиц, выпорхнувших из золотой клетки. Их платья были сшиты так, чтобы открывать взору ровно столько обнаженной кожи, сколько требовалось для того, чтобы свести мужчину с ума, но не позволить ему утолить голод сразу. Их волосы благоухали фиалковым корнем и мускусом, а на губах, искусно тронутых кармином, играли обещания неземного блаженства.
Но я, выросшая среди этих разрисованных стен, видела их насквозь. За этой ослепительной красотой скрывалась ледяная, расчетливая пустота.
Взгляд мой выхватил из толпы Шарлотту де Сов.
Баронесса де Сов была жемчужиной материнского эскадрона. Нежная, с огромными, влажными глазами лани и пухлыми губами ребенка, она казалась воплощением невинности. Но в ее груди билось сердце опытной паучихи. Именно ее матушка бросила в постель моего мужа, Генриха Наваррского, чтобы держать беарнского медведя на коротком поводке. И именно ее она заставила соблазнить моего младшего брата, Франсуа Алансонского.
Шарлотта играла с ними обоими, стравливая принцев крови, заставляя их ревновать, ненавидеть друг друга и забывать о политических союзах. Я видела, как она улыбается мужчинам – покорно, жарко, обещая всё. А утром она так же покорно шла в кабинет королевы-матери, чтобы слово в слово пересказать всё, что эти глупцы шептали ей на ухо в пылу страсти.
Они не знают любви.
Я прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Любовь в моем понимании – это жертва. Это ангельский лик Жозефа де Ла Моля, готового пойти на дыбу, лишь бы не произнести мое имя. Любовь – это когда две души сливаются в единое целое на краю бездны, бросая вызов самому Дьяволу.
А эти бесшабашные, развратные красотки не имеют душ. В их мире не существует ни верности, ни самопожертвования. Ими правят лишь два господина: животная, слепая похоть и железная воля Екатерины Медичи.
Матушка выдрессировала их безупречно. Она научила их использовать стоны и поцелуи как отмычки к государственным тайнам. Их спальни – это не альковы страсти, это допросные камеры, где вместо пыточных инструментов используются шелковые простыни и обнаженные бедра. Они – идеальное оружие, не дающее осечек. Солдаты могут дрогнуть на поле боя, но фрейлина Екатерины никогда не дрогнет перед мужчиной.
«Какая низость, – думала я, глядя, как Шарлотта де Сов скрывается за дверью покоев моего брата. – Какая унизительная, грязная игра».
Они считают себя властительницами мужских сердец, но на самом деле они – самые жалкие рабыни в этом дворце. Их красота увянет, их тела рано или поздно наскучат королям и герцогам. И тогда матушка просто заменит их новыми, свежими куклами, а этих выбросит за ненадобностью, как изношенные перчатки.
Я отвернулась от коридора и медленно пошла в свои покои. Мой брак с Наваррским был политическим фарсом, но я никогда не позволю себе опуститься до уровня де Сов. Я – Маргарита де Валуа. Мое сердце может быть разбито, оно может истекать кровью, но я буду любить и ненавидеть по собственной воле. Я оставлю грязные интриги в постелях «Летучему эскадрону». Мое предназначение – не служить чужой воле, а выжить в этом змеином гнезде, сохранив хотя бы крупицу истинного величия.
глава двадцать вторая
Глава 22. Заговор «Недовольных»
Февраль принес на хвосте сырые, удушливые туманы, которые наползали с Сены и окутывали Лувр липким саваном. В Париже говорили, что это не просто туман, а дыхание мертвецов, которых так поспешно и небрежно закопали полгода назад. Отсыревшие стены дворца покрылись серой плесенью, а из каминов немилосердно несло копотью.
Но воздух Лувра был отравлен не дымом. Он звенел от заговоров.
Мой младший брат, Франсуа д’Алансон, напоминал мне в те дни мелкого лесного хорька, который тщетно пытается казаться матерым волком. Его лицо, обезображенное оспой, постоянно кривилось в нервной ухмылке, а пальцы судорожно теребили кружевной воротник камзола. После того как нашего среднего брата, Генриха Анжуйского, с почетом услали править Польшей, Франсуа возомнил, что путь к французскому престолу открыт. Карл IX угасал на глазах – его кашель становился все более глубоким, на ладонях после приступов оставалась густая, темная кровь, а рассудок короля окончательно погружался в сумерки.
Франсуа решил, что пришло его время. Он сколотил тайный союз, который назвали партией «Недовольных».
Это была безумная, пестрая и глубоко порочная компания. Католические дворяне, недовольные засильем итальянцев при дворе матушки, объединились с уцелевшими гугенотами, жаждущими мести и свободы вероисповедания. Мой муж, Генрих Наваррский, тоже вплёлся в эту сеть. На людях он по-прежнему истово крестился и заискивающе заглядывал в глаза королю, но по ночам в его комнатах за закрытыми ставнями шел совсем другой торг.
Тайные собрания проходили под покровительством Алансона в уединенных комнатах старого Лувра или в загородных резиденциях. Я присутствовала на них дважды – не потому, что Франсуа доверял мне, а потому, что Генриху Наваррскому нужен был мой острый ум, чтобы распознавать ловушки королевы-матери.
Я помню ту ночь в середине февраля. Мы собрались в полуподвальной зале Отеля-де-Бове. Горели всего три сальные свечи, коптили немилосердно, отчего лица заговорщиков казались уродливыми масками. За столом сидел Франсуа Алансонский, бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Рядом с ним – граф Аннибал де Коконнас, огромный, свирепый пьемонтец, бретер и наемник, чьи руки были по локоть в крови гугенотов во время Варфоломеевской ночи, но который теперь примкнул к мятежникам ради денег и славы. Мой муж Генрих сидел чуть поодаль, в тени, лениво вертя в руках пустой кубок.
И, конечно же, там был мой Жозеф. Мой Ла Моль.
Он стоял за стулом Франсуа, прямой, изящный, в своем неизменном черном бархате. Его бледное лицо в колеблющемся свете свечей казалось ликом святого, идущего на мученичество. На его груди, поверх рубашки, покоился тяжелый золотой ладанку – подарок, который я сделала ему в один из наших редких часов уединения.
– Все готово, – горячо шептал Франсуа, подаваясь вперед и пачкая манжеты в пролитом вине. – Егеря в Сен-Жерменском лесу на нашей стороне. В назначенный день мы устроим фальшивую охоту. Карл слишком слаб, он останется в замке. Мы поднимем верные полки, захватим Лувр, изолируем матушку и объявим меня регентом Франции до выздоровления короля. Или... – он запнулся, и на его губах появилась зловещая, трусливая улыбка, – до его кончины.
– А что будет с нами? – хрипло спросил Коконнас, поглаживая рукоять своего тяжелого палаша. – Гугеноты юга ждут сигнала. Нам нужны твердые гарантии, монсеньор. Деньги и города.
– Вы получите все! – Франсуа ударил ладонью по столу. – Свободу совести, права, должности. Ла Моль, подтверди им. Колиньи мертв, но новая Франция родится из наших рук.
Ла Моль сделал шаг вперед. Его темные глаза фанатика вспыхнули чистым, гибельным огнем. Он верил каждому слову этого ничтожества, моего брата.
– Мы поднимем Прованс и Лангедок, – его вибрирующий голос заставил мое сердце сжаться от невыносимой боли. – Люди устали от тирании флорентийки. Господь благословит наше оружие, потому что мы идем спасать невинных.
Какая глупость. Какое святое, самоубийственное безумие.
Я перевела взгляд на своего мужа. Генрих Наваррский по-прежнему молчал, но на его лице играла едва заметная, циничная усмешка. Он поймал мой взгляд, и в его глазах я прочитала то же самое, что знала сама: этот заговор обречен. Франсуа Алансонский – трус и ничтожество. Он раздаст клятвы, а при первом же шуме гвардейцев заползет под матушкину юбку. Наваррский участвовал в этом только для того, чтобы устроить суматоху и под шумок бежать из Парижа на свой родной юг. Ему было плевать на идеалы Ла Моля и на амбиции Франсуа.
Когда собрание закончилось, и заговорщики начали расходиться поодиночке, я задержалась в темном переходе. Ла Моль шел последним.
Я схватила его за рукав черного камзола и рывком увлекла в сырую нишу за тяжелой портьерой. Пахло плесенью и мышами.
– Жозеф... – я прижалась к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. – Умоляю тебя, остановись. Ты ходишь по краю пропасти.
Он обнял меня за талию, жестко, властно, но в его поцелуе, которым он накрыл мои губы в темноте, была какая-то обреченная, горячечная страсть.
– Марго, любовь моя, – прошептал он, отрываясь от моих губ и вдыхая аромат моих волос. – Мы победим. Франсуа обещал...
– Франсуа – предатель! – зашипела я, зажимая ему рот рукой. – Он сдаст тебя матушке при первой же опасности! Моя мать... Екатерина Медичи... ты думаешь, она ничего не знает? Ее шпионы повсюду. Мадам де Сов спит с моим мужем и докладывает матери о каждом его вздохе. Твой друг Коконнас болтлив в трактирах. Вы – покойники, Жозеф! Вы уже гниете, просто еще ходите по земле!
Ла Моль мягко перехватил мои запястья. В его глазах не было страха. Там была та пугающая, фанатичная решимость, которая бывает только у людей, готовых умереть за красивую идею.
– Если мне суждено умереть, Марго, я умру с твоим именем на губах, – тихо и веско произнес он. – Но бежать я не стану. За мной идут люди. Честь Ла Молей не продается и не покупается.
Он снова прижал меня к себе, и его губы нашли мою шею, обжигая нежную кожу. Его руки скользнули под мой плащ, сминая плотный шелк платья, прижимая мое бедро к своему. В этом объятии посреди грязного, сырого подвала было столько невыносимой, отчаянной эротики, замешанной на запахе близкой смерти, что у меня подкосились колени. Я ответила на его поцелуй со всей яростью своего отчаяния, кусая его губы, пытаясь запечатлеть себя в его памяти навсегда.
– Иди, – прошептала я, отталкивая его, когда в конце коридора послышался шаркающий шаг ночного сторожа. – Иди, мой безумный ангел. Но помни: если они тебя схватят, я переверну всё королевство, но не дам им тебя сломать.
Он скрылся в тумане, растворившись как призрак.
Я осталась стоять одна в темной нише. Мои пальцы коснулись губ – они горели и были влажными от его поцелуя. Заговор «Недовольных» сплетался всё туже, но я уже видела, как над головами этих благородных глупцов заносится тяжелый, ржавый топор королевского палача. Игра переходила в свою самую кровавую, финальную стадию.
глава двадцать третья
Глава 23. Предательство
Весна 1574 года вползала в Сен-Жермен-ан-Ле, куда переехал умирающий двор Карла IX, вместе с трупным запахом и сырыми, удушливыми туманами. Замок, окруженный вековыми лесами, казался не королевской резиденцией, а гигантским, богато украшенным склепом. Карл угасал мучительно: кожа его истончилась, став почти прозрачной, а сквозь поры проступала кровавая роса, пачкавшая белоснежное белье. По ночам его безумные крики разрывали тишину коридоров – ему чудились призраки гугенотов, всплывающие из Сены.
Но для заговорщиков его агония была сигналом. Все было готово к побегу и мятежу. День охоты должен был стать днем триумфа «Недовольных».
Я не находила себе места. Мое тело, истосковавшееся по Жозефу, горело в лихорадочном ожидании, но интуиция – этот страшный дар, унаследованный от флорентийской матери – кричала об опасности. В воздухе замка пахло не весенней свежестью, а затаенной, змеиной радостью Екатерины Медичи.
Все рухнуло в один миг, душным апрельским вечером.
Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука распахнулась, и на пороге возник мой младший брат, Франсуа д’Алансон. На нем не было лица. Его оспенная кожа стала серой, как зола, губы мелко дрожали, а глаза безумно бегали из стороны в сторону. Он походил на пойманную в силки крысу.
– Все кончено, Марго... все кончено! – запричитал он, бросаясь ко мне и хватая своими липкими от пота пальцами за рукава платья. – Матушка... она всё знает! Рене... этот проклятый парфюмер, нашел у Ла Моля восковую фигурку короля, проткнутую иглами! Это колдовство! Это измена!
Внутри меня все обрушилось в темную, ледяную бездну. Восковая фигурка... Я вспомнила, как Жозеф, ослепленный своей фанатичной верой и отчаянием, заговаривал какую-то нелепую безделушку «на любовь и верность короля к Алансону». Для него это было невинным провансальским суеверием, но в руках моей матери это превращалось в неопровержимое доказательство заговора и покушения на жизнь монарха с помощью черной магии.
– Франсуа, успокойся, – я с силой встряхнула его за плечи, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Где Жозеф? Где Наваррский? Что ты сделал?
Брат поднял на меня взгляд, и в его глазах я прочитала такую бездонную, животную трусость, что мне захотелось ударить его по лицу.
– Я... я должен был спастись, Марго! – заикаясь, выплюнул это ничтожество. – Матушка вызвала меня в свой кабинет. Там стояли швейцарцы с обнаженными мечами. Она держала в руках эту фигурку и улыбалась... Боже, как она улыбалась! Она сказала, что если я не назову имена всех заговорщиков, завтра мою голову выставят на воротах Лувра. Я... я рассказал всё.
– Всё? – мой голос сорвался на свистящий хрип. – Ты сдал Ла Моля? Своего фаворита? Человека, который верил тебе как богу?!
– У меня не было выбора! – завизжал Франсуа, пятясь к двери. – Он гугенот, его все равно бы убили! Я спас Наваррского, я сказал, что Генриха втянули силой... Но Ла Моль и Коконнас... они должны заплатить за всё. Гвардейцы уже идут за ними!
Он развернулся и трусливо выбежал вон, оставив меня одну в пустой комнате.
– Тварь! Ничтожество! – закричала я вслед, но стены замка лишь глухо отозвались на мой крик.
Страх за Жозефа ударил по нервам раскаленным железом. Я сбросила тяжелые туфли и в одних чулках, накинув на плечи темный плащ, бросилась бежать по бесконечным переходам замка. Я должна была предупредить его, спрятать, спасти от лап матушкиных мясников. Мое сердце колотилось так, словно готово было пробить ребра.
Но я опоздала.
Когда я выбежала в Большую галерею, ведущую к покоям Алансона, путь мне преградил двойной кордон королевских гвардейцев. В воздухе пахло пороховым дымом, факелы чадили, отбрасывая на стены зловещие, уродливые тени.
Посреди галереи, окруженный швейцарцами, стоял Жозеф.
Его черный бархатный камзол был разорван на плече, роскошные смоляные волосы спутались и падали на лоб. На его бледной щеке багровела свежая ссадина, из которой сочилась тонкая струйка крови, стекая к подбородку. Его руки уже были стянуты за спиной грубыми пеньковыми веревками, въедавшимися в кожу до белизны костяшек. Рядом с ним, неистово ругаясь на пьемонтском диалекте и пытаясь брыкаться, стоял огромный Аннибал де Коконнас, которого гвардейцы удерживали вчетвером.
Но Ла Моль не сопротивлялся. Он стоял прямо, с высоко поднятой головой, и в его облике было столько трагического, царственного величия, что гвардейцы казались рядом с ним безродными псами.
В этот момент он повернул голову и увидел меня.
Наши взгляды встретились сквозь лес пик и алебард. В его огромных темных глазах не было ни страха, ни упрека, ни отчаяния. Там полыхал всё тот же чистый, фанатичный огонь обожания, с которым он впервые посмотрел на меня на балу. Он смотрел на меня так, словно я была не принцессой, бессильной помочь ему, а Пресвятой Девой, явившейся ему перед казнью.
Жозеф едва заметно улыбнулся своими окровавленными губами. Он шевельнул плечом, и я увидела, что из-под разорванного ворота его рубашки по-прежнему поблескивает золотой ладанку – мой подарок. Он сохранил его. Спас от грязных рук стражников.
– Маргарита... – беззвучно, одними губами произнес он мое имя.
– Назад, Ваше Высочество! – капитан гвардейцев де Нансэ бесцеремонно выставил передо мной руку, преграждая путь. – Приказ королевы-матери. Государственные преступники отправляются в Париж, в Консьержери. Не вмешивайтесь.
– Жозеф! – закричала я, пытаясь прорваться сквозь стальные кирасы швейцарцев. – Жозеф, я спасу тебя! Я пойду к королю! Я найду способ!
Гвардейцы грубо толкнули его в спину древками алебард, заставляя двигаться к выходу. Коконнас завыл, как раненый вепрь, а Ла Моль шел ровно, не оборачиваясь, унося с собой мою душу, мою страсть и последние остатки тепла, которые еще сохранялись в моем сердце.
Я осталась стоять на скользком полу галереи, тяжело дыша, впиваясь ногтями в ладони до крови. Из темного угла, шурша черным шелком, медленно выползла Екатерина Медичи. Она остановилась рядом со мной, перебирая свои вечные костяные четки. От нее пахло ладаном и засахаренными фиалками – запахом неотвратимой, расчетливой смерти.
– Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, – тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. – Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.
Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.
– Если вы убьете его, мадам, – прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, – я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.
Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.
– Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.
Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.
