Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
глава пятая
Глава 5. Удар хлыста
Утро после моей первой ночи любви казалось мне самым ослепительным утром во всей истории Франции. Я проснулась в своей постели – под утро Жилонна, трясясь от страха, тайком провела меня обратно в мои покои. Мое тело гудело от сладкой усталости, мышцы тянуло, а между ног еще сохранялось влажное, тягучее тепло, хранившее память о Генрихе.
Я стояла перед зеркалом, пока камеристки одевали меня в великолепное платье из нежно-голубого лионского шелка. Ткань струилась по моему телу, словно вода. Я смотрела в свое отражение и видела совершенно другую женщину. В моих глазах больше не было той пугливой настороженности. Там плясали золотые искры торжества. Я обманула саму Екатерину Медичи. Я отдала себя тому, кого выбрала сама. Какая же я была глупая, самонадеянная девчонка. Врядли я понимала, что во дворце Валуа у каждой тени есть глаза, а у каждого вздоха – цена. И платить по счетам мне предстояло немедленно.
Едва Жилонна успела заколоть последнюю шпильку в моей высокой прическе, как дверь покоев с грохотом распахнулась. На пороге стоял капитан швейцарской гвардии де Нансэ. Его лицо было бледным и напряженным.
– Ваше Высочество, – коротко поклонился он, не смея поднять на меня глаз. – Король требует вас к себе. Немедленно.
Мое сердце пропустило удар, но я заставила себя улыбнуться.
– Я как раз собиралась засвидетельствовать свое почтение государю-брату.
Я шла по коридорам Лувра, и с каждым шагом мое напускное спокойствие таяло. Воздух казался густым, как кисель. Придворные, попадавшиеся мне на встречу, почему-то поспешно отводили взгляды и вжимались в стены. Предчувствие надвигающейся катастрофы холодными пальцами сжало мое горло.
Покои Карла IX располагались на втором этаже. Когда де Нансэ распахнул передо мной тяжелые двустворчатые двери, в нос сразу ударил резкий, тошнотворный запах кислого вина, псины и не мытого человеческого тела. Карл не любил мыться.
Я шагнула внутрь. Кабинет был полутемным, окна задернуты тяжелыми портьерами. Посреди комнаты, сгорбившись, как огромный стервятник, расхаживал мой брат-король. Его глаза воспалились, волосы были всклокочены, а на губах пузырилась белая пена. В углу, небрежно прислонившись к каминной полке, стоял мой другой брат – Генрих, герцог Анжуйский. Он медленно очищал апельсин серебряным ножичком. На его красивом, женоподобном лице играла тонкая, садистская улыбка.
Я поняла все еще до того, как Карл открыл рот. Они знали.
– Ваше Величест… – начала я, опускаясь в глубоком реверансе.
– ШЛЮХА!
Рев Карла был таким страшным, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка. Он бросился ко мне с грацией бешеного волка. Я не успела даже выпрямиться. Его тяжелый кулак, на котором блестел массивный перстень с печаткой, врезался мне прямо в лицо.
Голова мотнулась назад. Я почувствовала, как во рту лопнула кожа, и горячая, соленая кровь мгновенно заполнила горло. Удар был такой силы, что я отлетела на несколько шагов и тяжело рухнула на натертый паркет. Мое изысканное голубое платье взметнулось облаком шелка.
– Лотарингская подстилка! – визжал Карл, брызгая слюной. Он подскочил ко мне и с размаху ударил тяжелым охотничьим сапогом в живот.
Я задохнулась. Боль была парализующей, ослепляющей. Я скорчилась на полу, пытаясь вдохнуть воздух, но легкие отказывались работать.
– Вы только посмотрите на эту гордость династии Валуа, – лениво, словно комментируя театральную постановку, протянул из угла герцог Анжуйский. Он бросил кожуру апельсина в камин. – Наша маленькая сестренка раздвигает ноги перед Гизом на грязных пыльных коврах, как последняя рыночная девка. А ведь мы так заботились о ее добродетели.
– Я убью тебя! – Карл схватил меня за волосы, безжалостно вырывая шпильки, и вздернул на колени. Мои глаза слезились от боли, кровь из разбитой губы капала на голубой шелк на груди, оставляя на нем уродливые багровые пятна. – Ты хотела отдать ему Францию?! Хотела, что бы этот белобрысый ублюдок смеялся надо мной, сидя в моей же спальне?!
– Сир… пустите… – прохрипела я, сплевывая кровь. – Ни кто… ни кто не предавал вас…
– Лжешь! – взревел король.
Его свободная рука взметнулась вверх, и звонкая пощечина снова отбросила меня на пол. Я попыталась отползти, инстинктивно закрывая голову руками, но Карл обезумел от ярости. Он набросился на меня, пиная ногами, нанося удары куда попало – по спине, по бедрам, по плечам.
Сквозь гул в ушах я слышала треск рвущейся ткани. Мой прекрасный голубой шелк лопался под его сапогами. Корсет треснул, впиваясь китовым усом в ребра.
– Бейте ее, сир, бейте, – ядовито подзадоривал Анжуйский, подходя ближе. Он изящным движением носка своего сапога ударил меня под ребра. – Из нее нужно выбить эту лотарингскую дурь. Матушка будет очень расстроена, если узнает, что товар попорчен до брачной ночи.
Животный ужас сковал меня. Они действительно могли забить меня до смерти прямо здесь, на этом красивом паркете, под равнодушными взглядами нарисованных на гобеленах античных богов. И ни кто бы не посмел вмешаться. Я закричала – долго, протяжно, срывая голос.
Карл тяжело дышал. Он остановился, глядя на свои руки, перепачканные моей кровью. Безумие в его желтоватых глазах начало медленно сменяться каким-то тупым, животным испугом перед тем, что он наделал.
Он попятился назад, вытирая окровавленные руки о свой камзол.
– Заприте ее, – прохрипел король, отворачиваясь. Его трясло. – Заприте эту суку в ее покоях. И если она попытается хоть с кем-то заговорить, я лично вырежу ей язык.
Анжуйский холодно посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли жалости – только брезгливое удовлетворение. Он развернулся и вышел следом за братом. Двери с грохотом закрылись.
Я осталась одна, лежа на полу в луже собственной крови и обрывках голубого шелка. Все мое тело было одним сплошным, пульсирующим комком боли. Я попыталась пошевелиться, но острая боль в ребрах заставила меня тихо заскулить. Я прижала дрожащую, перепачканную кровью руку к животу.
В то утро на полу королевского кабинета умерла последняя частица моей юношеской наивности. Они хотели сломать меня. Выбить из меня любовь и непокорность сапогами и кулаками. Но они не понимали одного: железо, когда по нему бьют тяжелым молотом на наковальне, не ломается. Оно закаляется.
Я медленно, стиснув зубы, опираясь на ободранные в кровь ладони, заставила себя подняться на четвереньки. Мои волосы спутанной, окровавленной гривой падали на лицо. Я слизала с разбитой губы густую, железистую кровь. Она была теплой.
– Я не прощу, – прошептала я пустому кабинету, и мой голос, несмотря на хрип, звучал тверже камня. – Никогда....ублюдки....
Я знала, что Гиз не придет меня спасать. Он умен, он не станет рисковать своей головой ради избитой принцессы, когда против него весь двор. Я была совершенно одна в этом замке из яда и кинжалов. И теперь я должна была научиться бить в ответ. Не кулаками. А так, как учила мать – улыбаясь и подмешивая яд в сладкое вино.
Я подтянула к груди разорванные края лифа, скрывая обнажившуюся грудь, и, шатаясь, побрела к дверям. Моя спина была прямой. Принцессы не ползают перед палачами.
Глава шестая
Глава 6. Разлука
Синяки сходят долго. Сначала они наливаются густым, гнилостно-сливовым цветом, затем начинают цвести по краям уродливой зеленоватой желтизной, и лишь потом медленно растворяются, оставляя после себя лишь фантомную боль при резком вдохе. Но душевные раны гниют иначе. Они не меняют цвет. Они просто покрываются тонкой коркой льда, под которой навсегда остается пульсирующая темнота.
Я провела в своих покоях две недели. Король сдержал слово: у моих дверей круглосуточно дежурили два алебардиста из швейцарской гвардии, ни кого не впуская и не выпуская. Моим единственным обществом была верная Жилонна, которая, глотая слезы, втирала в мои отбитые ребра и спину едкие мази из арники и гусиного жира.
В первые дни я лежала в горячечном бреду. Мое тело горело, губы потрескались. Сквозь липкую пелену жара я все ждала, что дверь с грохотом распахнется, и на пороге появится он – мой златоволосый бог, Генрих де Гиз. Я представляла, как он прорубит себе путь сквозь охрану, подхватит меня на руки и увезет далеко от этого проклятого дворца, пахнущего кровью и страхом. Я была наивной, начитавшейся рыцарских романов дурочкой. Вряд ли я тогда понимала, что в большой политике рыцарей не бывает. Бывают только выжившие и мертвецы.
На пятый день жар спал. Я сидела в кресле у окна, кутаясь в теплую шаль, и смотрела на серый, моросящий парижский дождь. Жилонна вошла в комнату с подносом, на котором стояла тарелка ненавистного мне жидкого бульона. Ее глаза были красными и опухшими.
– Говори, – хрипло приказала я. Мой голос все еще срывался после того, как Карл едва не выбил из меня дух.
– Ваше Высочество… – Жилонна поставила поднос на стол и упала на колени, пряча лицо в складках моего платья. – Простите меня, мадам…
– Что случилось? Говори немедленно! – я дернула ее за плечо, и боль в ребрах отозвалась острой вспышкой.
– Герцог де Гиз… он покинул двор, мадам. Король грозился отрубить ему голову за связь с вами. И… чтобы доказать свою невиновность и отсутствие притязаний на вас, герцог… он женился.
Слова падали в тишину комнаты, как тяжелые камни в глубокий колодец.
– Женился? – мой голос прозвучал так бесцветно, словно принадлежал чужому человеку. – На ком?
– На Екатерине Клевской, мадам. Вчера утром. Венчание было тайным и очень поспешным. Они сразу же уехали в Лотарингию.
Я не закричала. Я не упала в обморок. Я просто сидела и смотрела на капли дождя, ползущие по мутному стеклу. Внутри меня что-то тихо и окончательно надломилось.
Он предал меня. Мой смелый, дерзкий лев, обещавший утопить Лувр в крови ради меня, трусливо поджал хвост при первой же угрозе. Он предпочел бросить меня на растерзание обезумевшему брату, а сам нашел спасение в чужой постели, прикрывшись юбками Екатерины Клевской.
– Выйди, Жилонна, – тихо сказала я.
– Но мадам…
– Пошла вон! – рявкнула я с такой яростью, что девушка пискнула и пулей вылетела за дверь.
Я осталась одна. Я встала, сбросила с плеч шаль и подошла к высокому венецианскому зеркалу. На меня смотрело привидение. Впалые щеки, огромные, лихорадочно блестящие глаза, запекшаяся ссадина на губе. На шее и ключицах, не скрытых вырезом простой сорочки, желтели уродливые пятна синяков.
Я вспомнила его горячие руки, сжимавшие эти самые плечи в пыльной шпалерной. Вспомнила его шепот: «Ты моя». Какая жалкая, пошлая ложь. Каждое его слово, каждый стон были лишь инструментом в игре, где я была даже не фигурой, а просто клеткой на шахматной доске.
Глубоко внизу живота, там, где еще недавно пульсировало горячее, сладкое чувство первой любви, начал зарождаться холод. Сначала это был легкий озноб, но с каждой секундой он креп, расползался по венам, замораживая кровь, выстужая сердце. Я смотрела в глаза своему отражению и видела, как в них умирает девочка Маргарита.
Я подняла руку и медленно провела пальцами по холодной поверхности зеркала, словно прощаясь с той слабой, доверчивой дурой, которой была еще неделю назад.
– Больше ни кто, – прошептала я отражению. – Больше ни кто и ни когда не увидит моих слез. Ни кто не узнает, что мне больно. Вы хотели получить куклу? Вы получите ледяную статую.
В тот день я начала создавать свою маску. Это был кропотливый труд. Я училась улыбаться так, чтобы улыбка не затрагивала глаз. Училась говорить ровным, мелодичным голосом, когда внутри все выло от ненависти. Я тренировалась часами, стоя перед зеркалом, добиваясь идеального, непроницаемого выражения лица. Я поняла, что моя красота – это не проклятие, как я думала раньше, а мое самое страшное оружие. Мой доспех.
Когда через полторы недели дверь моих покоев наконец открылась по приказу королевы-матери, и мне было дозволено спуститься к ужину, Лувр замер.
Я вошла в Большую залу не торопясь. На мне было платье из плотного черного бархата, расшитое серебряными нитями, скрывающее все еще не сошедшие синяки на теле. Мои волосы были убраны в строгую, сложную прическу, переплетенную жемчугом. Лицо было выбелено пудрой до мраморной бледности, а губы ярко накрашены кармином.
Придворные расступались передо мной, как перед призраком. В их глазах я читала жадное любопытство, смешанное с испугом. Они ждали увидеть сломленную, заплаканную жертву. Но на встречу им шла королева.
Я подошла к королевскому столу и опустилась в безупречном, грациозном реверансе.
– Ваше Величество, – мой голос прозвенел в абсолютной тишине залы, как удар серебряного колокольчика. – Мадам матушка.
Карл, все еще бледный и дерганный, отвел взгляд, судорожно комкая в руках салфетку. Он боялся меня. Боялся того неестественного спокойствия, которое от меня исходило. Екатерина Медичи же, напротив, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Она узнала в моем ледяном спокойствии свою собственную породу.
Я села за стол. Я пила вино, смеялась шуткам придворных поэтов, изящно поддерживала беседу с испанским послом. Мои движения были плавными, взгляд – призывным, но холодным, как лезвие стилета. Я чувствовала на себе сотни взглядов мужчин, которые мысленно уже срывали с меня это черное платье, но теперь я знала цену их желаниям.
Генрих де Гиз был далеко, наслаждаясь своей молодой женой и сохраненной жизнью. Я больше не злилась на него. Ненависть – слишком горячее чувство, а внутри меня остался только лед. Я стала неприступной крепостью, ключи от которой выбросила в Сену. Я была готова к новой игре. И в этой игре я больше не собиралась быть пешкой.
глава седьмая
Глава 7. Медведь из-за гор
В политике нет ни чего более отвратительного, чем вынужденные союзы. Это сродни тому, как если бы вас заставили лечь в одну постель с прокаженным, уверяя, что его язвы – это благословение господне. После бегства Гиза и моего перерождения в ледяную статую, я думала, что меня уже ни чем нельзя удивить или напугать. Я научилась смотреть на мужчин, как на марионеток, чьи ниточки можно дергать с помощью томного взгляда или случайно оброненного платка. Но я забыла, что главная кукловодка Франции – моя мать, Екатерина Медичи – играла в игру, масштаб которой я тогда врятли могла постичь.
Двор гудел, как растревоженный улей. Жара тем летом стояла невыносимая, густая и липкая, как патока. В коридорах Лувра пахло скисшим вином, потом и тяжелыми духами, которыми придворные пытались заглушить вонь немытых тел. Но сквозь эту привычную, удушливую атмосферу пробивался новый, электрический ток тревоги. Мы ждали еретиков.
Мать объявила о своем гениальном плане примирения враждующих сторон. Католики и гугеноты должны были забыть о реках пролитой крови, о сожженных деревнях и вспоротых животах младенцев. И залогом этого великого мира, белым голубем, которого выпускают над полем брани, должна была стать я. Маргарита де Валуа. Меня отдавали в жены Генриху де Бурбону, королю Наваррскому, предводителю протестантов.
Я помню день его прибытия во дворец. Королевская семья встречала делегацию гугенотов в Большой галерее. Мой брат Карл, издерганный, с лихорадочно блестящими глазами, то и дело теребил эфес своей шпаги, словно готовясь в любой момент начать резню. Анжуйский брезгливо морщил свой напудренный нос, прижимая к лицу кружевной платок, пропитанный мускусом. Я стояла рядом с матерью, прямая, как клинок, в глухом черном платье, расшитом мелким жемчугом, который походил на застывшие слезы. Мое лицо было непроницаемо.
Когда двери распахнулись, в галерею ворвался ветер, пахнущий пылью, конской сбруей и долгой дорогой. И вместе с ним вошли они.
Свита Наваррского выглядела так, словно стая черных, облезлых воронов приземлилась посреди павлиньего двора. На них не было ни шелка, ни бархата, ни золотого шитья. Только сукно, потертая кожа, тяжелые дорожные сапоги со шпорами и длинные, мрачные плащи. Лица этих людей, обожженные южным солнцем и иссеченные шрамами, были суровы и угрюмы. Они смотрели на нас, разряженных католиков, с не скрываемым презрением и фанатичной ненавистью.
Но мое внимание было приковано к их предводителю.
Генрих Наваррский. Мой будущий муж. Я смотрела на него, и ледяная маска на моем лице едва не треснула от брезгливого изумления.
Я ожидала увидеть короля. Пусть еретика, пусть мятежника, но человека королевской крови. Вместо этого к нам шел какой-то неотесанный гасконский разбойник. Он был среднего роста, жилистый и невероятно подвижный, словно дикий кот. Его черные, жесткие волосы были всклокочены, а борода топорщилась в разные стороны, как куст чертополоха. Одет он был в потертый кожаный колет, на котором явственно виднелись застарелые пятна от вина и, кажется, крови.
Но хуже всего был запах. Когда он приблизился к возвышению, где стояли мы, в нос мне ударила такая густая, сшибающая с ног вонь, что я невольно задержала дыхание. От него несло конским потом, немытым мужским телом, дешевым кислым вином и застарелым чесноком. Этот чесночный дух был настолько сильным, что, казалось, разъедал глаза. Медведь, спустившийся с Пиренейских гор, чтобы осквернить своими грязными лапами мраморные полы Лувра.
– Ваше Величество, – он поклонился Карлу. Его движения были угловатыми, лишенными всякого изящества, но в них чуствовалась скрытая, опасная пружина. Голос его оказался хриплым, с сильным, режущим слух южным акцентом.
Мать выступила вперед, растянув губы в своей знаменитой, змеиной улыбке, от которой у придворных стыла кровь.
– Сын мой, – пропела она, протягивая ему свои пухлые руки. – Мы счастливы приветствовать вас в Париже. Позвольте представить вам вашу невесту. Мою драгоценную дочь, Маргариту.
Наваррский повернулся ко мне. Я смотрела прямо на него, не опуская глаз, как того требовал этикет стыдливой девственницы. В моем взгляде был арктический холод.
Он подошел ближе. Его тяжелый, звериный запах окутал меня, заставляя внутренности сжаться от тошноты. Он посмотрел на мое лицо, выбеленное пудрой, затем его взгляд скользнул ниже. Без всякого стеснения, с откровенной, грубой похотью деревенского мужлана, выбирающего кобылу на ярмарке, он уставился на мою грудь.
В его глазах – темных, хитрых и невероятно живых – вспыхнул плотоядный огонек.
– Мадам, – он попытался изящно взять мою руку, но его пальцы, шершавые, как кора дуба, лишь неуклюже царапнули мою нежную кожу. Его губы, влажные и горячие, прижались к моему запястью, оставив на нем влажный след и резкий запах лука. – Слухи о вашей красоте не лгали. Вы – настоящий бриллиант. Я буду счастлив приколоть его к своей шляпе.
Какая пошлость. Какая невыносимая, вульгарная наглость.
– Боюсь, сир, этот бриллиант слишком тяжел для вашей шляпы, – мой голос был тихим, но он резал, как стекло. Я медленно, с подчеркнутой брезгливостью, выдернула свою руку из его пальцев. – Вы рискуете свернуть себе шею.
В галерее повисла мертвая тишина. Придворные затаили дыхание. Карл дернулся, рука матери впилась в мой локоть с такой силой, что я едва не вскрикнула. Но Наваррский не смутился. Он вдруг запрокинул голову и расхохотался. Это был громкий, лающий смех человека, который привык спать на голой земле и жрать мясо с ножа.
– Острая на язычек! – весело воскликнул он, сверкнув белыми, на удивление крепкими зубами. – Мне нравятся норовистые кобылицы, мадам. Их интереснее объезжать.
Меня обдало жаром от не нависти и стыда. Я, принцесса крови, ради которой лучшие поэты слагали сонеты, стояла сдесь и выслушивала сальности от пропахшего чесноком еретика, пока моя семья молчаливо продавала меня ему.
Вечером того же дня я сидела в своих покоях, не позволяя Жилонне даже приблизиться ко мне. Я яростно терла запястье куском мыла с ароматом лаванды, пытаясь смыть с кожи прикосновение его губ. Но мне казалось, что запах этого горного медведя въелся мне прямо в поры, отравил мою кровь.
– Выйдешь за него, – голос матери, внезапно появившейся в моих покоях, заставил меня вздрогнуть. Она стояла в дверях, огромная и черная, как сама судьба.
– Мадам… он же животное, – прошептала я, бросая полотенце. – Он смердит. У него грязь под ногтями. Он смотрит на меня, как на кусок мяса.
– Какое мне дело до его ногтей, дура! – зашипела Екатерина, подходя ближе. Ее глаза сузились, превратившись в две черные щели. – Ты думаешь, я отдаю тебя ему ради твоего удовольствия? Ты – наживка. Кусок свежего, кровоточащего мяса на крючке, который я забрасываю в мутную воду.
Она схватила меня за подбородок своими пухлыми, властными пальцами, заставляя посмотреть ей прямо в глаза.
– Все эти гугеноты, эти напыщенные индюки, приехали в Париж на вашу свадьбу. Они слетелись сюда, как мухи на мед. И когда они все соберутся в одном месте, расслабленные и пьяные… – она не договорила, но ее плотоядная улыбка сказала больше любых слов.
Внутри меня все похолодело. Я вдруг поняла весь масштаб ее дьявольского замысла. Свадьба. Праздник примирения. Ловушка захлопнется, когда жертвы будут пить вино за мое здоровье.
– Ты выйдешь за него, Марго, – тихо и веско повторила мать, отпуская мое лицо. – Ты ляжешь под этого смердящего медведя, раздвинешь ноги и будешь терпеть его чесночное дыхание. Потому что этого требует Франция. А если ты попытаешься взбрыкнуть… вспомни, что сделал с тобой Карл. Мой гнев будет в тысячу раз страшнее.
Она развернулась и тяжело поплыла к выходу, оставив меня одну в полумраке комнаты.
Я подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе Лувра, горели факелы. Там, горланя какие-то свои дикие, неотесанные песни, пили вино люди Наваррского. Они не знали, что уже мертвы. Что этот дворец станет их огромным, роскошным склепом.
И я, Маргарита де Валуа, буду той приманкой, из за которой они все погибнут. Я опустила голову на холодное стекло и впервые за долгое время почуствовала, как по щеке катится одинокая, обжигающая слеза. Не от жалости к еретикам. А от того, что я осознала свою истинную цену в этом проклятом замке из пепла и роз. Я была всего лишь красивым куском мяса на алтаре большой политики. И мне предстояло венчаться со смертью.
