Текст книги "Марго-королева любви (СИ)"
Автор книги: Алексей Фирсов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
глава четырнадцатая
Глава 14. Залитая кровью постель
Слова де Нансэ повисли в спертом, пропитанном железистым смрадом воздухе спальни. «Отстранитесь, мадам. Я должен прикончить этого пса».
Время остановилось. Я видела, как тяжело вздымается грудь капитана гвардейцев в помятой, забрызганной чужими мозгами кирасе. Видела, как мерцает в неверном свете свечей широкое лезвие алебарды, с которого на мой начищенный паркет с гулким стуком падали тяжелые, черные капли. И я чувствовала Гастона де Лерана.
Он лежал на мне, вдавливая меня в пуховики. Его лицо было зарыто в изгиб моей шеи, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ключицу. Его руки – сильные мужские руки, еще вчера сжимавшие эфес изящной дуэльной шпаги – теперь судорожно, до синяков, сжимали мои бедра сквозь влажную ткань. Тонкий батист моей ночной сорочки, насквозь пропитанный его кровью, стал прозрачным и прилип к телу, как вторая кожа. Мои груди, тяжело вздымающиеся от ужаса, с набухшими, отвердевшими сосками, были выставлены на всеобщее обозрение, измазанные багровыми разводами.
Мы сплелись на этой залитой кровью постели в позе, которая при других обстоятельствах показалась бы верхом разврата. Его кровь, густая и липкая, заливалась мне между ног, склеивая волосы, пачкая белоснежные шелковые простыни. Это было не мыслимо. Это было омерзительно. И это было пугающе интимно.
– Вы оглохли, мадам? – де Нансэ сделал еще один шаг. Его сапог чавкнул по луже крови на полу. – Приказ короля Карла! Ни кого не оставлять в живых! Отойдите, или мои люди проткнут его прямо сквозь вас!
Один из швейцарцев, гигант с тупым, налитым кровью лицом и рыбьими глазами, опустил алебарду, нацелив острие прямо в спину Лерана. А значит, и в мою грудь.
В этот миг страх, который до этого парализовывал меня, превратился во что-то другое. Внутри меня словно лопнула какая-то струна, и из образовавшейся пустоты хлынула ледяная, кристально чистая ярость. Это была не девичья истерика. Это проснулась кровь Валуа. Кровь королей, которые привыкли, что перед ними падают ниц, а не угрожают грязными железками в их собственных спальнях.
Эти простолюдины, эти мясники, воняющие потом и дешевым вином, посмели ворваться в мою святая святых. Посмели указывать мне, дочери Франции!
Я не отстранилась. Наоборот. Я инстинктивно обхватила Лерана обеими руками, прижимая его истекающее кровью, дрожащее тело к своей обнаженной груди, словно защищая своего любовника.
Я приподнялась на подушках, не обращая внимания на то, что моя разорванная, насквозь мокрая сорочка сползла с плеч. Мои волосы, растрепанные и слипшиеся от крови, падали на лицо. Я посмотрела на де Нансэ. В моем взгляде был такой концентрированный, смертельный холод, что капитан невольно запнулся.
– Пошел вон, – мой голос прозвучал тихо, но он хлестнул по гвардейцам, как удар бича. – Пошел вон из моей спальни, животное.
Де Нансэ побледнел под слоем копоти на лице.
– Мадам, вы не понимаете... Это гугенот. Он...
– Сдесь нет гугенотов! – закричала я, и мой голос сорвался на пронзительный, властный визг. – Сдесь есть только Маргарита де Валуа, королева Наваррская! И вы, грязные свиньи, ворвались в мои покои! Вы смеете угрожать мне оружием?! Вы смеете пачкать мой пол?!
Я смотрела на швейцарца с занесенной алебардой.
– Давай! – ядовито выплюнула я, выгибая спину так, чтобы Леран оказался прикрыт моим телом. – Бей! Проткни меня насквозь! Но я клянусь тебе, ублюдок, если на моем теле появится хоть царапина, завтра моя мать прикажет содрать с тебя кожу живьем! Тебя будут четвертовать на Гревской площади, и вороны будут клевать твои кишки! Бей!
Гвардеец опустил глаза и попятился. Они были опьянены кровью, но убить принцессу... на это у них не хватало духу. Магия королевской крови, даже смешанной с грязью и потом, все еще действовала.
Де Нансэ заметался. Он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, но перед ним стояла разъяренная полуголая фурия, испачканная кровью и не скрывающая своего тела. Моя нагота, моя ярость и эта жуткая, кровавая постель лишили его воли.
– Ваше Величество... я... я должен доложить королю Карлу, – пробормотал он, отступая к развороченной двери.
– Докладывай кому хочешь! – прошипела я. – А теперь убирайтесь. И поставьте охрану у моих дверей. Если сюда войдет еще хоть один человек с оружием, я лично перережу ему глотку!
Де Нансэ неуклюже поклонился, схватил за плечо тупого швейцарца и вытолкал его в коридор. Остальные выскользнули следом. Я услышала, как снаружи кто-то придвинул к разбитой двери тяжелый дубовый сундук.
В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Лерана и воем Жилонны, которая все еще сидела под столом, зажав уши.
Я тяжело откинулась на подушки. Мои силы иссякли. Меня начало трясти так, что зубы стучали друг о друга. Я только что бросила вызов бойне. Я спасла человека, рискуя быть насаженной на пику. Зачем? Из жалости? Или просто из отчаянного желания доказать матери, что я больше не безмолвная пешка?
– Мадам... – едва слышно прошептал Леран. Его пальцы, цеплявшиеся за мои бедра, разжались. Голова безвольно скатилась с моего плеча на подушку. Он потерял сознание.
– Жилонна! – рявкнула я, сбрасывая с себя оцепенение. – Вылезай из-под стола, дура! Неси воду, много воды! И чистые простыни! Рви их на бинты!
Камеристка, всхлипывая, бросилась исполнять приказ.
Я попыталась спихнуть с себя тяжелое тело Лерана, но он был как тряпичная кукла. Я с трудом перекатила его на спину. Зрелище было ужасным. Правое плечо было разрублено почти до кости, ключица торчала белым осколком среди кровавого месива. Из неглубокой колотой раны на боку пульсирующими толчками вытекала темная венозная кровь.
Я сбросила с себя то, что осталось от моей ночной сорочки. Оставшись совершенно голой, не обращая внимания на Жилонну, я схватила кувшин с ледяной водой и плеснула прямо на раны гугенота, смывая грязь и запекшиеся сгустки.
Леран застонал в беспамятстве.
– Потерпите, сударь, потерпите, – бормотала я, скорее успокаивая себя, чем его.
Я взяла батистовую рубашку и начала промокать его грудь. Его кожа под слоем пота и крови была горячей, гладкой, с красивым рельефом мышц. Даже сейчас, находясь на краю гибели, он был дьявольски красив. Эта красота породила во мне странное, противоречивое чувство. Я промывала его раны, касаясь его груди, его живота, и мои пальцы скользили по влажной коже. В этом было что-то порочное. Я спасала его жизнь, но одновременно изучала его тело, словно присваивая его себе.
Он был моим трофеем. Единственным человеком в Лувре, которого я отвоевала у Смерти в эту ночь.
Мы с Жилонной туго перетянули ему плечо и бок полосами, разорванными из моих лучших шелковых простыней. Кровотечение замедлилось, хотя он оставался пугающе бледным.
Я приказала камеристке принести мне другую сорочку и таз с теплой водой. Я стояла посреди разгромленной спальни и смывала с себя его кровь. Губка скользила по моей груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом. Я мылась, а за окном продолжали кричать люди. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа все еще гудел, сводя с ума.
Где сейчас мой муж? Жив ли он? Или его тоже зарубили где-то в коридорах? Странно, но мне было все равно. Мой мир сузился до размеров этой комнаты, где на моей кровати, вдыхая запах моих духов, лежал спасенный мной мужчина.
Я оделась, накинув поверх чистой сорочки тяжелый утренний капот, и села в кресло рядом с кроватью. Гастон де Леран дышал неровно, его грудь вздымалась под шелковыми бинтами. Я смотрела на его спокойное, бледное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щеки.
Он не был моей первой любовью. Вряд ли он вообще станет моим любовником – если выживет. Но в ту ночь, когда Париж захлебывался в крови гугенотов, а Сена окрасилась в багровый цвет, этот израненный юноша стал для меня символом моего собственного воскрешения. Екатерина Медичи хотела сделать меня соучастницей резни. А я стала спасительницей.
Я потянулась и нежно убрала прилипшую ко лбу прядь его волос. Мои пальцы, еще недавно дрожавшие от страха, теперь были твердыми. Королева Марго родилась в пыльной шпалерной, но боевое крещение она приняла здесь, на этой залитой кровью постели. И теперь я была готова к войне. Ко всем войнам, которые приготовил для меня этот жестокий мир.
глава пятнадцатая
Глава 14. Утро мертвецов
Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук – монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.
Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.
Я должна была узнать, жив ли мой муж.
Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.
Я приказала Жилонне принести мне самое простое, темное платье из плотной шерсти. Ни каких корсетов, ни каких фижм и кружев. Я не собиралась красоваться перед мертвецами. Обув мягкие кожаные туфли, я велела камеристке запереть дверь за мной изнутри и ни кому не открывать, пока я не вернусь.
Отодвинув тяжелый сундук, я шагнула за порог.
Воздух в коридорах Лувра был спертым, тяжелым. Он пах медью, пороховой гарью, пробитыми кишками и экскрементами – смерть всегда сопровождается потерей контроля над телом. Я сделала несколько шагов и едва не упала. Пол, великолепный натертый воском паркет, которым так гордился мой брат, был скользким.
Я опустила взгляд. Весь коридор был залит липкой, уже начавшей сворачиваться багровой жижей.
Я шла, высоко приподняв подол своего платья, стараясь не наступать на тела. Их было десятки. Вчерашние блестящие кавалеры, с которыми я танцевала гальярду, теперь валялись, как разрубленные мясные туши. Вот барон де Пардайян. Его голова была почти отделена от туловища чудовищным ударом алебарды, а изящный шелковый колет превратился в кровавые лохмотья. А там, прислонившись к гобелену, изображающему триумф Дианы-охотницы, сидел мертвый граф де Ларошфуко. Его внутренности вывалились ему на колени, а на лице застыла маска невыразимого удивления.
Я шла по этому лабиринту смерти, и мое сердце превращалось в кусок льда. Я не плакала. Я не кричала. Я просто смотрела на то, во что превратилась блестящая династия Валуа. Мы стали династией мясников. Кажеться, сама Смерть поселилась в этих стенах, довольно потирая костлявые руки.
Потом говорили ,что на нижнем балконе стоял мой брат-король. Карл IX был в расстегнутом камзоле, его волосы слиплись от пота, а глаза выкатились из орбит, вращаясь в приступе абсолютного, клинического безумия. В руках он держал тяжелую охотничью аркебузу. Рядом суетился паж, заряжая второе ружье.
По реке, пытаясь спастись вплавь, барахтались несколько гугенотов.И он их отстреливал как фазанов.
Полная чушь! Мой трусливый братец отсиживался за юбкой нашей матери!
Где-то в этом залитом кровью дворце находился мой муж. Я должна была найти его раньше, чем Карлу придет в голову поохотиться на коронованного медведя.
Я бросилась к лестнице, ведущей в покои короля, интуитивно понимая, что пленники такого ранга могут быть только там. У дверей кабинета стоял двойной кордон швейцарцев. Они были перепачканы кровью с ног до головы, их глаза были стеклянными от усталости и убийств.
– Дорогу, – властно приказала я, не сбавляя шага.
Они попытались скрестить алебарды, но я, не раздумывая, ударила одного из них по плечу.
– Я королева Наваррская, свиньи! Прочь с дороги, если не хотите, чтобы я приказала отрубить вам руки!
Мой тон, ледяной и пронзительный, заставил их инстинктивно расступиться. Магия власти работала даже в аду.
Я толкнула тяжелые двери и ворвалась в кабинет.
Там пахло ненавистью и страхом. Карл IX, тяжело дыша сидел за столом, сжимая в руке обнаженный кинжал. В углу, как всегда неподвижная и спокойная, сидела Екатерина Медичи, медленно перебирая свои четки. А в центре комнаты стояли они.
Генрих Наваррский и его кузен, принц де Конде.
Они были без оружия. Камзол Генриха был порван, на скуле наливался огромный синяк, а руки были скручены за спиной грубой веревкой. Но он стоял прямо. От него несло тем самым кислым, тяжелым мужским потом, смешанным с запахом животного страха, но в его глазах не было покорности. Это был взгляд волка, попавшего в капкан, но готового перегрызть себе лапу.
Вокруг них полукольцом стояли гвардейцы с алебардами, нацеленными пленникам в грудь.
– Месса, смерть или Бастилия! – хрипло выкрикнул Карл, ударив кинжалом по столу так, что лезвие глубоко вошло в дуб. – Выбирайте, еретики! Я очищу Францию от вашей заразы!
– Я принц крови, сир! – горячо воскликнул Конде, пытаясь вырваться. – Вы не смеете убивать нас!
Генрих Наваррский молчал. Он судорожно сглотнул, желваки играли на его скулах. Он понимал, что слова здесь не помогут. Вряд ли безумец, стреляющий в людей из окна, способен внять голосу разума.
Карл вскочил, вырвал кинжал из стола и, спотыкаясь, подошел к Наваррскому. Он приставил острие кинжала к горлу моего мужа. На загорелой коже проступила капелька крови.
– Ты, лохматый пес! – прошипел король. – Ты думал, что заберешь мою сестру и половину королевства? Я выпотрошу тебя прямо сдесь!
Генрих не закрыл глаза. Он смотрел в безумные глаза Карла, и я увидела, как напряглись его мускулы, готовясь к последнему, смертельному броску.
Я не стала раздумывать. Я шагнула вперед, расталкивая гвардейцев.
– Оставьте его, сир!
Мой голос прозвенел под сводами кабинета. Карл вздрогнул и обернулся. Екатерина Медичи перестала перебирать четки, ее глаза-буравчики впились в меня.
Я подошла вплотную к Генриху, бесстрашно отводя алебарды гвардейцев руками. Мое темное платье пахло кровью Лерана, мои волосы были всклокочены.
– Убери оружие, брат, – я смотрела на Карла с холодным, уничтожающим презрением.
– Марго... – прохрипел Карл, его губы дрожали. – Отойди. Это еретик. Он должен умереть.
– Он мой муж! – отрезала я, вставая так, что бы заслонить Генриха. Я чувствовала спиной жар его тела, его сбитое дыхание. – Вы сами отдали меня ему вчера утром. Венчали нас перед лицом всего Парижа. А теперь хотите сделать меня вдовой, не дав даже сносить брачного платья?
– Он враг...
– Он король! – повысила я голос. – Если вы убьете его сейчас, скрученного, как вора, вся Европа назовет вас не справедливым государем, а подлым мясником. Вы думаете, убив его, вы решите проблему? Вы лишь сделаете из него мученика! И тогда на Наварру двинутся не гугеноты, а наемники Англии и Германии!
Карл заморгал, его безумие натолкнулось на мою ледяную, расчетливую логику. Он опустил кинжал, но его руки продолжали трястись.
Я повернулась к матери. Я знала, кто здесь принимает решения.
– Вы умны, мадам, – обратилась я к Екатерине Медичи, глядя прямо в ее черные глаза. – Вы знаете, что мертвый Наваррский – это символ для восстания. Живой Наваррский, перешедший в лоно католической церкви – это ваш триумф. Не ломайте свою же игру из за минутной прихоти.
В комнате повисла тяжелая тишина. Мать смотрела на меня долго, оценивающе. Она видела, что я изменилась. Что девчонка, дрожащая перед ней в слезах, умерла прошлой ночью, задохнувшись в крови. Перед ней стояла женщина, готовая торговаться за свою власть.
Уголки губ Екатерины чуть дрогнули.
– Опустите оружие, – тихо приказала она гвардейцам. Затем она посмотрела на Генриха. – Моя дочь права. Вы не стоите того, чтобы пачкать кровью королевские ковры. Но мессу вы отслужите. Или завтра же отправитесь в Бастилию, откуда живым еще ни кто не выходил.
Генрих Наваррский тяжело выдохнул. Он посмотрел на меня. В его глазах не было благодарности – только пронзительное, циничное понимание. Мы оба знали, что я спасла его не из милосердия. Я спасла свой собственный капитал.
– Я пойду к мессе, мадам, – хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.
Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.
Я развернулась и пошла к выходу, не кланяясь ни королю, ни матери. Мой муж пошел за мной. Утро мертвецов было в самом разгаре, но мы двое, живые и не навидящие этот дворец всем сердцем, только что начали свою собственную игру на выживание. И я была намерена выиграть эту партию, даже если бы мне пришлось идти по трупам до самого алтаря.
глава шестнадцатая
Глава 15. Союз во спасение
Мы шли по коридорам Лувра бок о бок. Вокруг нас все еще кипела суета смерти. Гвардейцы волокли трупы за ноги, оставляя на паркете широкие, влажные багровые полосы. Слуги с ведрами, полными песка и опилок, пытались засыпать самые большие лужи крови, но этот мокрый, железный запах, смешанный с запахом распоротых кишок, врятли можно было чем-то заглушить.
Генрих Наваррский шел молча. Его руки, освобожденные от веревок, все еще хранили красные борозды. Он тяжело припадал на одну ногу, но спину держал неестественно прямо. Я шла рядом, чувствуя, как подол моего шерстяного платья становится тяжелым и липким от крови, в которую я невольно наступала. Мы не смотрели друг на друга. Мы были как два выживших после кораблекрушения, которых выбросило на один враждебный берег.
Мои покои были разгромлены, там, одурманенный маком, лежал Леран, поэтому мы направились на половину Наваррского.
Когда мы вошли в его спальню, я невольно поморщилась. Сдесь прошел настоящий ураган. Сундуки были взломаны, одежда выброшена на пол, гобелены сорваны со стен – швейцарцы искали спрятавшихся еретиков и заодно мародерствовали. Но трупов сдесь не было. Только хаос и перевернутая мебель.
Генрих подошел к двери и сам, своими руками, задвинул тяжелый кованый засов. Звук падающего железа отрезал нас от обезумевшего дворца.
Мы остались одни.
Муж повернулся ко мне. Он тяжело дышал. Без своей вечной свиты, без этого напускного, шумного гасконского добродушия, он выглядел совершенно иначе. Маска неотесанного горного медведя, любителя сальных шуток и чеснока, сползла, обнажив истинное лицо. Передо мной стоял умный, расчетливый, бесконечно опасный хищник, загнанный в угол. Его темные глаза, обычно смеющиеся, сейчас были черными, как безлунная ночь.
Он подошел к серебряному тазу с водой, который мародеры почему-то не тронули, зачерпнул воду пригоршнями и начал жадно пить, проливая ее на разорванную на груди рубашку. Затем он плеснул водой себе в лицо, смывая пот и кровь от царапины на шее.
Вода в тазу мгновенно стала розовой.
Генрих вытер лицо краем сорванного гобелена и посмотрел на меня.
– Зачем вы это сделали, Марго? – его голос звучал тихо, без малейшего южного акцента. Это был голос образованного, циничного принца.
Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.
– Вы о чем, сир?
– Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, – он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. – В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?
Я подняла на него глаза. В этот момент между нами исчезли все титулы, все политесы. Осталась только голая, безжалостная правда.
– Гиз трус. Он предал меня при первой же угрозе, – ровным, ледяным тоном ответила я. – А что касается вас, Генрих… Вы стоите триста тысяч экю и корону Наварры. Если бы Карл перерезал вам глотку, я стала бы вдовой. Игрушкой. Мать заперла бы меня в монастыре или продала бы какому-нибудь немецкому принцу-импотенту. Живой вы нужны мне гораздо больше, чем мертвый. Вы – мой щит.
Он долго смотрел на меня. В его взгляде промелькнуло удивление, которое медленно сменилось мрачным, глубоким восхищением. Он вдруг усмехнулся – не широко и весело, а одними губами.
– Ваша матушка воспитала чудовище, Марго. Идеальное, прекрасное чудовище, – он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на разбросанную по полу одежду. Наши лица оказались на одном уровне. – Вы знаете, что нас ждет дальше?
– Вы пойдете к мессе, – сказала я, глядя прямо в его черные зрачки. – Вы отречетесь от своей веры. Вы будете стоять на коленях перед алтарем Нотр-Дам и причащаться католической облаткой, пока кровь ваших друзей будет течь по улицам Парижа.
– Да, – он даже не вздрогнул. – Я сделаю это. Иисус Наваррский простит мне эту ложь, потому что мертвые короли не выигрывают войн. Я стану самым усердным католиком при этом проклятом дворе. Я буду льстить вашему брату. Я буду целовать руки вашей матери. Я буду играть роль послушного щенка. Но мне нужна помощь.
Он протянул руку и легким, почти нежным движением коснулся моего колена сквозь плотную шерсть платья. Его пальцы были горячими.
– В этом дворце у меня больше нет никого. Мои люди гниют во дворе. Моя шпага сломана. Если мы хотим выжить, мы должны стать одним целым. Не в постели, мадам, – он скривил губы. – А сдесь. В этой змеиной яме. Вы знаете их слабости, вы знаете, как плетет свои сети Медичи. Вы будете моими глазами и ушами. А я… я буду вашей единственной опорой, когда династия Валуа начнет жрать саму себя. А она начнет, поверьте мне. Кровь на губах сводит с ума.
Я слушала его, и внутри меня что-то резонировало с его словами. Он предлагал мне то, чего не предлагал ни один мужчина. Не любовь, которая преходяща и лжива. Не страсть, которая заканчивается пустотой. Он предлагал мне равноправное партнерство. Союз двух циничных умов ради одной цели – выживания.
– Что я получу взамен, Генрих? – спросила я, не отстраняясь от его руки.
– Когда придет время – а оно придет, Марго, – я вырвусь из этой клетки. Я уеду на юг. И вы уедете со мной. Вы будете не просто женой, которую терпят. Вы будете полноправной королевой. Вы получите свой собственный двор, свободу и власть, о которой ваша мать сможет только мечтать. Но до тех пор мы должны быть идеальной парой. Ни кто не должен заподозрить, что между нами есть сговор.
– Вы просите меня лгать собственной семье.
– Ваша семья сегодня утром пыталась проткнуть вас алебардами, – жестко напомнил он.
Он был прав. Карл ударил меня по лицу, мать продала меня, как скот, а Анжуйский смеялся над моей болью. У меня больше не было семьи. У меня был только этот пропахший потом и кровью мужчина, стоящий передо мной на коленях.
– У меня есть условие, – произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – В нашей постели. Мы можем делать вид перед всем двором, что мы влюблены. Мы можем спать под одним балдахином. Но вы ни когда больше не прикоснетесь ко мне без моего согласия. Я не инкубатор для ваших еретических семян.
Генрих рассмеялся. Сухо, коротко.
– Договорились. Я найду, где удовлетворить свою похоть. Фрейлин вашей матушки вполне устроит король, пусть и плененный. А вы вольны заводить себе любых любовников, Марго. Главное – будьте осторожны.
– И еще одно, – я наклонилась к нему. – Мы не лжем друг другу. Ни когда. Что бы ни случилось, как бы страшно ни было. Между нами – только голая правда. Оставим ложь для Карла и Екатерины.
Он протянул мне руку. Шершавую, мозолистую ладонь, на которой запеклась чужая и собственная кровь. Я вложила в нее свою изящную, белую кисть. Он сжал мои пальцы с неожиданной силой.
– Союз во спасение, мадам, – хрипло выдохнул он.
В этот момент, глядя в его дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.
Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.
– Вы вся в крови, – вдруг глухо произнес он, заметив багровые пятна на моем платье и проглядывающую под ним сорочку. – Вы ранены?
– Нет, – я тяжело дышала, глядя на его губы. – Это кровь Гастона де Лерана. Я спрятала его в своей постели, когда за ним пришли ваши швейцарцы.
Генрих замер. В его глазах вспыхнул сложный коктейль эмоций: недоверие, шок, а затем – какая-то извращенная, темная благодарность.
– Вы пустили в свою постель истекающего кровью еретика? Моего человека? – прошептал он, и его рука скользнула по моей талии, жестко впиваясь в тело. – Вы не перестаете меня удивлять, Марго. Вы дьяволица. Прекрасная, ледяная дьяволица.
Его губы обрушились на мои. В этом поцелуе не было ни капли нежности, ни капли той деловой отстраненности, что была прошлой ночью. Это был поцелуй двух выживших зверей. Он был соленым от пота и крови. Наши зубы стукнулись, я прикусила его губу, почуствовав на языке солоноватый вкус. Мои пальцы впились в его плечи, комкая разорванную рубашку. Мы целовались отчаянно, яростно, словно пытаясь доказать друг другу и всему этому мертвеющему дворцу, что мы еще живы.
Это не была любовь. Это была жажда жизни, сублимированная в плотский голод.
Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Я смотрела на него, сидя на полу разгромленной спальни, и понимала, что только что заключила самую страшную и самую важную сделку в своей жизни.
– А теперь, жена моя, – Генрих поднялся, подавая мне руку. Его голос снова стал спокойным и расчетливым. – Помогите мне заштопать этот камзол. Я должен выглядеть пристойно, когда пойду к своему брату-королю благодарить его за то, что он сохранил мне жизнь.
Я встала, отряхнула юбки и пошла искать иголку. Варфоломеевская ночь закончилась. Начиналась долгая, изматывающая игра, где ставкой были наши головы. И мы собирались играть в нее краплеными картами.
