Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12
Маленькая война

Ночь с 7 на 8 августа 1941 года, Берлин, Германия.

Первые два с лишним часа Кузьмич ещё позволял себе считать, что всё идёт нормально. Машина держала курс, ветер укладывался в расчёты, время тоже никуда не убегало, и даже Балтийское море внизу выглядело именно так, как ему полагалось выглядеть ночью – совершенно одинаково чёрно во все стороны.

Между Готландом и Борнхольмом погода испортилась.

Впереди выросла сплошная стена облаков, и вскоре ДБ-3 в неё вошёл. За стёклами исчезло всё, по обшивке забарабанил дождь, машину начало потряхивать, а редкие вспышки молний на секунду выхватывали из темноты очертания кабины и тут же гасли.

Кузьмич уткнулся в приборы.

Теперь от всей Балтики у него оставались компас, часы и карта, на которой, как назло, никаких облаков нарисовано не было.

Через каждые несколько минут Кузьмич оживал в СПУ и коротко докладывал командиру, что курс выдержан, время сходится и пока всё идёт по плану.

Говорил он спокойно и уверенно, хотя каждый такой доклад предназначался скорее командиру, чем ему самому. У Кузьмича перед глазами были карта, часы и цифры. У командира впереди – только ночь, облака и голос штурмана, который время от времени сообщал, что они всё ещё летят именно туда, куда собирались.

Когда облака наконец остались позади и впереди снова открылось ночное небо, Кузьмич только теперь заметил, что всё это время сидел, стиснув зубы. Получалось, что погода пока ограничилась попыткой испортить им настроение и всё-таки не сумела окончательно перепутать навигацию.

Впереди должен был появиться немецкий берег.

С этого момента понятие «всё нормально» становилось исключительно теоретическим.

Кузьмич в очередной раз сверился с часами, прижал линейку к карте и пересчитал пройденное расстояние. Курс сходился, скорость сходилась, поправка на ветер тоже выглядела вполне прилично. Если все трое не решили дружно над ним поиздеваться, минут через пятнадцать они должны были пересечь немецкий берег.

Кузьмич поднял голову и всмотрелся вперёд.

Пока там была только сплошная темнота.

Прошло ещё несколько минут. Командир молчал, хотя Кузьмич прекрасно понимал, что часы у него тоже имеются и пользоваться ими он, к сожалению, умеет. Берег уже следовало бы увидеть, но вопросов из кабины пока не звучало, и за это Кузьмич был ему искренне благодарен. Собственных вопросов уже хватало с избытком.

По расчёту до береговой черты оставалось ещё семь минут, но впереди по-прежнему лежала сплошная темнота, в которой не удавалось различить ни намёка на сушу.

Кузьмич снова сверился с часами, потом с компасом. Стрелка стояла как вкопанная, самолёт держал курс ровно, и всё же с каждой минутой это успокаивало всё меньше.

Когда до берега оставалось пять минут, он уже всерьёз начал всматриваться вперёд, пытаясь уловить хоть какое-нибудь изменение в черноте. На такой высоте суша должна была показаться заранее, и её отсутствие становилось всё менее приятным.

Ещё две минуты прошли без всякого результата.

Вот теперь Кузьмич начал нервничать.

Он вполне мог ошибиться. Совсем немного, на каких-нибудь несколько градусов, сущая ерунда для человека, который собирался ночью через половину Европы искать совершенно определённую точку посреди огромного города. Правда, сначала было бы прекрасно найти сам этот огромный город, а при такой ерунде вполне можно было оказаться где-нибудь возле Гамбурга.

Расчётное время вышло.

Кузьмич продолжал всматриваться вперёд. Он уже потянулся к карте, когда далеко в темноте появилась едва различимая неровность. Сначала её ещё можно было принять за всё что угодно, но через несколько секунд впереди уверенно проступила тёмная полоса берега.

Кузьмич медленно выдохнул и включил СПУ.

– Берег вижу. Выходим по расчёту, – доложил он, добавив голосу вальяжной уверенности, которой ещё тридцать секунд назад совершенно не испытывал.

– Принял, – коротко ответил командир.

Над сушей оказалось ещё веселее.

Ориентиров здесь было куда больше, только пользы от этого хватало не всегда. Внизу мелькали редкие огни, тёмные пятна лесов, иногда угадывались дороги, реки и озёра. Каждый раз очень хотелось объявить первое подходящее пятно именно тем, которое требовалось по маршруту, но Кузьмич заставлял себя не торопиться.

Над морем потеряться было трудно хотя бы потому, что выбирать приходилось между морем и морем. Здесь возможностей ошибиться становилось значительно больше.

Снова пошли расчёты. Новый курс, время, ветер и бесконечное вглядывание в темноту ночи. Впереди по расчёту маршрут должна была пересечь широкая река, и если она не появится, придётся уже всерьёз выяснять, где именно она умудрилась потеряться.

Кузьмич пересчитал курс, время и поправку на ветер.

– Через шесть минут должна быть большая река. Пересечём почти поперёк.

Командир коротко подтвердил, что услышал.

Через четыре минуты Кузьмич снова поднял голову от карты.

Внизу по-прежнему ничего похожего не было.

Кузьмич сверился с часами и продолжил искать уже вполне конкретную тёмную полосу воды там, где она обязана была появиться.

И через минуту разобрал её впереди. Река появилась почти в назначенное время.

– Реку вижу. Проходим почти по графику, на минуту позже. Видать, немцы за ночь её немного передвинули.

После этого Кузьмичу стало легче. Ненадолго.

До Берлина оставалось меньше часа, и именно тогда он окончательно понял, что всё это время боялся вовсе не немецких истребителей, не зениток и даже не того, хватит ли бензина на обратную дорогу.

Он боялся другого – что однажды очередной ориентир в положенное время не появится и весь аккуратно нарисованный на карте маршрут вдруг окажется всего лишь набором красивых линий.

Карта лежала на коленях, карандаш двигался по ней короткими осторожными штрихами, а стрелки часов постепенно подбирались к финальной отметке.

Уже почти четыре часа весь мир Кузьмича умещался в карту, часы, компас и редкие ориентиры внизу. Пока они появлялись там, где должны были, его собственная маленькая война складывалась удачно.

Берлин Кузьмича не подвёл и показался заранее. Ещё удивительнее было то, что город почти не прятался. Внизу ещё горели огни, угадывались улицы и целые кварталы, словно в столице рейха никто всерьёз не предполагал, что русские могут однажды прилететь сюда.

Кузьмич вывел самолёт на нужный район, припал к прицелу и коротко бросил:

– Так держать. Курс не менять.

Командир удержал машину на курсе.

Прицельная отметка поползла по ночному городу. Кузьмич дождался нужного момента и нажал электросбрасыватель.

Машину ощутимо подбросило.

– Пошли.

Первый разрыв вспух среди городских огней. Примерно через сорок секунд один за другим начали гаснуть целые кварталы. Берлин торопливо проваливался в темноту, а по небу уже зашарили прожектора и наконец проснулись зенитки, слишком поздно сообразив, что война добралась и до их собственного заднего двора.

А бомба с белой надписью «ХРЕН ВАМ», которой всё это было уже совершенно безразлично, пробила крышу Новой рейхсканцелярии и разорвалась в санитарной части личных помещений фюрера.

Гитлеровскую ванную разворотило основательно.

Унитаз восстановлению не подлежал.

Узнать, насколько удачно сработало его пожелание фюреру, Кузьмичу, разумеется, было не суждено. Для него всё закончилось гораздо прозаичнее – обратным курсом, ещё несколькими часами над тёмной Балтикой и посадкой на Кагуле.

Который тоже появился по расписанию.

Корреспонденты добрались до острова только на следующий день. Вишневский, Азаров и Мирошниченко почти сразу отловили Преображенского и устроили импровизированное интервью, а затем растворились среди лётчиков, командиров и экипажей, вытягивая подробности ночного налёта.

Ржевская тоже поучаствовала в разговоре с командиром полка бомбардировщиков, а потом отправилась к самолётам – разговаривать с экипажами.

У одного из ДБ-3 к стоявшему возле кабины крупному лётчику подошёл техник с какими-то вопросами, и почти одновременно от соседней машины кто-то громко окликнул:

– Кузьмич! Дойди до штурмана группы!

Капитан обернулся, что-то ответил и махнул рукой.

Надя невольно замедлила шаг.

Мужчина несколько постарел, раздался в талии, а усы за прошедшие годы успели разрастись до совершенно неприличных размеров. И всё же не узнать его было невозможно.

Да ну, быть не может.

Кузьмич поднял голову и увидел её.

Несколько секунд оба просто смотрели друг на друга, а потом Ржевская взвизгнула, бросилась к нему.

Кузьмич заорал, шагнул навстречу, распахнув руки.

На этом вся корреспондентская солидность закончилась. Кузьмич сграбастал её в охапку и так прижал к себе, что блокнот оказался на траве, а карандаш воткнулся Кузьмичу точно под ребро.

– Рыжая зараза…

– Сам-то! – Она отстранилась ровно настолько, чтобы рассмотреть его лицо, и тут же снова обняла. – Господи, Кузьмич… А усы-то зачем такие отрастил?

– Красавец потому что.

– Был красавец. Теперь Будённый после тяжёлой болезни.

Они ещё долго не могли толком разойтись, перебивая друг друга, вспоминая Испанию, Китай, общих знакомых и тех, о ком теперь приходилось спрашивать осторожнее. Надя, конечно, выспросила и про Хренова – каким он был в Китае, что вытворял, как летал и почему Кузьмич после Владивостока больше его не видел.

Кузьмич отвечал, вспоминал старые истории, даже пару раз рассмешил её, но всё время оставлял при себе то, о чём думал с той самой минуты, как увидел Надю.

Наконец он не выдержал.

– Надь, я вчера Хренова видел. Вернее, сначала решил, что Хренова.

Улыбка исчезла с её лица.

– Лёшу?

– Сам чуть не охренел. Даже командиром его назвал. Только не он это. Мальчишка совсем, двадцать один год, старший сержант. И отчество Васильевич.

Надя смотрела на него молча несколько мгновений.

– А похож?

Кузьмич медленно покачал головой.

– Рожа вроде другая. А улыбается так же, зараза.

– Он здесь?

– Вчера был. С каким-то лейтенантом с гидроаэродрома приезжал. Сегодня не видел.

Надя кивнула и больше спрашивать не стала.

Двадцать один год. Васильевич. Другое лицо, другая биография. Этого было более чем достаточно, чтобы постараться выбросить нелепую мысль из головы.

Люди не молодеют на семь лет.

Странный молодой Хренов ещё несколько раз всплывал в мыслях, но война быстро забила голову вещами куда более насущными.

Налёт начался почти буднично.

Где-то у командного пункта закричали, кто-то ещё успел переспросить, чего именно там увидели, и только на краю аэродрома резко захлопали зенитки.

Кузьмич вскинул голову.

Высоко над полем блеснули самолёты.

– Ложись! Вниз! – заорал он.

Надя ещё пыталась разглядеть, что происходит, когда Кузьмич схватил её и буквально стащил за земляной вал у стоянки. Он прижал её к земле и накрыл собой. Надя уткнулась лицом ему в гимнастёрку, слышала совсем рядом его тяжёлое дыхание и чувствовала, как он весь напрягся в ожидании первого удара.

Бомбы ещё только шли вниз.

Их не было видно, зато вой быстро набирал силу, становясь всё ниже и тяжелее. Несколько секунд Наде казалось, что этот звук висит прямо над ними и никуда не движется.

Потом земля ударила в лицо.

Первый разрыв лёг где-то за стоянками. Второй оказался ближе. От третьего вал дёрнулся так, будто кто-то снизу попытался его приподнять, а сверху хлестнуло землёй.

Надя ещё сильнее вжалась в землю и прикрыла голову руками.

Что-то резко чиркнуло по валу.

– Лежи!

Над аэродромом прошла следующая группа, и вой начался заново.

Надя успела подумать только о том, что хуже всего именно эти несколько секунд между звуком и ударом, когда ещё можно надеяться, что бомба уйдёт дальше.

Грохнуло совсем рядом.

Воздух толкнул обоих в землю, рот мгновенно забило пылью. Где-то сверху просвистело что-то тяжёлое и с тупым ударом врезалось за валом.

Кузьмич дёрнулся, но с Нади не слез.

– Лежи, рыжая!

Следующая серия ушла дальше, к краю поля.

Сквозь звон в ушах Надя уже различала рёв моторов. Между разрывами мелькнули истребители, а с противоположной стороны аэродрома одна за другой начали подниматься свои машины.

Ещё несколько секунд они не шевелились. Потом грохот стал уходить дальше, и Кузьмич осторожно приподнялся.

Надя сразу заметила длинный рваный разрез на его брюках. Ткань на бедре была располосована почти от кармана до колена, но крови не было.

– Тебя задело?

Кузьмич ощупал ногу, убедился, что всё цело, и только потом уставился на брюки.

– Вот суки.

Он с явным горем провёл пальцами по распоротой ткани.

– Хорошие были штаны. Я их всего второй год носил.

Надя несколько секунд смотрела на него, потом всё-таки нервно рассмеялась.

– Кузьмич, тебя чуть не убило.

– Меня не убило. А штаны – всё.

Между стоянками уже бегали люди, откуда-то тащили огнетушитель. Возле одного из ДБ-3 техники пытались натянуть обратно маскировочную сеть, зацепившуюся за стойку.

Надя поднялась и только теперь увидела, насколько близко легли бомбы.

За стоянкой зияла свежая воронка. Несколько деревьев возле неё были срезаны почти у земли, у ближайшего сарая не хватало половины крыши, а над полем тянуло дымом.

Она ещё раз оглядела воронки, срезанные деревья и сарай без половины крыши.

– И часто у вас такое? – с ужасом спросила она.

Кузьмич проследил за её взглядом и пожал плечами.

– Да. Сегодня ерунда. Мазилы какие-то прилетали.

Утром Вишневский со своей компанией уехал обратно в осаждённый Таллин.

И уже там, среди сводок, обстрелов, редакционной суеты и историй, к Ржевской время от времени возвращались слова Кузьмича, каждый раз отзываясь старой болью.

Рожа вроде другая.

А улыбается так же.

В это время молодой Хренов рулил.

К самостоятельным вылетам Каштанкин допустил его накануне, просто предупредив, что самолётов у них мало и геройствовать желательно так, чтобы машину потом можно было использовать ещё раз.

Собственного «амбарчика» Хренову не полагалось. Исправных МБР-2 было меньше, чем желающих на них воевать, поэтому перед каждым вылетом доставался тот, который оказался свободен и ещё способен оторваться от воды.

Почти весь полёт вокруг стояла одна и та же темнота, из которой штурман время от времени требовал довернуть то вправо, то влево. Лёха послушно крутил «амбарчик», хотя постепенно начинал подозревать, что с таким же успехом они могли лететь куда угодно и делать вид, что воюют.

Потом снизу внезапно проступила дорога.

– Вот она. Влево пять. Хорошо. Курс.

Лёха почувствовал, как после сброса МБР слегка подбросило. Через несколько секунд внизу трижды полыхнуло, возле дороги загорелось что-то крупное, после чего штурман совершенно буднично объявил, что можно ложиться на обратный курс.

Лёха даже не сразу поверил, что на этом всё.

Почти час они тарахтели в темноте, два раза повернули направо, один раз налево, три раза сказали «бах» – и его война на сегодня закончилась.

Когда дошло до рапорта, штурман только качал головой, читая Лёхин отчёт, в котором час тарахтения с тремя «бабахами» превратился в «прицельное бомбометание по живой силе противника в районе города Пярну с последующим выходом из-под огня зенитной артиллерии без повреждений благодаря грамотному маневрированию».

Капитана Каштанкина особенно порадовали «возгорание крупного объекта и беспорядочное бегство личного состава противника в неполном обмундировании».

– В неполном обмундировании – это без штанов, что ли? – Каштанкин дочитал, хмыкнул и постучал пальцем по листу. – Хренов, у тебя образование какое?

Лёха, не сомневаясь, доложил:

– Ейское училище имени товарища Сталина.

Каштанкин ещё раз прочитал рапорт и внимательно взглянул на Хренова.

С товарищем Сталиным спорить он не стал и объявил благодарность всему экипажу.

Глава 13
По штату не положено

Первая половина августа 1941 года. Остров Сааремаа. Гидроаэродром Кихельконна.

Шарик в новой части прижился удивительно быстро.

Через два дня никто уже не сомневался, кому именно принадлежит огромное лохматое чудовище. Пёс ходил за Хреновым на аэродром, ждал у воды его возвращения с вылетов, спал возле его койки, честно дежурил возле столовой, рассчитывая на трёхразовое питание.

Поэтому довольно скоро Шарик перестал быть просто Шариком.

Он стал Хреновым Шариком.

А иногда и просто Хреновым.

– Хренов! Пошёл отсюда! – чаще всего звучало от пищеблока.

На окрик одновременно оборачивались старший сержант и его собака.

Проблема заключалась лишь в том, что один Хренов состоял на довольствии, а второй кормился исключительно за счёт личного обаяния, жалости окружающих и того, что удавалось выпросить возле столовой.

В один из вечеров Шарик положил морду на лапы и тяжело вздохнул.

– Вот только не надо давить на жалость. Я тебя хорошо знаю. Ты на кухню как на службу ходишь три раза в день – объедки, рыбьи головы и очистки там при тебе не залеживаются.

Шарик снова тоскливо вздохнул и поднял на хозяина глаза, полные собачьего горя.

Лёха старался обеспечить его пропитание, да и сам Шарик в меру сил участвовал в собственном продовольственном обеспечении. Регулярно являлся с мышами, временами притаскивал пойманных в камышах уток, а однажды с гордостью предъявил Лёхе почти целого зайца.

Проблема приобрела совсем уж острый характер, когда лохматый товарищ торжественно появился с чьей-то курицей.

Лёха некоторое время рассматривал добычу.

– Шарик, это пока ещё кража или уже бандитизм?

Шарик радостно ткнулся ему мокрым носом в ладонь.

Попытка решить вопрос официально закончилась ожидаемо.

У интенданта выяснилось, что поставить Шарика на довольствие мешает сущая мелочь – для военного ведомства такой собаки не существовало.

В штатах он не числился, происхождение оставалось сомнительным, воинское звание отсутствовало, а специальность пока ограничивалась умением трескать всё, что плохо лежит.

Документов у Шарика тоже не было.

От интенданта Лёха вышел задумчивым.

Шарик преданно семенил рядом.

– Видал? Бюрократия. Родину защищать разрешается, а казённую кашу лопать не имеешь права.

Шарик виновато махнул хвостом.

– Ничего. Мы тебя сейчас оформим. Хочешь, мы из тебя ездовую собаку сделаем⁈

К вечеру у них появился план.

Он был настолько идиотским, что Хренов сразу почувствовал к нему повышенное доверие.

Возле пищеблока за крайними сараями начинался кустарник. Дальше шёл лес, откуда временами действительно забредала разная живность. За последнюю неделю там видели лису и даже кабана, а некоторые несознательные воины клялись, что собственными глазами наблюдали медведя.

Правда, вечером выяснилось, что медведь был с рогами и говорил протяжное «му».

Но направление мысли Лёхе понравилось.

– Готовься, лохматый мешок. Завтра будешь спасать социалистическое продовольствие от грозных хрюнделей.

Лёха потряс перед Шариком старой свиной шкурой, с большим трудом выменянной у местных на несколько литров бензина. Откуда взялся бензин, на что его обменяли до этого и сколько человек участвовало в цепочке, Хренов уточнять не стал.

– Секрет фирмы, – гордо пояснил он.

Операцию назначили на раннее утро, когда пищеблок уже просыпался, а большая часть аэродрома ещё пользовалась последними законными минутами сна.

На заднее крыльцо вышел старший повар с ведром очисток, поставил его возле двери и закурил. Почти сразу в кустах за помойной ямой подозрительно затрещали ветки, а затем раздалось довольное, удивительно натуральное хрюканье.

Повар поражённо замер.

Шарик, честно нёсший службу у задней двери в надежде на внеплановый завтрак, навострил уши.

Из кустов снова призывно хрюкнули.

Шарик ответил оглушительным лаем и радостно понёсся туда, совершенно не сомневаясь, что началась давно обещанная хозяином игра.

Кусты заходили ходуном. Послышалось рычание, лай, тяжёлое сопение и приглушённая возня, среди которой время от времени прорывался сиплый шёпот Хренова.

– Тише ты, скотина… До смерти залижешь!

Повар осторожно вытащил папиросу изо рта и прислушался. По всем признакам представление пока шло даже лучше, чем рассчитывал Хренов. Шарик лаял с нужной степенью убедительности, кусты трещали, предполагаемый кабан хрюкал достаточно натурально, а сам Лёха уже начинал подозревать, что зря недооценивал в себе актёрские способности.

Именно в этот момент с другой стороны поляны снова раздался тяжёлый треск, после которого кусты медленно раздвинулись.

Лёха замер, всё ещё обмотанный свиной шкурой. Шарик тоже прекратил возню и настороженно повернул голову на новый звук.

Сквозь кусты на поляну неторопливо продрался здоровенный кабан. Совершенно настоящий.

Несколько секунд Хренов молча смотрел на него и с некоторым запозданием подумал, что постановка неожиданно получила второго исполнителя, причём гораздо лучше подготовленного к роли.

Здоровенный старый секач, почти метр в холке, с тяжёлой башкой, жёсткой щетиной и клыками замер напротив лицедеев.

Вся операция по постановке служебной собаки на довольствие внезапно показалась чрезмерно оптимистичной.

Первым пришёл в себя Шарик.

– Гав, – сказал он уже значительно менее уверенно, чем минуту назад.

Секач опустил голову, шерсть на загривке встала дыбом, и из него вырвался короткий злой хрип.

Лёха осторожно снял с плеч шкуру.

– Шарик, отвлеки его, я на дерево запрыгну.

Кабан рванулся вперёд.

Лёха швырнул ему навстречу шкуру и едва успел отскочить за дерево. Шарик метнулся в сторону, пропустил секача мимо себя, а затем, внезапно вспомнив о возложенной на него ответственности за социалистическое имущество, вцепился тому в заднюю ногу.

Кабан издал совершенно нечеловеческий визг и прибавил ходу.

Старший повар к этому времени успел сделать всего две затяжки.

Он так и остался стоять возле крыльца с папиросой в руке и открытым ртом, когда из кустов прямо на него вылетел огромный кабан, за которым с яростным лаем нёсся Шарик, время от времени пытаясь куснуть противника за задницу.

Секач снёс ведро с очистками, рассыпал по двору картофельную кожуру и на полном ходу исчез между сараями.

Шарик промчался следом.

Повар медленно выронил папиросу.

– Ну ни хрена себе!

Минут через десять возле пищеблока собралась едва ли не половина личного состава эскадрильи.

Шарик, наконец вынырнувший из леса, сидел посреди толпы, тяжело дышал, высунув язык, и с достоинством принимал поздравления. Выплюнутый им клочок кабаньей щетины переходил из рук в руки и с каждой минутой становился всё убедительнее.

Старший повар рассказывал уже в третий раз, причём размеры кабана заметно увеличивались с каждым пересказом.

– Я тебе говорю, здоровенный был, почти с грузовик. Вот отсюда вышел, прямо на пищеблок прёт, а Шарик как кинется! Прямо в морду ему!

– Медведю?

– Сам ты медведь. Кабану! Здоровенный секач. Не иначе как под продовольственный склад подкоп рыл.

Последнее предположение понравилось окружающим особенно сильно. К обеду выяснилось, что кабан давно присматривался к складу, ночью неоднократно проводил разведку, а утром предпринял решительную попытку захвата продовольственного имущества, сорванную исключительно благодаря бдительности Шарика.

Сам Хренов в распространении слухов участия почти не принимал. Он лишь время от времени оказывался рядом, внимательно слушал и ни разу не испортил хорошую историю правдой.

До Каштанкина известие добралось уже после завтрака.

– Вы что, совсем сдурели? У нас авиационная часть! Какие караульные собаки! Вы мне ещё его в штат запишите!

Капитан явно не впечатлился ни подкопом, ни диверсионными намерениями местной фауны, поэтому на этом расследование закончилось.

Самое неприятное выяснилось позже.

Несмотря на героическое спасение склада с продуктами, Шарик по-прежнему не получил права на казённую кашу.

Вечером Лёха появился у Каштанкина.

На этот раз вид у него был настолько серьёзный, что командир даже отложил бумаги.

– Разрешите день отпуска, товарищ капитан. По личным обстоятельствам.

– Зачем тебе? Жениться собрался? Девочки из столовой тебе этого не простят.

– Шарика устраивать поеду. К сухопутчикам. Договорился, заберут его. С руками отрывают. Там караульные собаки нужны, а я его больше кормить не могу. Пёс здоровенный, жрёт за двоих, а на довольствие не ставят. Совсем отощало животное.

За окном Шарик как раз пытался что-то выпросить у проходившего техника и выглядел, как должен выглядеть умирающий от голода небольшой медведь.

Каштанкин подозрительно посмотрел в окно.

– Что-то я не замечал, чтобы он отощал.

– Шерсть всё скрывает, товарищ капитан.

Командир ещё несколько секунд с сомнением изучал совершенно закормленного за день после подвига Шарика, но спорить не стал.

А примерно через час началось неожиданное.

Первыми к командиру явились повара. Они заявили, что отдавать Шарика сухопутчикам совершенно недопустимо, поскольку собака фактически несёт охрану пищеблока и уже один раз доказала свою боевую ценность.

Следом пришли лётчики, чьи самолёты, как выяснилось, Шарик регулярно охранял от немецких диверсантов. За ними подтянулись девушки из столовой, решительно потребовавшие прекратить издевательство над животным, которое ежедневно защищает Родину, но вынуждено выпрашивать рыбьи головы.

Через некоторое время к группе присоединились ещё несколько человек, каждый из которых считал своим долгом сообщить, чем именно Шарик полезен эскадрилье.

Старший повар долго мялся в кабинете у Каштанкина и попросил в случае передачи собаки сухопутчикам выставить возле помойной ямы вооружённый пост.

– Кабаны теперь дорогу знают, – мрачно объяснил он. – Сегодня одного прогнали, завтра трое придут. Как работать!

К утру интендант тоже принял сторону большинства эскадрильи и поддержал совершенно справедливое требование.

Командир выслушал его ходатайство, затем тяжело вздохнул.

– Ладно. Остановите Хренова, пока он не уехал. Перевод Шарика к сухопутчикам отменяется. Зачислите караульной собакой и поставьте на довольствие.

Лёха внимательно выслушал интенданта, сделал вид, что удивлён, и подозвал собаку.

– Слышал, Хренов Шарик? Родина признала твои заслуги.

Шарик радостно завилял хвостом.

Лёха потрепал его за ушами.

– Главное, брат, – тихо добавил инициатор шоу, – правильно организовать общественное мнение. Кабан, повара, лётчики – это ерунда. Самое сложное было обработать девушек из столовой. Как они смеялись, когда я рассказывал, что ты умираешь от голода.

На следующий день на аэродроме появился пожилой эстонец с одного из ближайших хуторов и долго пытался о чём-то расспрашивать попадавшихся ему навстречу краснофлотцев. Понимали его плохо, поэтому старика исправно отправляли всё дальше, пока он не добрался до Хренова.

Лёха выслушал его, несколько раз переспросил что-то по-эстонски, помогая себе руками, и вернулся к остальным.

– Спрашивает, не советские ли воины сожрали его свинью. Вчера утром хряк с хутора сбежал.

Старший повар насторожился мгновенно. Видимо, вопрос мяса был для пищеблока несколько болезненным, и продукты с окрестных хуторов время от времени каким-то загадочным образом попадали в котёл.

– Ты ему скажи, что мы всё получаем централизованно. Никакой его свиньи тут не было! А если вдруг и была, значит, купили на заготовках. Расписку ему должны были выдать.

Лёха некоторое время молча смотрел на него, решив не преуменьшать подвиг Шарика.

На этом продовольственная операция завершилась полной победой, и уже на следующий день Хренову досталось задание, которое поначалу показалось ему одним из самых бессмысленных способов расходовать авиационные бомбы.

Под крылья «амбарчика» подвесили ФАБ-50 и отправили бомбить море.

Лететь предстояло на восток, к Моонзунду.

Немцы ставили в Моонзунде неконтактные мины, береговые посты отмечали места падения, а потом туда прилетали МБР-2 и принимались швырять в воду бомбы.

Получалась какая-то совершенно извращённая арифметика войны. Немцы бросали в пролив мину, рассчитывая подорвать корабль. Советские лётчики прилетали следом и начинали бросать рядом бомбы, рассчитывая подорвать мину раньше, чем она дождётся своего корабля.

До Моонзунда они добрались за полчаса и без приключений. Лебедев сверился с координатами, полученными от берегового поста, вывел их к нужному участку, и «амбарчик» несколько раз прошёл над серой водой.

– Прекрасно, – одобрил Хренов, когда первая пятидесятка подняла совершенно бессмысленный столб воды. – До сих пор я думал, что рыбу глушат динамитом только браконьеры.

Вторая дала примерно тот же результат – внизу коротко сверкнуло, море вздыбилось белым фонтаном и через несколько секунд снова успокоилось, словно ничего и не произошло.

Лёха уже начал ехидно интересоваться, где можно получить свою часть улова, когда после очередного сброса произошло нечто совсем другое.

Сначала на воде вспух обычный разрыв. Почти сразу рядом с ним словно провалилось само море, а затем вверх ударил второй столб воды – гораздо тяжелее, грязнее и шире первого.

Лёха невольно присвистнул.

– Вот это рыбалка.

Воздушное траление внезапно перестало казаться ему совсем уж шаманством.

Уже возле островов Лебедев вдруг подался к борту.

– Справа обломки! Там кто-то есть!

Хренов довернул и сбросил высоту. С первого прохода внизу виднелись только доски и тёмные пятна на воде. На втором одно из пятен зашевелилось и отчаянно замахало рукой.

Людей оказалось двое. Один ещё держался довольно бодро, второй почти не двигался, цепляясь за обломок.

МБР сел и осторожно подрулил почти вплотную. Липскеров вооружился багром, Лебедев приготовил трос, и первого моряка удалось довольно быстро подцепить за ремень, подтянуть к борту и кое-как перевалить внутрь.

Со вторым всё оказалось гораздо хуже.

Его дотащили до борта, ухватили за гимнастёрку и попытались поднять. Мокрая ткань поползла из рук, самолёт качнуло, а сам спасаемый помогал примерно как мешок картошки. Попробовали взять под мышки, едва не вывернули человеку плечи и снова опустили в воду.

Липскеров уже потянулся к нему багром, когда вдруг замер и показал куда-то вверх. Высоко над проливом неторопливо проходил немецкий разведчик.

– «Костыль». «Хеншель» какой-то там, артиллерийский корректировщик, – первым опознал немецкую сосиску с крылышками Лебедев.

Немец сделал ещё один широкий круг и уходить явно не собирался, заинтересовавшись одинокой летающей лодкой на воде.

– Вот только тебя не хватало, – пробормотал Хренов и невольно добавил: – Повезло ещё, что немцы почти всю авиацию к Ленинграду отправили.

Фраза прозвучала настолько погано, что Лёха сам поморщился. Получалось, им здесь повезло исключительно потому, что сейчас кому-то в другом месте было гораздо хуже.

«Костыль» тем временем заложил ещё один круг.

– Быстрее. Сейчас этот сукин сын застучит фрицам, куда именно надо стрелять.

И правда, через минуту метрах в трёхстах от МБР поднялся высокий фонтан воды.

И вот тут Хренов окончательно оценил ещё одну замечательную особенность «амбарчика». Четырёхтонный самолёт умел летать над морем, садиться на него, таскать бомбы, искать подводные лодки и даже изображать минный тральщик. А вот нормально вытащить из воды человека конструкторы почему-то не предусмотрели.