Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Хренов, всё ещё прокашливаясь, с подозрением посмотрел на папиросу и отправил её в банку с окурками.

Незнакомец, продолжая курить, поинтересовался, зачем его вызвали. Хренов пожал плечами – небось вставлять фитиль. На уточняющий вопрос пришлось признаться в самовольном вылете на И-16, но Лёха тут же заметил, что самолёт он всё-таки вернул, а один из финнов, напротив, плюхнулся в море, так что состав преступления, по его мнению, оставался неполным.

Мужчина заметно повеселел.

– Тогда чего переживаешь?

– Да говорят, генерал Кабанов человек суровый.

Собеседник мгновенно посерьёзнел.

– Суровый – это ещё мягко сказано. Зверь настоящий. Чуть что не по нему – сразу трибунал.

Лёха задумался.

– Вот это я, похоже, вляпался.

Мужчина закашлялся, отвернувшись к стене, а справившись с собой, посоветовал сержанту держаться бодрее и ни в коем случае не признаваться сверх того, что начальству уже известно.

Совет показался Хренову разумным. Вскоре незнакомец ушёл, оставив его мысленно готовиться к встрече со зверем в генеральских галунах.

Через несколько минут Хренова позвали.

В просторном помещении за длинным столом сидели несколько командиров и политработников. Лёха шагнул внутрь, вытянулся и уже приготовился доложить о прибытии, когда во главе стола обнаружил своего недавнего банщика всё в тех же синих ситцевых трусах.

«Банщик» встретил его совершенно невинным взглядом.

Хренов ещё пытался понять, что тот здесь делает, когда сидевший рядом штабной командир повернулся к недавнему собеседнику, не дав Хренову открыть рот:

– Товарищ генерал-майор, сержант Хренов прибыл.

У Хренова на несколько секунд возникло сильное желание вернуться на острова к добродушным финнам.

Кабанов, напротив, явно наслаждался происходящим.

– Ну вот и наш специалист по самовольным вылетам. Проходите, товарищ старший сержант.

Штабной офицер зачитал приказ: за отвагу, проявленную в островных десантах, и умелое командование группой сержанту Хренову присваивалось очередное воинское звание – старший сержант.

Кабанов поздравил его со званием, со сбитым финном и отдельно отметил, что наказания властью командира части за самовольный вылет вполне достаточно, а знакомить хорошего лётчика с трибуналом генерал счёл излишним.

На этом официальная часть закончилась. Напоследок Кабанов пожелал старшему сержанту поскорее вспомнить всё остальное. Землекопов у Родины имелось достаточно, а вот хороших лётчиков она в последнее время расходовала слишком быстро.

На следующий день выяснилось, что со сбитым Хреновым финном имеется небольшая проблема.

Финн был, сбит он был совершенно несомненно, а вот что именно Лёха отправил в море, мнения расходились.

– Сто девятый, – уверенно заявил один из лётчиков.

Хренов покачал головой.

– Не, точно не «Мессершмитт».

Самую большую подлость совершил сам финский самолёт. Он бессовестно плюхнулся в море и утонул, лишив советских лётчиков единственной возможности наконец разобраться, что же Хренов всё-таки сбил.

Спор продолжался ещё некоторое время и постепенно выяснилось, что проблема не столько в лётчиках, сколько в финнах. Те успели набрать самолётов по всему миру, а нормальных материалов по этим машинам в полку почти не было.

После очередного дня восстановления памяти, на практике сводившегося главным образом к повторному изучению И-16, Хренов отправился искать литературу.

В штабной библиотечке нашлось несколько альбомов силуэтов иностранных самолётов. Немецкий выглядел вполне солидно и оказался издан незадолго до войны. Лёха устроился за столом и принялся листать страницы.

На сто девятом он задержался лишь на мгновение. Самолёт был знаком до неприятного ощущения, будто Хренов видел его не на картинке и не один раз. Откуда взялось это знание, память, как обычно, объяснять отказалась.

С «Юнкерсом-87» получилось примерно то же самое. Название пришлось прочитать, но стоило взглянуть на угловатый силуэт, как пальцы сами привычно потянулись к воображаемым гашеткам.

А вот самолёта, с которым Хренов дрался над Ханко, среди немцев не обнаружилось.

Тогда он попросил что-нибудь по финской авиации.

После непродолжительных поисков ему извлекли из шкафа ещё один альбом. Лёха открыл обложку, посмотрел на год издания и на некоторое время задумался. Книга увидела свет в 1935 году. Бипланы, бипланы, уеб… тоже бипланы.

За шесть лет финны, по мнению Хренова, прикупили что-то новенькое.

Не найдя ничего подходящего, он перебрался к англичанам, а затем добрался и до американского раздела. Там среди незнакомых машин обнаружились сразу два подозрительно подходящих кандидата – коренастые «Грумман F4F» и «Брюстер F2A», оба со звездообразными моторами и подозрительно знакомыми толстенькими физиономиями.

Хренов присмотрелся.

Похожи, заразы.

Лёха обрадовался, аккуратно перерисовал оба силуэта и на следующее утро явился к Ильину с видом человека, которому наконец удалось хотя бы сузить круг подозреваемых.

– Вот!

Ильин оторвался от бумаг и посмотрел сначала на рисунки, потом на сияющего старшего сержанта.

– Хренов, ты ещё раз головой стукнулся?

– Похожи, товарищ капитан. Очень похожи.

Ильин снова взглянул на лист. Под одним силуэтом значилось «Грумман», под другим «Брюстер».

Капитан выдержал драматическую паузу.

– И ты предлагаешь мне написать в донесении, что старший сержант Хренов сбил над Ханко американский самолёт?

Ильин ещё несколько секунд разглядывал рисунки, затем отложил их в сторону и повернулся к машинистке.

– Пишите. В воздушном бою старшим сержантом Хреновым сбит финский самолёт Ме-109 немецкого производства. Упал в море.

Продиктовал он это без малейшего сомнения, окончательно назначив утонувшего финна «Мессершмиттом».

Заместитель командира первой эскадрильи Пётр Бринько, оказавшийся неподалёку, прислушался к разговору и подошёл ближе.

– Мотор звездообразный? Сам короткий, пузатый, с толстой мордой?

Лёха нахмурился, восстанавливая в памяти силуэт противника.

– Да. Морда толстая, мотор явно не рядный. На нормальный «Мессершмитт» он вообще не очень похож.

Бринько на секунду задумался.

– Мы с Антоненко шестнадцатого с такими дрались. Нам их тогда тоже записали как «сто девятые».

Ильин выслушал это уже с куда большим интересом.

– Ну вот и прекрасно. Значит, «Ме-109».

Лёха ещё раз представил себе короткую пузатую машину со звездообразным мотором и решил, что немецкое авиастроение, видимо, за последнее время сделало какой-то очень неожиданный шаг в сторону.

Он уже открыл рот, но Ильин повернулся к Леоновичу.

– По этим американцам поднимите всё, что есть, и изучите как следует.

На этом разбор полёта закончился, причём впервые за последнее время Хренов вышел от начальства без нового наказания, наряда или лопаты в руках.

Лёха решил, что судьба наконец-то выдала ему небольшой подарок. Как выяснилось очень скоро – исключительно во временное пользование.

Через два дня на КП истребительного полка раздался вопль дежурного.

– Товарищ командир! К телефону. Игнатенко с гидробазы!

Игнатенко начал с извинений. Они обо всём договорились, и он своего решения не менял, но утром из штаба эскадрильи пришла телеграмма с распоряжением: старшего сержанта Хренова немедленно направить на Сааремаа.

Спорить тут было уже не с кем. Ильин только досадливо вздохнул.

– Мы уже рапорт наверх отправили, чтобы Хренова к нам перевели.

– Понимаю, – ответил Игнатенко. – Но тут уже не от меня зависит.

Игнатенко немного помолчал, потом продолжил:

– И ещё просьба. Если сможешь, пришли нам подтверждение по тому финну. Мы Хренову новую лётную книжку завели, хотелось бы всё по-человечески записать. Сам знаешь, со сбитыми у нас не особенно густо. И в следующий раз поляна за мной.

Глава 11
Тот самый Хренов

Начало августа 1941 года. Ханко.

На причале Лёха обнял Шарика, попросил его не обижать Зиночку и долго гладил лохматую голову.

Шарик уселся рядом с вещмешком и некоторое время молча наблюдал, как Лёха грузился в катер. Попытка запрыгнуть внутрь была самоотверженно пресечена двумя матросами с помощью багра и швабры.

Выдать Шарика за личное имущество тоже не удалось.

– У тебя имущество килограммов пятьдесят весит, – возмущённо ответили с катера.

Первый протяжный вой заставил обернуться половину гидробазы. Второй получился ещё выразительнее, а после третьего кто-то из командиров не выдержал:

– Хренов, забери своего ирода! Он нам сейчас всю базу переполошит!

Лёха высунулся из кабины катера.

– Шарик! А ну прекрати!

Пёс дисциплинированно прекратил устраивать концерт.

На несколько секунд.

После чего решительно вскочил и с плеском прыгнул в воду, будто собирался отправиться на Сааремаа вплавь. Над водой показалась огромная лохматая голова и уверенно двинулась к стоявшему невдалеке самолёту.

Экипаж МБР-2 некоторое время молча наблюдал за приближающимися пассажирами.

– Хренов, – наконец сказал кто-то, – сам вытаскивай этого слона на борт. Если Шарик утонет, нам потом на Ханко лучше не возвращаться. Девчонки из столовой и мышьяк где-нибудь раздобудут.

Первым делом, оказавшись на борту, Шарик как следует отряхнулся.

Теперь в самолёте находились не только мокрый пёс, но и два совершенно мокрых члена экипажа и один изрядно промокший старший сержант Хренов.

Шарик, судя по довольной морде, считал вопрос со своим перелётом окончательно решённым.

Перед вылетом Лёхе вручили запечатанный пакет для штаба эскадрильи, предписание о прибытии и вернули немногочисленные собственные бумаги. Пакет Хренов благоразумно убрал подальше, а остальное, устроившись на борту, решил изучить – хотя бы выяснить, что именно военное ведомство успело узнать о нём за то время, пока сам он не знал почти ничего.

Шарик поначалу честно нервничал из-за ревевшего над лодкой мотора и даже пытался ему подвывать. Некоторое время они состязались в частотах и децибелах, но двигатель обладал явным преимуществом и совершенно не уставал. Признав поражение, Шарик перебрался поближе к хозяину, положил тяжёлую мокрую голову ему на колени и вскоре уснул. Через несколько минут пёс уже похрапывал, окончательно примирившись и с авиацией, и с техническим превосходством мотора.

Лёха некоторое время листал предписание, справки и прочую бумажную историю собственной жизни, потом от скуки свернул один из листков трубочкой и принялся щекотать Шарику нос.

Пёс долго и мужественно игнорировал назойливую муху. Наконец терпение закончилось. Шарик ловко клацнул пастью, ухватил бумагу поперёк и отступил настолько далеко, насколько позволяла теснота самолёта.

– А ну отдай!

Лёха ухватился за один край, Шарик с неожиданным упорством удерживал другой. После непродолжительной борьбы бумага жалобно хрустнула и разошлась надвое.

Хренов посмотрел на оставшийся в руке обрывок.

«…после контузии и амнезии к полётам не годен».

Лучшая половина документа тем временем уже исчезала в пасти Шарика.

Лёха задумался, снова прочитал уцелевшую строчку и с уважением посмотрел на пса.

– А вообще, Шарик, ты гениальный пёс.

Оставшийся обрывок он ещё раз перечитал, аккуратно сложил вдвое, посмотрел на серую воду Балтики и без всякого сожаления избавился от последней половины медицинской проблемы.

Теперь состояние здоровья старшего сержанта Хренова, по крайней мере документально, выглядело значительно неопределённее.

На гидроаэродроме возвращению старшего сержанта Хренова обрадовались несколько сдержаннее, чем Шарик возвращению на твёрдую землю.

Командир эскадрильи капитан Каштанкин нашёлся у одного из ангаров, где вместе с техниками осматривал МБР-2. Привезённый пакет от Игнатенко распечатал тут же, пристроив содержимое на ближайшем ящике, быстро пробежал его глазами и передал подошедшему старшине.

Потом посмотрел на Лёху.

– Значит, это ты у нас Хренов?

– Я, товарищ капитан.

По тону было совершенно непонятно, рад этому Каштанкин или просто констатирует очередную неприятность.

Лёха протянул предписание и новую лётную книжку. Каштанкин просмотрел бумаги, задержался на записи о сбитом финском самолёте и удивлённо покачал головой. Потом сложил их вместе и сунул тому же старшине.

После этого повернулся к соседнему самолёту, возле которого возился начальник технической части.

– Василий Максимович, забирайте к себе товарища. Дайте ему неделю на МБР, пройдите с ним матчасть, кабину, мотор, оборудование. Всё, что можно проверить на земле, пусть вам сдаст. Потом скажете мне, что из этого получается.

Шмелёв без особого восторга посмотрел на доставшегося ему старшего сержанта и кивнул.

– Сделаем, товарищ капитан.

К концу следующего дня несколько удивлённый Шмелёв сам разыскал Каштанкина и сообщил, что с новым старшим сержантом всё оказалось проще, чем ожидалось.

– По матчасти ориентируется вполне прилично. Кабину знает, оборудование тоже. Всё, что можно было с него принять на земле, сдал. Причём объяснять по второму разу почти ничего не приходится.

Каштанкин недоверчиво посмотрел на начальника технической части.

– За два дня?

– За полтора, – поправил Шмелёв. – Наверное, мозг лишними знаниями не переполнен, вот новое и впитывает как губка.

Воентехник 1-го ранга немного подумал и добавил:

– На земле я с него больше ничего полезного не выжму. Но сразу предупреждаю – чувства самосохранения у товарища вообще нет.

Каштанкин приподнял бровь.

– А это ещё почему?

– Вчера при запуске ремонтный мотор полыхнул. Ничего серьёзного, за минуту управились. Только этот деятель мордой чуть ли не в коллекторах сидел. В результате железо цело, люди целы, а у Хренова половина бровей и чёлки осталась где-то возле мотора.

Шмелёв неодобрительно сплюнул в сторону.

– Мальчишка. Ходит довольный, говорит, зато теперь стричься не надо.

Каштанкин проводил Шмелёва взглядом, потом велел позвать Володина. Когда лейтенант подошёл, капитан вспомнил ещё одну подробность про товарища Хренова.

– Кстати, расскажи-ка, что там Хренов у тебя по дороге на Ханко изобразил.

Володин слегка насторожился.

– Ничего особенного, товарищ капитан. Машину немного подержал.

– Сам? Про манёвр уклонения я уже слышал, но хотелось бы из первых рук.

После небольшой паузы выяснилось, что слово «немного» в изложении Володина означало приличный кусок маршрута, полёт по приборам и, наконец, манёвр уклонения, после которого сам лейтенант едва не заработал инфаркт, а штурман ещё долго вспоминал обоих участников эксперимента исключительно нецензурно.

Каштанкин выслушал рассказ с плохо скрываемой улыбкой.

– Хорошо. Забирай Хренова вторым пилотом. Прогони его по всей программе, что успеешь. Через неделю расскажешь, на что он годится. И с уклонением поаккуратнее.

Капитан немного помолчал, дёрнул головой вправо, будто разминая затёкшую шею, и улыбаться перестал.

– Хотя очень я сомневаюсь, что нам эту неделю спокойно дадут.

– Давят?

Каштанкин грустно кивнул.

– Вчера в штабе был. Давят, суки. От Пярну полезли на север, дорогу на Ленинград перерезали, под Таллином уже морскую пехоту в землю закапывают. Если дальше так пойдёт, скоро и до нас руки дойдут. Так что давай с Хреновым пошустрее. Сейчас не до наставлений.

Правда, уже на следующее утро выяснилось, что намеченная программа обучения прожила совсем недолго. Володина вызвали к Каштанкину и вместо запланированного вылета отправили на аэродром в Кагул – согласовать с расположившейся там какой-то особой группой вопросы разведки и взаимодействия.

Хренов, прикреплённый к Володину, отправился на Кагул вместе с ним. Шарик, не дожидаясь приглашения, забрался в машину следом.

Меньше чем через час автомобиль свернул с дороги на аэродром. Большое травяное поле пересекала серая грунтовая полоса, с одного конца подходившая почти к деревенским домам, с другого – к сосновому лесу. По краям стояли хутора, сараи, сады, и лишь несколько «чаек» возле командного пункта напоминали, что всё это хозяйство имеет отношение к авиации.

Здоровенные ДБ-3 Лёха заметил не сразу.

Большие двухмоторные машины были растащены по краям аэродрома и спрятаны между хозяйственными постройками и деревьями. Над одними провисали маскировочные сети, у других из-за сараев торчали только хвосты и плоскости. К стоянкам прямо по траве тянулись свежие грунтовые рулёжки, по которым ползали тракторы, машины и люди с таким количеством бочек, ящиков и прочего добра, что становилось ясно – особая группа собралась здесь не на экскурсию.

Володин почти сразу ушёл к командному пункту разыскивать нужных людей, оставив Хренова возле машины. Лёха вместе с Шариком принялся от нечего делать обследовать ближайшие стоянки.

У одного из бомбардировщиков возились несколько человек. Один из них, капитан морской авиации лет сорока на вид, что-то объяснял технику, время от времени показывая рукой на самолёт. Лёха почему-то задержал на нём взгляд дольше, чем требовало обычное любопытство.

Что-то в капитане цепляло память. Не лицо и даже не здоровенные усищи а-ля Будённый, а какая-то мелочь – то ли манера держаться, то ли знакомый жест, – которую никак не удавалось ухватить. Лёхе казалось, что он когда-то его видел.

Капитан тоже заметил Лёху. Сначала просто скользнул по нему взглядом, но через мгновение посмотрел снова и вдруг замер.

– Командир?..

Лёха непонимающе оглянулся.

Капитан продолжал смотреть на него, словно сам испугался вырвавшегося слова и не верил увиденному, а потом медленно покачал головой.

В этот момент из-за самолёта появился Володин.

– Хренов! Иди сюда, нечего там прохлаждаться.

Капитан дёрнулся, как ужаленный, и снова уставился на Лёху, теперь уже совершенно откровенно.

– Погоди… ты Хренов?

Внимание стало настолько пристальным, что Лёха невольно проверил, застёгнута ли гимнастёрка.

– Пока вроде да, товарищ капитан.

Тот ещё несколько секунд изучал его лицо, после чего спросил уже осторожнее:

– Сержант, ты случайно капитану Хренову родственником не приходишься?

Лёха удивился куда сильнее, чем полагалось человеку, которого только что спросили о собственных родственниках.

– Какому Хренову? – поинтересовался стоявший рядом Володин.

– Командир мой в Испании.

На лице капитана мелькнуло странное выражение. Он ещё раз внимательно посмотрел на молодого сержанта, словно пытаясь совместить его лицо с чем-то давно знакомым, и наконец усмехнулся.

– Тебе сколько лет, сержант?

– Двадцать один.

Капитан ещё раз внимательно посмотрел на него и покачал головой.

– Нет. Моему командиру сейчас под тридцатник было бы. Я его ещё с тридцать шестого знал – он тогда уже не мальчишкой был.

Лёха усмехнулся.

– А я, значит, не дотянул?

– Ты вообще на восемнадцать выглядишь, – буркнул капитан. – Ещё бриться толком не начал. Хотя что-то общее есть, зараза. Отчество у тебя как?

– Васильевич, – протянул Лёха.

– А мой Максимовичем был.

– А почему «был»?

На лице капитана что-то изменилось. Он отвёл глаза и несколько секунд молчал.

– Погиб капитан Хренов. Пропал без вести.

Потом снова посмотрел на Лёху с лёгким недоверием, но сходство, видимо, окончательно отнёс к тем случайностям, которых на войне и без того хватало.

– Да глупость я спросил. Детдомовский он был, откуда там родне взяться.

Незнакомый капитан почему-то продолжал казаться Лёхе знакомым, хотя память по этому поводу, как обычно, никаких объяснений не предоставляла.

– А ваш Хренов каким был?

– Весёлый был, наглый. Летал как чёрт, девки ему прохода не давали.

Лёха, сам того не желая, улыбнулся.

– Симпатичный командир.

Капитан как-то подозрительно шмыгнул носом, махнул рукой и отвернулся к бомбардировщику.

– Ничего. Мы этому фюреру ещё бомбу в задницу всадим. Комадрильо всадили – и этот крысёныш не уйдёт.

– Удачи вам, товарищ капитан. Пошли, – Володин махнул рукой и направился к автомобилю.

Обратно они ехали молча, даже жизнерадостный Шарик тихо свернулся на полу грузовика. Лёха смотрел по сторонам и никак не мог отделаться от ощущения, будто на Кагуле прошёл совсем рядом с чем-то очень важным, но ухватить это не сумел.

Володин некоторое время поглядывал на него, потом усмехнулся.

– Что, Хренов, нашёл родственника?

– Похоже, наоборот, потерял, – отозвался Лёха. – А куда они всей этой компанией собрались?

– Угадай с трёх раз, – улыбнулся Володин.

Лёха тоже усмехнулся, но мысли всё равно вернулись к усатому капитану и погибшему однофамильцу. Никаких воспоминаний не появилось – память снова показала ему какой-то просвет и тут же захлопнула дверь перед носом.

Этим вечером Володин наконец поднял Хренова в воздух уже вторым пилотом. Заодно им сунули метеоролога – невозмутимого старшего лейтенанта с планшетом и сумкой приборов, для которого война, похоже, существовала отдельно, а облачность и ветер – отдельно и куда серьёзнее.

Несколько часов МБР-2 болтался над Балтикой, меняя высоту и курс по требованиям метеоролога. Лёха почти всё время сидел за управлением, а Володин очень быстро превратился в сибаритствующего барина: устроился поудобнее, лениво поглядывал на приборы и вмешивался лишь затем, чтобы окончательно не забыть, что числится командиром самолёта.

Перед посадкой Володин подобрался и внимательно следил за руками Хренова, но за управление так и не взялся, ограничиваясь короткими командами. Лёха убрал газ, выдержал машину над самой водой, и МБР-2 мягко коснулся Балтики, запрыгал днищем по воде и, постепенно теряя скорость, уселся на неё всем своим лодочным брюхом.

Володин ещё несколько секунд молчал, словно проверяя, не собирается ли самолёт напоследок преподнести сюрприз, потом расслабился.

– Ну и как тебе «амбарчик»?

Лёха посмотрел на широкое крыло над ними, на торчащий сверху мотор и честно ответил расслабленному командиру:

– Баржа с крылышками.

Ранним утром Лёха несколько раз пытался выяснить, что слышно про группу с Кагула, но в ответ получал только пожимание плечами.

За ночь он ещё пару раз вспоминал усатого капитана и сам на себя злился – с какой стати ему вообще было дело до совершенно незнакомого человека?

Только после завтрака по базе поползли первые сведения. Группа вернулась без потерь, все самолёты были на месте. А фюреру в Берлине, похоже, наконец доходчиво намекнули, что до его собственной задницы война тоже умеет дотягиваться.

И где-то среди тех бомб, что этой ночью ушли на Берлин, летела одна с крупной белой надписью «ХРЕН ВАМ», выведенной рукой капитана.

Эта же новость, обрастая по дороге всё новыми подробностями, уже неслась через Балтику дальше – в штабы, редакции и кабинеты, где прекрасно понимали цену таким сообщениям.

Всеволод Витальевич Вишневский, специальный корреспондент «Правды», обретался в Таллине уже шестую неделю и за это время успел побывать в штабах, на кораблях, в окопах и на передовой.Материала хватало с избытком – война сама лезла под карандаш, иной раз вместе с осколками и землёй из ближайшего разрыва. Немецкая артиллерия, к сожалению, придерживалась собственного мнения о задачах советской печати и при случае старалась сократить программу командировки вместе с самим корреспондентом.

Утром в Таллин пришло сообщение с Сааремаа, которому Вишневский сперва просто не поверил. Ночью морские лётчики поднялись с Кагула, дошли до Берлина, отбомбились и вернулись.

Он перечитал короткую сводку ещё раз, откинулся на спинку стула и довольно усмехнулся. Двадцать второго июня Вишневский обещал, что советские люди ещё будут в Берлине.

Выходило, балтийские лётчики восприняли его слова как срочное редакционное задание и выполнили его меньше чем за два месяца, не дожидаясь дальнейших указаний.

После такой новости Вишневский окончательно потерял способность сидеть на месте. За четверть часа он поднял на ноги оказавшуюся под рукой пишущую братию, озадачил писателей Всеволода Азарова и Григория Мирошниченко, входивших в оперативную группу при Политуправлении Балтийского флота, велел добывать транспорт на Сааремаа и объявил, что материал о людях, только что слетавших в Берлин, лучше брать у них самих, пока они ещё не успели прочитать в газетах, как именно всё происходило.

Заодно вспомнил о корреспондентке «Комсомольской правды», которая уже несколько дней крутилась поблизости.

На стук дверь распахнулась почти сразу, и на пороге возникла взъерошенная рыжая фурия с мокрыми волосами и полотенцем через плечо.

– Подождать хоть немного было нельзя? Я уже собираюсь! Мне голову в кои-то веки удалось нормально вымыть, и именно в этот исторический момент я вам понадобилась.

– Исторический момент у нас сегодня несколько другой. Мы едем на Сааремаа! Наши этой ночью бомбили Берлин, так что причёску придётся заканчивать по дороге.

Выражение лица рыжей фурии мгновенно изменилось. Дверь с решительностью захлопнулась перед носом Вишневского, и вопрос о важности мытья головы можно было считать закрытым.

Он хмыкнул, посмотрел на часы и крикнул сквозь дверь:

– Ржевская! Машина через пять минут! Я тебя ждать не буду!