Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Четвёртая ещё висит! – судорожно проорал Лебедев.

– Бросай! Быстро!

Бомба отцепилась уже в развороте, Лёха продолжал тянуть самолёт к тёмной воде. Слева вспухли ещё два разрыва, один совсем близко, машину снова тряхнуло и по крылу простучали осколки.

Прожектор на мгновение поймал хвост, но МБР продолжал снижаться с разворотом, и через несколько секунд смертельное пятно света и очередь зенитных разрывов остались выше и позади.

Пытаясь проморгаться, Лёха начал выводить машину из снижения.

Четвёртая ФАБ тем временем ушла заметно дальше остальных.

Уйти по-английски не получилось. Пришлось прощаться долго, шумно и с взаимными пожеланиями всего наилучшего.

Лёха выровнял машину и ещё несколько секунд держал её почти над самой тёмной водой, пока огни города не начали медленно отползать назад.

Только тогда Липскеров сообщил, что позади горят уже два места.

Лёха оглянулся.

Один пожар сидел примерно там, где должна была находиться верфь, и горел серьёзно, тяжело и деловито.

Второй разгорался чуть дальше и с каждой минутой становился всё веселее.

– Это что там у них? – поинтересовался Хренов, моргая слезящимися глазами.

Лебедев снова полез к карте, покрутил её, пытаясь соотнести огни с береговой чертой.

– За верфью какие-то склады. Синебрюхов какой-то.

– Значит, нужные склады, – решил Лёха. – Ненужные так хорошо не горят.

Лебедев ещё несколько секунд следил за уходящими назад огнями Хельсинки, потом опустил голову к карте, быстро проверил расчёты и постучал Хренова по плечу.

– Командир… – Лёха аж вздрогнул. Лебедев впервые назвал его командиром. – Хватит заниматься финской промышленностью. Курс двести двадцать на Сааремаа.

Лёха довернул «амбарчик». Город медленно пополз за крыло, а впереди снова редкие звёзды, больше часа монотонного гула мотора и двести шестьдесят километров чёрного моря.

Разведсводка пришла через несколько дней.

В ней сообщалось, что ночным ударом повреждены мастерские Хиеталахтинской верфи, нарушена работа оборудования, пострадали подъездные пути и крановое хозяйство. Один из находившихся у причалов небольших кораблей получил повреждения и был выведен из строя на ремонт.

Лёха прочитал это с удовлетворением.

Но самая интересная строка обнаружилась ниже.

Пожаром была уничтожена большая часть пивоваренного предприятия «Синебрюхов».

Хренов довольно перечитал сообщение ещё раз.

Получалось, что за одну ночь они сумели нанести удар одновременно по финскому судостроению и национальной способности переживать последствия войны.

Второе, по мнению Лёхи, вполне могло оказаться гораздо серьёзнее первого.

Когда Хренов снова появился в финансовой части, его встретили почти как старого приятеля.

Финансист за это время успел дочитать приказ до конца, тоже обнаружил там раздел о дальней и тяжёлой бомбардировочной авиации и теперь ждал Лёху с плохо скрываемым удовольствием.

– За Хельсинки, полагаю?

– Именно. По две тысячи каждому члену экипажа за удар по политическому центру противника.

– Выплаты полётам не мешают?

Хренов даже слегка обиделся.

– А почему одно должно мешать другому? Хельсинки следовало давно разбомбить. Если государство при этом считает нужным отметить политическую сознательность, я не вижу причин сомневаться в политике партии.

Финансист расплылся в такой счастливой улыбке, вытер глаза от смеха, подтянул к себе приказ и развернул его к Лёхе. Тот с тревогой понял – противник укрепился, пристрелялся и даже успел натянуть колючую проволоку.

– А вот и не положено, товарищ старший сержант. Вы приказ внимательно читали? Этот пункт относится к дальней и тяжёлой бомбардировочной авиации. А ваш МБР-2, при всём к нему уважении, дальним бомбардировщиком никогда не являлся. Ближний разведчик.

Хренов выслушал всё это с образцовым спокойствием, расстегнул планшет и достал сложенный вчетверо лист.

Улыбка финансиста стала несколько более напряжённой.

Приказа по части был составлен серьёзно, торжественно и, как теперь выяснялось, чрезвычайно предусмотрительно.

«Поддерживая боевую инициативу комсомольцев эскадрильи, приказываю направить экипаж старшего сержанта Хренова на самолёте МБР-2 в дальний бомбардировочный рейд на политический центр противника – столицу Финляндии Хельсинки – и нанести удар по военным и промышленным объектам города».

Ниже были перечислены остальные участники исторического предприятия.

Документ был политически одобрен комиссаром и для полной надёжности скреплён шикарным росчерком Каштанкина. И, главное, имел дату и номер.

Штурман Лебедев и воздушный стрелок Липскеров узнали о совершённом дальнем бомбардировочном рейде уже после возвращения. Оказалось, в присутствии Хренова всё становилось значительно масштабнее.

Финансист дочитал приказ, вернулся к словам «дальний бомбардировочный рейд», затем ещё раз посмотрел на подпись Каштанкина. Судя по его лицу, больше всего ему хотелось вызвать капитана и поинтересоваться, понимал ли тот вообще, что именно подписывает.

Однако подпись была настоящая, комиссар тоже существовал, комсомольское собрание состоялось, а рейд, как ни крути, действительно оказался дальним. Во всяком случае, так утверждал официальный документ, составленный ещё до того, как самолёт поднялся в воздух.

– Хренов, мы от этого дальними бомбардировщиками не становимся.

– Разумеется, – охотно согласился Лёха. – Я такого и не утверждаю. Дальним был рейд. Это не я придумал, товарищи постановили. Точно в соответствии с решениями партии и правительства.

Он заботливо разгладил лист на столе и подвинул его финансисту.

После этого финансист впервые начал подозревать, что предыдущая тысяча за «истребитель» была не случайностью, а тревожным предупреждением.

– Буду с начальством разговаривать, – нашёл в себе силы отступить на запасные позиции начальник финансовой службы эскадрильи.

Глава 16
От горизонта до горизонта

Вечер 28 августа 1941 года. Балтийское море в районе Таллина.

Вишневский раздобыл ей место на корабле, как обычно добывал всё остальное – номер в переполненной гостинице, бензин для машины или пропуск туда, куда никого не пускали.

Всеволод Витальевич строго велел к назначенному часу быть в Минной гавани.

– Бумагу не потеряйте, – напутствовал он её. – Там сейчас такой порядок, что без неё вас могут отправить куда угодно. Впрочем, с ней тоже могут.

Надежда, разумеется, опоздала.

Перед уходом ей понадобилось съездить к передовым позициям – посмотреть, как отходят последние части, поговорить с людьми, попасть под обстрел и долго ждать, пока он закончится. Когда она наконец добралась до гавани, их «Вирония» уже стояла где-то на рейде.

Бумага Вишневского осталась при ней. Корабля уже не было.

Гавань напоминала вокзал, склад и госпиталь, зачем-то сваленные в одно место и одновременно отправленные в эвакуацию.

Люди сидели на чемоданах, мешках и ящиках. Между ними протискивались солдаты, несли раненых на носилках, катили бочки, волокли ящики с боеприпасами.

Над городом висел дым.

Время от времени грохало. Тогда люди пригибались, на несколько секунд всё вокруг будто замирало, а потом гавань снова приходила в движение.

Эвакуация вообще оказалась гораздо менее торжественным мероприятием, чем это выглядело в газетах.

Надежда добралась до указанного места и предъявила предписание старшему патруля, затем подумала и показала своё редакционное удостоверение.

– «Вирония», – прочитал он и с уважением глянул на удостоверение. – Поздно. Она на рейде уже.

Её без лишних разговоров устроили в уже набитый людьми катер, который почти сразу отвалил от причала и пошёл к стоявшим на рейде кораблям. Она пристроилась на краю какого-то ящика, придерживая сумку между коленями, и только тогда смогла оглянуться.

Отсюда Таллин выглядел совсем иначе.

Над крышами висел тяжёлый дым, кое-где ещё полыхали пожары, и даже шпили старого города казались тёмными и чужими на багровом фоне. Со стороны берега время от времени доносился глухой грохот, вспыхивали далёкие разрывы, и каждый раз люди в катере невольно оборачивались.

Когда катер подошёл ближе, Надя разглядела забитый людьми эсминец.

«Калинин», – прочитала она на корме.

На палубе почти не оставалось свободного места – бойцы сидели вдоль бортов, теснились у надстроек, между ними лежали ящики, оружие и какие-то свёртки, а матросы всё ещё принимали новых людей с катеров.

Её тоже подняли на борт и попытались отправить вниз, но Надежда спускаться отказалась и осталась у надстройки.

С берега донёсся грохот. Кто-то резко крикнул наверху, и почти сразу одно из орудий «Калинина» ударило так, что Надя невольно пригнулась. За первым выстрелом последовали ещё два, в воздухе потянуло порохом, палуба дрогнула под ногами, а люди вокруг разом притихли.

На несколько минут, оказавшись на военном корабле, она успела почувствовать себя почти в безопасности.

Как выяснилось, совершенно напрасно. Эсминец всё ещё стоял напротив города и продолжал стрелять.

К наступлению сумерек город почти исчез в дыму.

На рейде один за другим снимались корабли, и тёмные силуэты постепенно уходили в море.

– Мы в арьергарде. Последними пойдём.

Надежде нравилось это слово, и она не раз писала его в своих материалах. Теперь смысл оказался предельно простым – все уже уходят, а ты ещё остаёшься.

Около девяти вечера «Калинин» наконец дал ход, и Надежда, стоя у борта, смотрела, как Таллин медленно уходит назад, растворяясь в дыму, темноте и отблесках пожаров, совсем не так торжественно, как полагалось бы писать в газете. Ни заката над древними башнями, ни красивого прощания с городом не получилось – только чёрный берег, редкие вспышки в дыму и пожары, которые ещё долго были видны после того, как сам Таллин исчез в темноте.

Из темноты проступали силуэты транспортов, сторожевиков, тральщиков. Некоторые шли совсем рядом, другие угадывались только по пене за кормой.

Море оказалось куда теснее, чем она себе представляла.

Прошёл примерно час. Таллин давно исчез за кормой, люди на палубе начали понемногу устраиваться на ночь, а «Калинин» всё шёл на восток среди растянувшихся по заливу кораблей.

Впереди показались тяжело гружённые транспорты, и эсминец, прибавив ход, начал обходить их слева, ближе к северу. Тёмные борта один за другим уходили за корму, когда с небольшого тральщика впереди замигал сигнальный прожектор.

Надежда не поняла, что передавали.

На «Калинине», похоже, решили не задерживаться и продолжили обгон.

Через несколько минут море под кораблём взорвалось.

Надежду швырнуло на палубу так, что на несколько секунд она перестала слышать. Потом звуки вернулись разом – топот, крики, грохот металла, команды и шум воды где-то внизу. «Калинин» больше не шёл. Машины смолкли, свет погас, и повреждённый эсминец остался стоять посреди чёрного моря.

И тогда Надя услышала слово «мина».

Следовавшие за «Калининым» эсминцы тоже остановились. Кто-то из команды, всматриваясь в темноту, назвал их – «Артём» и «Володарский». Их тёмные силуэты ещё были видны неподалёку, и от одного этого становилось немного спокойнее – свои корабли рядом, значит, помогут.

На «Калинине» тем временем вытаскивали пострадавших, перевязывали прямо на палубе, где-то внизу боролись с поступающей водой.

К борту осторожно подошёл маленький МО-211. На него начали спускать тех, кто не мог идти сам, следом вывели контуженного Ралля. Надя видела его в штабе в Таллине. Адмирала поддерживали с обеих сторон, а он всё ещё пытался что-то говорить и оглядывался на свой повреждённый корабль.

Надежде тоже предложили перейти на катер, но она отказалась. Мест там и без неё почти не оставалось, а на палубе ещё хватало тех, кому помощь была нужнее.

МО-211 отвалил от борта и вскоре растворился в темноте.

Следом подошёл ТЩ № 47 – низкий, широкобокий кораблик, больше похожий на портовый буксир, чем на военный корабль. Впрочем, буксиром он когда-то и был, пока война не снабдила его тралами, пушкой и номером.

Теперь уже начали снимать остальных.

Надежда перебралась на его тесную палубу вместе со всеми. Там уже сидели спасённые с других судов, люди молча теснились, освобождая место для новых, и через несколько минут бывший буксир осторожно отошёл от «Калинина».

Далеко он не ушёл. В темноте, посреди минного поля, где вокруг стояли повреждённые и потерявшие строй корабли, торопиться было особенно некуда.

Так прошёл почти час.

Люди понемногу приходили в себя, кто-то перевязывал пострадавших, кто-то просто сидел, привалившись к борту. «Калинин» всё ещё виднелся неподалёку – неподвижный, разбитый, всё ниже сидевший в воде. Потом его силуэт словно начал растворяться в темноте, стал меньше и наконец исчез совсем.

Почти сразу неподалёку рвануло так, что Надежду снова ударило по ушам.

В ночи взметнулся столб огня и воды, на мгновение осветив море, переполненную палубу тральщика и тёмные силуэты кораблей вокруг.

– «Володарский»… – тихо сказал кто-то рядом.

Вспышка погасла, и эсминец начал тяжело оседать в воду.

Ещё недавно его тёмный силуэт рядом казался гарантией, что они не одни. Теперь «Володарский» погибал у них на глазах.

Почти сразу пришёл в движение «Артём». Куда именно он направлялся, Надежда уже не понимала – помощь требовалась сразу нескольким кораблям, а всё море вокруг теперь казалось начинённым минами.

Минут через десять вспыхнуло снова.

На этот раз взрыв выхватил из темноты «Артём». Эсминец словно споткнулся посреди моря, окутался дымом и начал быстро уходить под воду.

На палубе тральщика никто уже не разговаривал.

Теперь от трёх эсминцев арьергарда вокруг остались только обломки, люди в воде и редкие крики, доносившиеся из темноты.

И тогда ей по-настоящему стало страшно.

За несколько часов до этого на Сааремаа о происходившем в Финском заливе ещё только догадывались. До Кихельконны доходили обрывки донесений, из которых было ясно лишь одно – в море творится что-то очень скверное.

К вечеру погода окончательно прижала авиацию к земле. Низкая облачность, дождь, тяжёлое море после шторма – о полётах до рассвета можно было забыть.

Начальник финансов просунулся в дверь к Каштанкину в тот момент, когда командир уже начинал подозревать, что сон был какой-то довоенной привычкой, от которой вместе с мирной жизнью настоятельно рекомендовали отказаться.

На столе перед ним лежала свежая телеграмма. Пришла меньше часа назад – с рассветом выделить исправные машины на поиск отходящих из Таллина кораблей и разведку Финского залива.

Что именно происходило там сейчас, никто толком не знал. Из Таллина флот ушёл, после чего сведения начали приходить обрывками. Связь работала через раз, отдельные корабли что-то передавали, штаб что-то уточнял, а в Кихельконне из всего этого пока складывалось только одно – у Юминды творилось что-то скверное.

До утра оставалось несколько часов.

Каштанкин мучительно перебирал список машин, прикидывая, какие из них удастся поднять, а заодно пытался решить, кого именно отправить.

Экипажей хватало.

Хороших экипажей, как обычно, было несколько меньше.

– Товарищ капитан, я по Хренову. По выплате экипажу за рейд на Хельсинки.

Каштанкин поднял голову.

За последние сутки к командиру 81-й эскадрильи приходили из-за топлива, боеприпасов, продовольствия, неисправных моторов и даже из-за Шмелёва, который отказался отдавать мотористов на какие-то посторонние работы, справедливо заметив, что самолёты сами себя чинить пока не научились.

Хренова, к счастью, в этом списке до сих пор не было.

Финансист раскрыл папку и положил перед командиром несколько листов.

– Я звонил в управление. Там выслушали и ответили, чтобы я не морочил им голову. У них эвакуация.

Каштанкин некоторое время молча смотрел на него, потом на телеграмму перед собой.

Это заметно помогло ему не сказать первое, что просилось на язык.

– Товарищ лейтенант, вы, наверное, где-то в другой реальности живёте.

Финансист насторожился.

Каштанкин откинулся на спинку стула и устало потёр лицо ладонями.

– Немцы под Ленинградом. Под Таллином чёрт знает что творится. Флот неизвестно где. А вы пришли ко мне выяснять такую ерунду.

– Но по две тысячи каждому члену экипажа…

Каштанкин помолчал.

– Хорошо. Что вы сегодня ели на завтрак?

Лейтенант растерялся.

– А при чём тут это?

– Яичницу ели? Или мясо, может, вчера на ужин попадалось?

Теперь финансист уже начинал подозревать, что разговор окончательно свернул куда-то не туда.

– Нет. Каша была. На воде.

– Потому что яиц нет. Мяса нет. Молока нет. Картошка пока есть, но если так дальше пойдёт, скоро и она станет праздничным блюдом. Теперь следующий вопрос. Наличные деньги у нас есть?

Тут лейтенант сразу почувствовал себя увереннее.

– Есть. Нам всё вовремя завезли.

– Замечательно. Значит, Хренову и его людям выплатите всё, что положено.

Каштанкин порылся среди бумаг, нашёл сложенный лист и протянул его финансисту.

– И вот это оформите после выплаты. Инициатива личного состава.

Лейтенант пробежал рапорт глазами, потом недоверчиво посмотрел на командира.

Каштанкин уже снова склонился над списком самолётов.

– Если ваше начальство будет спрашивать, передайте им мой вопрос – что они ели сегодня на завтрак.

Финансист не мог предположить, что предыдущим вечером экипаж Хренова в полном составе решал сложную математическую задачу.

Штурман пересчитал сумму ещё раз, хотя задача была уровня устного счёта для первоклассников.

– Если сложить наши выплаты, то получается аж шесть тысяч.

– На шестьсот рублей сразу пишем заявление в Фонд обороны, – уверенно сказал Хренов. – По десять процентов с каждого. Всё честно и политически грамотно.

Лебедев кивнул и отложил карандаш.

– А остальные? Что на них можно купить?

Лёха на секунду задумался и оглянулся в сторону столовой. Вопрос для него отпал почти самостоятельно.

– Жратву.

Федя оживился.

– Нам?

– Родине, Федя. Хотя при удачном стечении обстоятельств Родина потом скормит её нам обратно.

Липскеров несколько секунд смотрел на Хренова с таким выражением, словно тот только что лично конфисковал у него уже купленную мечту.

– Все деньги? Прям совсем все?

– А куда ты их здесь денешь, Федя? В ресторан пойдёшь?

Федя оглянулся на тёмный аэродром, несколько домиков и окружающий их лес и нехотя признал, что с рестораном на Сааремаа действительно наблюдались некоторые затруднения.

Потом он тяжело вздохнул.

– Я уже на мотоцикл настроился. С коляской… Ну, может, и с пулемётом, чтобы объяснять немцам, что это не роскошь, а средство разгрома фашизма.

Лёха оценил масштаб утраченной мечты и решил утешить товарища.

– Федя, у тебя права есть? Не переживай. Сейчас немцев победим, купишь себе велосипед.

По выражению лица Липскерова стало понятно, что утешение цели не достигло.

Лёха придвинул к себе лист бумаги.

– Пишем рапорт, чтобы остальные деньги выдали интендантам. Пусть закупают у местных всё, что можно съесть и что ещё не успело убежать в лес.

Лебедев снова взялся за карандаш и начал прикидывать.

– На пять тысяч четыреста можно купить прилично жратвы. Муку, картошку, мясо, молоко. Если повезёт – даже яйца.

Лебедев ещё раз посмотрел на получившиеся цифры и усмехнулся.

– И всё это потом совершенно законно съесть самим. Получается идеальная финансовая операция. Деньги остаются у Родины, продовольствие появляется в части, а мы остаёмся сытыми.

Федя, однако, мысленно всё ещё находился где-то рядом с мотоциклом и коляской.

– То есть премию мы всё-таки решили не отдавать?

– Наоборот. Мы её целиком отдаём, – подвёл итог собранию Лёха. – Просто я предпочитаю, чтобы государственные деньги возвращались ко мне в наиболее удобной для усвоения форме.

Дверь за финансистом закрылась.

Каштанкин ещё раз посмотрел на список экипажей, потом на лежавший рядом рапорт Хренова и вдруг негромко рассмеялся.

Последние сомнения насчёт того, кого послать в полёт на рассвете, отпали сами собой.

Единственный летающий сержант в эскадрилье обладал качеством, которое не значилось ни в лётных книжках, ни в характеристиках, – этому сукиному сыну везло.

Командир эскадрильи Балтийского флота, а заодно советский человек, в подобную чепуху официально не веривший, украдкой перекрестился и крикнул в коридор:

– Хренова вызовите.

Они взлетели ещё в сером предрассветном сумраке, когда море и небо отличались друг от друга главным образом тем, что одно из них находилось снизу.

МБР долго разбегался по тёмной воде, подскакивая на короткой, противной волне, и лишь после нескольких попыток тяжёлое деревянное брюхо наконец перестало цепляться за воду. «Амбарчик», поколебавшись для приличия, всё-таки признал себя самолётом.

С высотой становилось светлее. Восток уже белел, над водой тянулась низкая дымка, а впереди лежал Финский залив, совершенно спокойный и равнодушный к тому, что последние сутки на нём происходило.

Приказ был скучным до образцовой военной правильности – пройти на восток, найти отходящие из Таллина корабли, передать их положение и по возможности вести противолодочное наблюдение.

После полётов последней недели Хренов даже немного обрадовался.

Правда, перед самым вылетом Каштанкин напутствовал его несколько менее официально.

– Там, судя по сообщениям, черти что творится. Смотри внимательно и понапрасну не лезь. Хотя кому я это говорю…

Минут через десять Липскеров вдруг завозился сзади, выругался и позвал:

– Товарищ командир, у нас тут диверсант.

Лёха обернулся.

Из прохода между отсеками показалась знакомая лохматая морда. Шарик выбрался наружу, осторожно переступил через что-то на полу и с совершенно невиновным видом уселся рядом со стрелком.

– Ах ты жопа… – восхищённо произнёс Лёха. – А я ещё думал, чего ты утром так спокойно провожал.

Последнее время, когда Лёха уходил в полёт, Шарик пристраивался возле счетверённой зенитной установки неподалёку от стоянок. Там он обычно и ждал возвращения хозяина – лежал рядом с расчётом, положив морду на лапы, и дремал под гул моторов. На свои самолёты пёс только поднимал голову, садился и провожал их настороженным взглядом. Зато при появлении немцев вскакивал, вздыбливал шерсть на загривке и принимался выть так, что расчёт, ещё не успев толком разглядеть самолёты, уже хватался за рукоятки пулемётов.

Похоже, сегодня ждать возвращения Хренова на земле Шарик не собирался.

Липскеров потрепал пса за ухо.

– Высаживать будем?

Лёха нарочито серьёзно посмотрел вниз на Балтийское море.

– Шарик, как ты насчёт искупаться?

Пёс прижал уши, упёрся лапами в пол и глухо заворчал, на всякий случай показывая своё отношение к подобным предложениям.

Первые полтора часа море оставалось почти пустым.