Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Подождите. Мы каждый раз вот так людей из воды вытаскиваем?

Лебедев, продолжая держать моряка за ремень, сообщил, что обычно как-нибудь вытаскивают.

Именно слово «как-нибудь» Лёхе не понравилось особенно сильно.

Второй разрыв лёг уже заметно ближе.

В результате из троса кое-как соорудили широкую петлю, завели её спасаемому под грудь и только после этого втроём сумели втащить его на борт.

Когда МБР уже разбегался по воде, далеко за кормой поднялся новый всплеск.

Вернулись на Кихельконну уже без бомб, зато с двумя лишними пассажирами и новыми дурацкими вопросами.

До Шмелёва Лёха добрался ещё до ужина.

Результатом хреновских вопросов стала старая сетка с крупными ячейками, обвешанная поплавками, спасательный круг на длинном тросе и широкий пояс с карабином, снятым со списанного парашюта. В довершение Шмелёв откопал два блока и соорудил из них простенькую таль, превращавшую трёх мокрых авиаторов в довольно приличную спасательную команду.

Глава 14
За все надо платить

Вторая половина августа 1941 года. Остров Сааремаа. Гидроаэродром Кихельконна.

Обратно они вернулись уже на рассвете.

Ночь закончилась как-то незаметно. Сначала впереди посерело небо, потом из темноты проступила вода, обозначился берег, и после долгого ночного полёта Лёхе даже показалось странным, что мир, оказывается, состоит не только из тусклых приборов, бесконечного гула мотора и голоса младшего лейтенанта, который время от времени сообщал, куда им теперь следует повернуть.

Море лежало под ними спокойное, почти гладкое. На воде уже различались другие МБР-2, береговые постройки, катера и крошечные фигурки людей, занимавшихся своими утренними делами с таким видом, словно никаких немцев поблизости вообще не существовало.

Лёха вывел машину на посадку, мягко плюхнулся на воду и сбросил газ.

– Ну вот, товарищ младший лейтенант, – сказал он своему навигатору, когда «амбарчик» успокоился после пробежки. – Можете записать, что авиация противника снова не сумела воспрепятствовать нашему возвращению на завтрак.

Младший лейтенант Дмитрий Лебедев, уже успевший за несколько часов полёта выяснить, что спорить с Хреновым по пустякам совершенно бесполезно, только проворчал что-то насчёт того, что до завтрака ещё надо добраться.

Оказалось, он был прав.

К бочке они подрулили почти без приключений. От берега подошёл небольшой катер, привычно ткнулся к борту, один из матросов принял конец, другой приготовился помочь со швартовкой. Мотор МБР ещё негромко тарахтел, Лёха сидел в кабине и уже мысленно представил себя возле тарелки с чем-нибудь горячим, когда над заливом вдруг разнёсся совершенно другой звук.

Он приближался быстро, зло и слишком знакомо для человека, который, если верить собственной памяти, участвовал только в одном воздушном бою.

Лёха вскинул голову.

Два «мессера» выскочили со стороны солнца так низко, что сомнений, кто пожаловал, не оставалось. Первый уже разворачивался вдоль бухты, второй шёл немного правее, выбирая себе цель среди неподвижных самолётов на воде.

Подумать Лёха не успел.

Зато почему-то совершенно точно понял, что будет дальше.

– Стрелок, к пулемёту! – заорал он. – Лейтенант, концы долой, быстро!

Краснофлотец Федя Липскеров среагировал мгновенно, дёрнулся к установке, и через десяток секунд ШКАС злобно простучал длинную очередь.

Младший лейтенант тоже дёрнулся, но секунду потратил на совершенно естественное желание понять, зачем они собираются отшвартовываться именно в тот момент, когда над ними появились немецкие истребители.

Этой секунды Лёхе хватило, чтобы решить всё за него.

Он резко дал газ.

Мотор взревел, летающая лодка дёрнулась вперёд, натянув швартовый конец так, что стоявший рядом катер неожиданно вспомнил о существовании законов механики. Его потащило за самолётом, матрос на корме едва не улетел в воду, а старшина катера заорал нечто настолько выразительное, что даже сквозь рёв мотора было ясно – буксировка катера боевым гидросамолётом в его планы на утро не входила.

– Конец бросай! – рявкнул Лёха.

На катере, к счастью, оказались люди сообразительные. Петлю успели сбросить, но за те несколько секунд, пока конец натягивался, катер уже протащило следом за авиаторами на добрый десяток метров. Старшина немедленно дал ход и отвернул ещё дальше, после чего продолжил объяснять Хренову своё мнение уже с безопасного расстояния.

Лёха его не слушал.

МБР тяжело пошёл вперёд, всё быстрее разрезая воду. Лёха резко отвернул поперёк направления атаки, заставляя немца либо стрелять с неудобного ракурса, либо начинать новый заход.

Первый «мессер» пронёсся над бухтой, оставив за собой очередь, от которой вода вскипела длинной цепочкой фонтанчиков ровно там, где их МБР был ещё несколько секунд назад.

Липскеров уже работал по нему из пулемёта, причём с таким азартом, словно намеревался не столько попасть, сколько лично объяснить немецкому лётчику, что тот выбрал крайне неудачное время для визита.

– Короткими! – крикнул Лёха. – Патроны береги, Федя!

Липскеров что-то ответил, но ветер и мотор проглотили половину фразы. По выражению его лица Лёха понял, что мнение о количестве патронов у них расходится.

Второй «мессер» тем временем довернул.

И опять Лёха почему-то понимал, куда именно он пойдёт.

Соседний МБР оставался возле своей бочки неподвижным. Большой деревянный самолёт на светлой воде представлял собой такую удобную цель, что промахнуться по нему можно было разве что зажмурив глаза.

Немец оставил их широко открытыми.

Очередь прошила крыло. Несколько попаданий выбили щепу, затем что-то вспыхнуло возле бака, и пламя почти мгновенно побежало по плоскости к фюзеляжу.

– Давай, давай… – пробормотал Лёха, хотя совершенно не понимал, подгоняет ли он собственный самолёт или пытается каким-то образом заставить соседний убраться с линии огня.

Через несколько секунд стало поздно.

МБР вспыхнул целиком.

Огонь отразился в воде огромным дрожащим пятном, и спокойная утренняя бухта внезапно стала до неприличия красивой. Настолько красивой, что от этого становилось страшно.

– Суки проклятые… – сказал Лёха уже почти спокойно.

Первый «мессер» пошёл на второй заход, но теперь неподвижных целей возле них оказалось меньше. Лёха продолжал вести лодку поперёк предполагаемого захода истребителя, не пытаясь взлететь и даже не особенно представляя, смог бы он это сделать. Сейчас ему было достаточно одного – не торчать на воде там, куда немец уже навёлся.

Липскеров снова открыл огонь.

На этот раз «мессер» прошёл выше и дальше, а через несколько секунд оба истребителя, видимо решив, что утреннюю норму неприятностей они обеспечили, ушли в сторону моря.

Лёха ещё некоторое время держал газ, потом постепенно убрал его.

В бухте снова стало слышно собственный мотор, плеск воды и далёкие крики с берега.

Он только теперь обнаружил, что всё это время сжимал штурвал так, что побелели пальцы.

Стрелок первым высунулся из своей кабины.

– Товарищ командир, вы ещё чуть-чуть газу дали бы – и пришлось бы катер к нам в экипаж записывать.

– Зато целы, – довольно заметил Лёха. – Можно считать, что я и его спас.

– Старшина катера, судя по всему, придерживается другого мнения.

С катера действительно доносился чей-то чрезвычайно громкий голос.

Лёха прислушался.

– Нет, – решил он. – Это благодарность. Просто выраженная в чисто морской форме.

Младший лейтенант до сих пор сидел несколько напряжённо. Наконец он ощупал себя, убедился, что лишних отверстий не появилось, затем посмотрел на горящий самолёт и только после этого на Хренова.

– Ты откуда знал, что второй именно туда довернёт?

Вопрос застал Лёху врасплох.

Он машинально посмотрел туда, где ещё минуту назад проходили «мессеры», мысленно восстановил заход, свой самолёт, положение солнца, стоянку самолётов и направление атаки.

Всё казалось очевидным.

Слишком очевидным.

– А куда ему ещё было деваться? – наконец ответил он. – Там машины стояли в ряд, как коровы в стойлах. Я бы тоже так прошёлся.

Младший лейтенант некоторое время молчал.

Лёха сам услышал, как двусмысленно это прозвучало.

– Ну… если бы был немцем, – поправился он. – И сволочью изрядной.

Краснофлотец Липскеров прыснул.

Младший лейтенант не засмеялся. Он всё ещё смотрел на Хренова с каким-то новым выражением.

Хренов пожал плечами.

– Очень позавтракать хотелось.

Катер снова подходил к ним, и теперь его старшина уже не ограничивался акустическим воздействием, а дополнял его жестами.

– Вот сейчас, – предупредил наблюдательный Федя, – вас будут благодарить лично.

Катер ткнулся к борту, и старшина, не дожидаясь окончательной швартовки, полез к Лёхе. По выражению его лица было понятно, что благодарность действительно намечалась личная и, возможно, с применением рук.

– Ты совсем охренел⁈ – начал он ещё с полпути. – Чуть нас не перевернул!

Лёха дождался, пока тот окажется поближе, и совершенно серьёзно протянул ему руку.

– Спасибо, старшина. Отлично конец сбросили.

Тот машинально пожал руку и на секунду сбился.

– Какой ещё, мать твою, спасибо⁈

Лёха молча кивнул туда, где совсем рядом с их прежним местом продолжал гореть соседний «амбарчик».

Старшина проследил за его взглядом, помолчал и заметно сбавил тон.

– Предупредил бы…

Соседний МБР продолжал догорать на воде, окончательно подтверждая ещё одно давно назревавшее подозрение насчёт «баржи с крылышками».

Летала она медленно.

Зато горела, зараза, исключительно быстро.

Вечером двадцать второго августа Лёха добрался до радиоприёмника как раз к сводке Совинформбюро, которая превратила красный уголок в место всеобщего притяжения.

Туда стянулись почти все, кто в этот момент не был на дежурстве, не возился с самолётами и не спал после вылета. Голос Левитана слушали молча, мрачно, изредка переглядывались.

Новости оказались в целом обнадёживающими. За два месяца войны немцы успели потерять больше двух миллионов человек, десять тысяч орудий и семь тысяч двести самолётов. Советская авиация, правда, тоже недосчиталась четырёх с половиной тысяч машин, но на фоне немцев это выглядело почти неизбежными расходами.

Лёха немного посчитал в уме и пришёл к выводу, что при таких темпах у Гитлера очень скоро должны закончиться сначала танки и самолёты, потом солдаты, а затем и немцы вообще.

Почему-то эта перспектива его не успокоила.

Если бы Хренова спросили, откуда у него подобные сомнения, он ответил бы предельно честно – жопой чувствую.

Количество сбитых немецких самолётов заставило Лёху задуматься.

Лично он из того, что помнил, мог с полной уверенностью поручиться только за один вражеский самолёт. И тот, строго говоря, был финским.

А вот свои почему-то попадались ему на глаза куда чаще. Он вспомнил сбитый над Гробиней истребитель, недавно сгоревший МБР, несколько машин, потерянных соседней пятнадцатой эскадрильей, разговоры на Ханко и Кагуле.

Когда передача закончилась, расходиться почему-то никто не спешил. Люди ещё постояли у радио, будто надеялись, что следом сообщат что-нибудь.

Комиссар где-то раздобыл маленькие красные флажки, и карта в красном уголке быстро превратилась в точку притяжения людей. После каждой сводки вокруг неё собирались, один-два флажка перекалывали на новое место, отмечая, где теперь шли бои.

Кингисепп оказался почти у самого Ленинграда. Новгород тоже оказался неприятно близко. Смоленск торчал на полпути к Москве, а возле Одессы красный флажок сидел у самого Чёрного моря.

Лёха постоял перед картой вместе со всеми и неожиданно понял, что именно она действует на людей сильнее любых слов из репродуктора.

Сводка закончилась, а флажки остались.

Он вдохнул и пошёл на ужин.

Деревянная конструкция «амбарчика» стала интересовать Лёху заметно сильнее.

Кто придумал строить боевой самолёт в виде здоровенного деревянного корыта, Лёха не знал. Позже выяснилось, что получилось почти по принципу «я тебя слепила из того, что было». Дефицитный дюраль в начале тридцатых берегли для тяжёлых бомбардировщиков, поэтому морской разведчик Бериева соорудили в основном из ясеня, сосны, клея и берёзовой фанеры.

Получилось, надо признать, вполне разумно. Самолёт был дешёвым, крепким, легко ремонтировался прямо в части и даже неплохо летал.

Правда, за сэкономленный дюраль потом расплачивалась техническая служба.

Очень быстро Лёха выяснил, что слетать на задание и благополучно вернуться было только прелюдией к основному развлечению.

После этого самолёт следовало быстро вытащить из воды.

Под лодку заводили две тележки, после чего несколько человек, по колено в воде и с выражениями, совершенно не предусмотренными уставом, вытаскивали четырёхтонный «амбарчик» на берег.

И вот уже там деревянная конструкция начинала напоминать, почему дюраль всё-таки придумали не зря.

Деревянный «амбарчик» после каждого купания начинал жрать материалы с аппетитом, которому позавидовал бы собственный экипаж. Ему требовались фанера, полотно, эмалит, краска, а днище после ремонтов щедро мазали кузбасслаком – чёрной битумной дрянью, без которой самолёт почему-то быстро начинал превращаться обратно в исходные материалы.

А потом начиналось самое интересное.

Его сушили.

Жгли костры, грели песок, засыпали его в мешки и обкладывали днище. Ставили лампы.

После завтрака выяснилось, что на этом участие экипажа в судьбе самолёта не закончилось. Свободных рук у техников не хватало, поэтому Хренова вместе с экипажем и ещё несколькими краснофлотцами на пару часов командировали им в помощь.

Один из техников встретил пополнение с заметным удовлетворением.

– Приветствуем в команде поджигателей, насыпателей и несунов. Вон костёр, вон песок, вон мешки. Ошибиться трудно.

Лёхе название понравилось.

Поначалу работа тоже показалась не самой страшной. Песок грели, засыпали в мешки и тащили к самолёту.

Минут через сорок Хренов перестал шутить.

Через час перестал улыбаться.

К полутора часам он начал понимать устройство процесса во всей его первозданной красоте.

Главным рабочим органом системы оказался краснофлотец.

Горячий песок краснофлотец нёс от костра к самолёту. Остывший песок другой краснофлотец нёс от самолёта обратно к костру. Там его снова грели, засыпали в мешок и вручали следующему участнику непрерывного производственного цикла.

Один мешок по дороге порвался. Горячий песок щедро рассыпался по сапогам несущего, после чего технологический процесс на некоторое время обогатился выражениями, которые наверняка значительно ускоряли сушку, но в техническое описание МБР-2 почему-то не вошли.

Лёха помог собрать рассыпавшееся, взвалил на плечо очередной мешок и впервые задумался, что они, собственно, таскают туда-сюда вовсе не песок.

Они таскали тепло.

Причём самым дорогим и неудобным транспортом из всех возможных – живыми людьми.

К концу второго часа он уже с искренним интересом пытался подсчитать, сколько человеко-дней советская морская авиация ежегодно тратит исключительно на перенос горячего песка туда и обратно.

Очередной мешок он всё-таки донёс, уложил на место и выпрямился.

– Шмелёв где?

Техник подозрительно на него покосился.

– В штабе вроде.

– Отлично. Значит, сейчас мы узнаем, действительно ли победа над Германией требует такого количества песка.

На этот раз его никто не остановил. За два часа работы Лёха успел не только натаскаться мешков с горячим песком, но и основательно заинтересоваться всей организацией процесса. Сначала появился один вопрос. Потом второй. Через десять минут их стало столько, что ближайший техник посоветовал ему не мучить личный состав и идти сразу к помпотеху Шмелёву.

Совет показался разумным. Тем более что к этому моменту технический состав, кажется, уже был готов лично проводить Хренова до штаба.

Шмелёв оказался занят в штабе, и Лёхе пришлось ждать. Пока он ждал, его внимание привлекли свежие приказы, только что полученные по телеграфу и приготовленные для доведения до личного состава.

Один из них заинтересовал его настолько, что Лёха сначала пробежал лист до конца, потом вернулся к середине, достал книжечку и аккуратно законспектировал увиденное.

Комиссар эскадрильи, проходя мимо, заметил книжечку, заглянул Лёхе через плечо и с одобрением поинтересовался:

– Что, товарищ Хренов, решения партии конспектируешь?

– Повышаю политическую сознательность, товарищ комиссар, – совершенно серьёзно ответил Лёха и аккуратно прикрыл записи.

Комиссар ушёл дальше вполне удовлетворённый увиденным и сильно бы удивился, узнав, какая именно часть партийно-правительственной политики вызвала у старшего сержанта такой живой интерес.

Так Хренов совершенно случайно выяснил, что Родина не только требует от своих защитников мужества, стойкости и готовности умереть за неё в любой подходящий момент, но при некоторых обстоятельствах ещё и готова за всё это платить.

Один сбитый самолёт – тысяча рублей.

Пять успешных штурмовых вылетов – полторы тысячи.

Пятнадцать – две.

Дальше начинались двадцать пять и сорок, но Хренов решил пока не планировать настолько обеспеченное будущее. До него ещё требовалось дожить.

А вот истребитель с Ханко представлял совершенно правильный политический интерес. Оставалось только убедить в этом государство.

К вечеру на столе финансового работника лежал совершенно уважительно написанный рапорт, без малейшего намёка на вымогательство, со скромной просьбой выплатить положенное денежное вознаграждение за самолёт противника, сбитый шестого августа.

Финансист прочитал бумагу, потом ещё раз посмотрел на дату боя и некоторое время сидел, плотно сжав губы.

– Старший сержант, приказ появился буквально вчера, а самолёт вы сбили уже две недели назад. Вы это понимаете?

– Понимаю, – охотно согласился Лёха. – Но там же не написано, что самолёт следовало сбивать непременно после выхода приказа. Было бы написано – я бы, конечно, постарался соблюдать установленный порядок. И я так мечтал сдать деньги в Фонд обороны… Ну не в политотдел же мне писать по такой ерунде!

Финансист ещё раз перечитал рапорт, несколько изменился в лице, велел ждать и отправился с ним к Каштанкину.

– Товарищ капитан, у меня тут Хренов требует выплату за сбитый финский самолёт. Сам по себе случай ясный, только бой был шестого, а распоряжение о выплатах пришло позже. И самое неприятное, что в бумаге я не нахожу ни слова о том, с какого числа считать.

Каштанкин прочитал рапорт, ухмыльнулся и вернул его обратно.

– Оформляйте. Самолёт он действительно сбил. Если наверху считают иначе, завернут. Тем более в Фонд обороны.

Финансист тяжело вздохнул.

Через несколько дней тысячу всё-таки выплатили. Хренов немедленно доказал чистоту своих намерений, отсчитав сто рублей в Фонд обороны, после чего остальные девятьсот с совершенно спокойной совестью спрятал в карман.

Финансист проводил их разочарованным взглядом и не удержался.

– А я думал, вы всю премию собирались сдать.

– Рекомендовано сдавать от двух до трёх процентов денежного довольствия, – уверенно произнёс Лёха. – Я десять сдаю. Нижнюю границу в пять раз перекрываю.

Финансист прикинул в уме и уважительно покачал головой.

На следующий день он не преминул похвастаться комиссару, что благодаря правильно поставленной разъяснительной работе отдельные лётчики перечисляют в Фонд обороны суммы, в пять раз превышающие рекомендованный уровень.

Комиссар тоже уважительно покачал головой.

Откуда именно Хренов взял этот рекомендованный уровень, так и осталось невыясненным.

Глава 15
Инициатива снизу

Вторая половина августа 1941 года. Остров Сааремаа. Гидроаэродром Кихельконна.

Шмелёв выслушал Хренова без особого восторга. Сама мысль сушить самолёт тёплым воздухом для него открытием не была. Открытием оставалось другое – где в августе сорок первого года на островном аэродроме взять всё необходимое и при этом не спалить деревянный самолёт вместе с половиной техсостава.

Поэтому вместо обсуждения великих технических идей он отвёл Лёху за мастерские, в ту особую часть военного хозяйства, которой по документам обычно не существовало. Под навесом лежали трубы, листовое железо, колёса, моторы неизвестной степени живости и прочее имущество, выбросить которое было жалко именно потому, что никто уже не помнил, зачем оно нужно.

С вентилятором неожиданно повезло. Шмелёв откопал старую центробежную «улитку», когда-то снятую с какой-то вентиляционной установки. Вал даже вращался, хотя и не без сопротивления.

– Вроде живая, – одобрил Хренов.

– Она-то живая. Ты мне лучше скажи, чем её крутить будешь.

Ответ нашёлся чуть дальше. За мастерскими несколько месяцев ржавела компрессорная станция на колёсах. Компрессор на ней умер окончательно, зато бензиновый мотор после некоторого количества масла, бензина и угроз всё же согласился выполнять распоряжения технической службы.

Следующей в хозяйство поступила большая железная бочка. Когда-то в ней хранили масло, потом керосин, а дальнейшая судьба содержимого уже терялась в глубинах учёта ремонтников.

После этого идея довольно быстро перестала принадлежать одному Хренову.

Внутрь бочки вварили жаровую трубу, в торец которой приспособили керосиновую горелку, переделанную из большой паяльной лампы. Дым уходил наружу через отдельную трубу, а чистый воздух проходил вокруг нагретого железа. Первые патрубки сделали жестяными, а дальше техники распороли пару старых самолётных чехлов и сшили из них широкие рукава.

В результате получилось сооружение, которое даже при самом доброжелательном взгляде трудно было принять за заводское изделие. Старая бочка, обмотанная асбестовым полотном, стояла на раме от компрессорной установки, сбоку к ней была пристроена «улитка», сверху торчала дымовая труба, а от жестяных патрубков к самолёту тянулись два широких рукава, сшитых из распоротых чехлов и распёртых проволочными кольцами.

Выглядело всё это так, словно несколько совершенно разных механизмов однажды ночью встретились за мастерскими, договорились больше никогда не расставаться и с тех пор упорно выдавали себя за единое техническое устройство.

Первый запуск показал, что теория несколько опережает практику. Мотор взревел, установка задрожала, бочка подпрыгнула, а один из рукавов надулся и, бешено извиваясь, несколько раз от души огрел собственного изобретателя, после чего сорвался с патрубка и попытался самостоятельно отправиться в сторону стоянки.

Шмелёв велел немедленно глушить.

– Ещё немного оборотов, и твоя сушилка сама в Таллин уедет.

– Зато мобильная, – заметил Лёха. – Если к трактору прицепить.

После этого привод переделали, раму усилили, «улитку» закрепили так, чтобы она перестала проявлять самостоятельность, и на следующий день агрегат наконец занялся тем, ради чего его собирали.

Два рукава завели в корпус МБР, мотор затарахтел, бочка загудела, и через несколько минут из дальнего люка потянуло ровным тёплым воздухом.

Шмелёв сунул туда руку, потом обошёл самолёт, проверил ещё несколько мест и ничего не сказал – в его исполнении это было почти высшей формой похвалы.

Потом ещё раз посмотрел на исправно гудевшую конструкцию – трясущуюся, дымящую и воняющую – и задал вопрос.

– Керосин ты как списывать будешь?

Лёха на секунду завис.

До этого момента вопрос казался исключительно техническим. Требовались бочка, мотор, вентилятор, несколько труб и некоторое количество людей, умеющих превращать металлолом в работающие вещи. Оказалось, что всё это было второстепенным.

Главная деталь будущей сушилки находилась не в мастерской.

Она находилась в бухгалтерии.

– На сушку самолётов, – осторожно предложил Хренов.

Шмелёв усмехнулся.

– Покажешь мне, где такая статья есть. Пиши рацпредложение, завизирую. Интендант с финансистом до сих пор от тебя заикаются, глядишь, и прокатит.

Вот после этого Лёха и отправился выяснять, каким образом превратить расход керосина из хищения социалистической собственности в производственную необходимость.

О том, что рационализаторство Хренова вышло за пределы родной эскадрильи, Каштанкин узнал совершенно случайно.

Командир соседней 15-й эскадрильи капитан Грошенков заглянул к нему по своим делам. Поговорили о вылетах, снабжении, потерях, а уже собираясь уходить, Грошенков словно между прочим вспомнил ещё об одном и с укоризной заметил:

– Ты бы своему Шмелёву намекнул, что соседние и дружественные части тоже Красному флоту служат. Моим он всё показал, а хренову бочку велел самим собирать.

Каштанкин насторожился и несколько секунд молча переваривал услышанное.

– Чего собирать?

– Хренову бочку. Моим техникам ваша понравилась, пришли посмотреть, как сделана, попросили помочь собрать такую же. Шмелёв всё показал, объяснил, а потом заявил, что у него своих самолётов хватает, и послал их искать бочку, мотор и всё остальное самостоятельно. Сам знаешь, берег у нас один, и каждое утро он кострами дымит. Так же песок греем, мешки таскаем. Какая тут, к чёрту, маскировка? Немцу карта не нужна, он на дым полетит.

Каштанкин начал понимать, о чём идёт речь.

– Подожди. Ты про ту железную штуковину, которую Хренов со Шмелёвым возле мастерских собрали?

Грошенков рассмеялся.

– Про неё. Так что я практически требую увеличить выпуск хреновых бочек. Дай Шмелёву команду, пусть моим поможет.

История с керосином заставила Хренова ещё раз вспомнить о приказе и выяснить, какие ещё формы материального поощрения Родина предусмотрела для политически сознательных авиаторов.

На следующий день, выкроив время, он забежал в штаб, подкупил машинистку Танечку самой своей очаровательной и многообещающей улыбкой, получил тот самый интереснейший приказ в руки и прочитал его, по привычке конспектируя самые занимательные места. Особенно его вдохновил раздел, посвящённый дальней и тяжёлой бомбардировочной авиации.

Из штаба он вышел исключительно вдохновлённым и в прекрасном настроении.

Ведь Хельсинки находился почти под боком.

Дальнейшие события развивались удивительно быстро.

Уже к вечеру среди комсомольцев начали обсуждать, что финны совершенно напрасно чувствуют себя спокойно в собственной столице, пока советские люди гибнут на островах и под бомбами. На следующий день мысль заметно окрепла и приобрела правильную политическую форму. Кто именно первым употребил выражение «нанести ответный удар по политическому центру белофиннов», установить так и не удалось.

На собрании среди прочих выступил и комсомолец Хренов – без лишнего пафоса, зато очень убедительно.

– Мы сражаемся. Но пока враг силён и он прилетает к нам. Хельсинки рядом, МБР туда спокойно доходит, бомбы у нас есть. Почему бы хоть раз не сделать наоборот? Пусть утром сами посмотрят на воронки и вспомнят, что война идёт не только возле Таллина, Ханко или Риги.

Предложение понравилось. Комсомольцы поддержали его единодушно. Политработник тоже нашёл мысль исключительно правильной, особенно когда речь шла об инициативе личного состава и ответе врагу.

Когда всё это наконец дошло до Каштанкина, тот выслушал доклад и первым делом поинтересовался, откуда вообще взялась такая замечательная мысль.

Несколько человек указали на комсомольца Хренова.

– Очень хорошо, – подвёл итог инициативе Каштанкин. – Раз Алексей Васильевич проявил такую политическую сознательность, пусть сам её и реализует. Скоро на Ханко назначен транспортный рейс, суньте его экипаж туда. От Ханко до Хельсинки рукой подать – вот они и разъяснят финнам нашу пролетарскую решимость в наиболее доходчивой форме.

Комсомольцы согласились с неожиданной готовностью.

Выяснилось, что командир шутить не собирался. Через пару дней Каштанкин вызвал Хренова и сообщил, что вместо дальнейшего совершенствования аэродромного хозяйства ему предстоит заняться своими прямыми обязанностями лётчика.

На Ханко требовалось доставить почту, несколько пакетов, боеприпасы и ещё огромное количество необходимых вещей, чтобы начальство согласилось ради них сгонять МБР через Балтику.

Лёха выслушал задачу стоически и без возражений.

После общения с технической службой возможность просто куда-нибудь улететь казалась почти отпуском.

В итоге Хренова действительно отправили на Ханко, а к вечеру его политическая инициатива уже летела над Финским заливом в сторону финской столицы.

Хельсинки показался впереди неожиданно быстро.

Сначала из темноты проступило слабое зарево над городом.

Большая часть города была затемнена, но кое-где всё ещё пробивался свет, и Лебедеву этого оказалось достаточно. Затем он отыскал береговую черту, и через несколько минут внизу уже различались чёрная вода гавани, длинные причалы и тёмные корпуса зданий.

Целиться в центр города никто не собирался. Гораздо интереснее выглядел Хиеталахти, где у самой воды теснились верфь, мастерские, склады, эллинги и краны. Всё, что требовалось для нормального судостроительного хозяйства и очень хотелось хотя бы ненадолго привести в ненормальное состояние.

Лебедев вывел их точно к гавани и начал командовать поправками. Лёха послушно держал курс, стараясь не думать о том, что всего четырьмя сотками они сейчас собираются объяснить крупной промышленной верфи своё отношение к финской внешней политике, причём на медленно тарахтящей над берегом летающей лодке.

Первая ФАБ ушла вниз и почти сразу растворилась в темноте.

Через несколько секунд возле причалов полыхнуло и на мгновение из черноты проступили вода, крыши и тёмный силуэт какого-то небольшого корабля.

Лебедев перегнулся через борт.

– Кажется, по финскому корыту попали.

Лёха решил не уточнять, что именно советская морская авиация только что назначила корытом. Ему просто чрезвычайно не повезло оказаться похожим на корабль в зоне боевых действий.

Вторая бомба легла уже среди мастерских.

На этот раз вспышка была тяжелее. Над крышами что-то взлетело, рассыпалось искрами, и почти сразу внизу занялся огонь. Судя по всему, механическому цеху предстояло некоторое время заниматься ремонтом исключительно самого себя.

А потом Хельсинки наконец вспомнил, что является столицей воюющей страны.

Где-то впереди ударили зенитки.

Сначала справа вспухло одно грязно-красное облачко, потом второе, уже значительно ближе. Над городом заметались лучи прожекторов.

– Проснулись, – сообщил Хренов. – А я уже начал думать, уйдём по-английски, не прощаясь.

Лебедев не ответил. Он прижался к прицелу и продолжал отсчитывать вслух секунды, словно всё происходящее вокруг относилось к совершенно другой войне.

Третья ФАБ тоже ушла к верфи.

Белый луч ударил прямо в кабину. Стекло мгновенно залило светом, за ним пропало всё – и город, и горизонт, и даже собственная кабина.

Лёха машинально зажмурился, опустил лицо к приборам и почти сразу бросил машину влево и вниз. МБР тяжело завалился на крыло, набирая скорость в снижении. Луч на несколько секунд сорвался, прошёл выше, затем снова начал шарить рядом.