Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9
Путевка в лучший мир

Середина июля 1941 года. Аэродром истребительной авиации КБФ на Ханко.

После возвращения с островов Лёха первым делом отправился к Игнатенко с тайной надеждой попасть на самолёт.

Старший лейтенант за эти несколько дней заметно осунулся. Под глазами легли тёмные круги, на столе громоздились карты, донесения и давно остывшая кружка, а сам он выглядел так, будто спать в ближайшее время вообще не собирался.

Командир Лёхиного звена оглядел Хренова и удовлетворённо кивнул.

– Живой. Уже неплохо.

Он отложил карандаш и потёр лицо ладонями.

– Истребители опять людей просят. После налётов поле приводить в порядок, воронки засыпать, всё, что финны разворотили, растаскивать и собирать обратно. На неделю отдаю им тебя с командой.

Лёха помрачнел.

– Воронки засыпать? Летать-то не дадите?

– Да знаю я, – устало отмахнулся Игнатенко. – Не самая почётная работа для великого завоевателя островов. Но других людей у меня нет, и так от сердца отрываю.

Игнатенко вздохнул.

– Вернёшься. Дам несколько раз слетать вторым, посмотрим, что у тебя там осталось в голове и в руках. Потом решать будем.

– Я им хоть весь аэродром тогда вручную выровняю, а потом новых дырок накопаю, – повеселел Лёха.

Он уже собрался уходить, когда старший лейтенант окликнул его.

– Хренов. Я тебя на старшего сержанта представил. За острова.

По идее, следовало обрадоваться. Лёха даже попробовал прислушаться к себе, примерить новое звание и почувствовать хоть что-нибудь похожее на гордость.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, – наконец сказал он.

Несколько дней Хренов честно засыпал воронки, пока его не послали помочь техникам перетащить к стоянкам перкаль, эмалит и инструмент.

Там сержанту сперва велели просто подержать заплату. Через несколько минут техник обнаружил, что Хренов уже сам вполне уверенно возится с пробитым крылом И-16, словно всю жизнь только этим и занимался.

К вечеру из землекопов его окончательно украли.

Через несколько дней Лёха выяснил, что иногда военная удача обладает отвратительным чувством юмора.

Двадцать шестого июля пограничники ушли на Бенгтшер – взорвать маяк, с которого финны корректировали огонь по Ханко.

Назад они не вернулись.

По базе несколько дней ходили обрывки слухов: высадились, ворвались на остров, дрались у самого маяка, потом подошли финские корабли. Кто погиб, кто попал в плен, толком никто ничего не знал.

Лёха своих знакомых среди ушедших не имел, но после Моргонланда новость почему-то задела особенно неприятно. Всего десять дней назад такая же операция закончилась пленными финнами, съеденным ужином и газетой про триста торжественно убитых большевиков.

Оказалось, бывает и иначе.

Утро в эскадрилье 13-го истребительного полка КБФ, дислоцированного на Ханко, началось рано и как-то сразу неправильно.

Ни артобстрела, ни взрывов, ни воздушной тревоги – для аэродрома уже само по себе подозрительно.

Капитан Ильин, старший из оставшихся на Ханко командиров, вместе с несколькими штабными был отвлечён от утренней постановки задачи отчаянными криками, лязгом оружия и таким количеством русского мата со стороны стоянки самолётов, что поначалу решил – финны всё-таки прорвались на аэродром.

Добежав туда на рысях, они обнаружили картину значительно более загадочную.

Вокруг стоянки И-16 на приличной скорости удирал прикомандированный сержант Хренов с гидроавиабазы. Следом за ним, тяжело дыша, нёсся молодой часовой с винтовкой наперевес и при каждом удобном случае пытался догнать беглеца настолько, чтобы ткнуть его штыком.

Хренов, судя по всему, воспринимал происходящее серьёзно и потому сохранял дистанцию с похвальной проворностью.

– Стой! Стрелять буду! – орал часовой.

– Так стреляй уже, задолбал гоняться, придурок! – доносилось спереди.

Ильин некоторое время пытался бежать рядом с этой процессией и понять, что случилось, затем увидел несущегося навстречу начальника караула и заорал так, что все участники физкультурного утренника наконец замерли.

Лёха остановился, согнувшись и переводя дыхание. Часовой тоже остановился, но винтовку не опустил.

– Доложить о происходящем, – потребовал Ильин.

Выяснилось следующее.

Накануне Хренов провозился у самолётов далеко за полночь. До казармы было несколько километров, до подъёма оставалось намного ближе, ханковская ночь даже в июле была сырой и прохладной, а недавно опробованный двигатель И-16 ещё отдавал вполне приличное тепло.

Хренов посмотрел по сторонам, здраво рассудил о вреде одиночных прогулок под луной, залез под чехол, укрывавший капот, обнял мотор и заснул.

Ночью у самолёта успели появиться часовые, и ни один из них присутствия Хренова не заметил.

На рассвете чехол внезапно зашевелился, после чего из-под него появилась взлохмаченная голова диверсанта. Она покрутила по сторонам, сонно зевнула и вежливо пожелала стоявшему спиной охранителю авиационной собственности доброго утра.

Часовой сначала подпрыгнул, затем заорал и наконец, развернувшись, направил примкнутый штык прямо в глаз торчащей из-под чехла головы.

– Стой! Стрелять буду! – над стоянкой раздался мощный вопль молодого организма.

Хренов, ещё не окончательно проснувшись, зевнул ещё раз во всю нечищеную пасть и поинтересовался:

– Зачем?

«Шпион! Точно подкладывал мину!» – мелькнуло в голове часового.

– Стой! Стрелять буду! – закричал он ещё громче и щёлкнул затвором.

В стволе винтовки уже был патрон, но часовому, видимо, хотелось каким-то устрашающим звуком дать понять нарушителю, что здесь шутки плохи. Стрелять сразу вверх часовой почему-то не решился, тем более что нарушитель, уже вылезающий из-под чехла и встающий во весь рост на крыле самолёта, никакой агрессии не проявлял.

– Сержант Хренов. Я здесь спал.

Часового это объяснение почему-то не удовлетворило. Он снова передёрнул затвор и заорал:

– Не сметь разговаривать с часовым! Стрелять буду!

И опять щелчок затвора.

К третьему предупреждению Хренов окончательно проснулся и начал с интересом наблюдать за процессом самостоятельного разоружения часового.

– Да я, в общем-то, никуда и не тороплюсь. Повторяю для часовых – сержант Хренов, работаю я тут.

Затвор снова щёлкнул. На землю выпал очередной патрон.

– Не разговаривать! Стрелять буду! Руки вверх!

Часовой ещё несколько раз нервно передёрнул затвор, рассыпав по земле остатки боекомплекта.

– Думаю, уже пора бабахнуть в воздух, – увлечённый затворной математикой Хренов посоветовал перейти к следующей стадии знакомства.

Часовой тоже решил подтвердить серьёзность намерений, вскинул винтовку и нажал на спуск.

Винтовка глухо щёлкнула. Часовой в ужасе уставился на оружие.

– Поломалось, да? – сочувственно поинтересовался нарушитель спокойствия.

«Разрядили! Предатели! Тут их целая шайка!»

Почти пойманный «шпион» стоял по-прежнему, послушно подняв кверху руки, но тут наймит империалистов совершил роковую ошибку.

Он заржал.

После этого события начали развиваться исключительно быстро.

Оскорблённый в лучших чувствах часовой ринулся в самоотверженную штыковую атаку, Лёха же спрыгнул с крыла и рванул что было сил, спасаясь от острого штыка.

Через несколько мгновений именно эту фазу операции и застал капитан Ильин со штабом.

Выслушав объяснения обоих участников происшествия, он некоторое время мрачно молчал. Часовой всё ещё тяжело дышал и держал винтовку наготове, а Хренов стоял рядом, растрёпанный, с отпечатком складки от брезентового чехла через всю щёку и дурацки скалящийся в сторону начальства.

Это и добило в общем-то спокойного капитана. Ильин рубанул решение:

– Товарищ часовой, как сменитесь, поступаете в команду товарища Хренова и вместе с ним засыпаете воронки у дальнего конца поля. До полного исчерпания наличия воронок.

Хренов тяжело вздохнул и незаметно подмигнул часовому.

Остаток дня снова он провёл с лопатой, а к вечеру уже почти успел забыть об утреннем происшествии.

Где-то глубоко внутри Хренова тем временем продолжалась работа, о существовании которой сам хозяин организма пока даже не подозревал.

Проснувшись среди ночи по вполне естественной надобности, Лёха на ощупь выбрался из койки, добрёл до известного места и, занявшись наконец делом, услышал где-то совсем рядом негромкий мужской голос.

– Сколько у тебя вышло?

Лёха машинально оглянулся.

Никого.

Потом ответил звонкий женский голос:

– Двадцать один и три месяца. Плюс-минус. В пределах допуска.

Хренов замер, раздумывая, не нужно ли экстренно подтягивать штаны. Он потряс головой – слышимость стала даже лучше. И в какой-то момент осознал, что голоса звучат прямо у него в голове.

– Семь лет, Симочка…

– Я вообще-то, Валентин Игнатьевич… старалась, – довольно отозвался женский голос.

Повисла долгая пауза.

– Нет, получилось хорошо. Даже очень хорошо. С возрастом, конечно, ты слегка промахнулась: ещё чуть-чуть – и в старшую группу детского сада. Но с его исходными данными могло быть и хуже. Молодец, в общем.

Невидимая Симочка заметно оживилась.

– А ещё я успела убрать накопленный износ. Зубы, сосуды, связки, старые повреждения и последствия травм. Регенерация сейчас идёт на максимальном уровне.

– Действительно хорошая работа, – признал невидимый Валентин.

– Значит, мне положена премия, – немедленно заявила Симочка. – Настоящий шоколад, не синтезированный. Настоящий! И три часа полного погружения в кино.

Валентин тяжело вздохнул.

– Ты только что омолодила человека на семь лет и теперь требуешь за это три часа кино?

– И шоколад. Отдельно за сосуды. Знаете, как с ними было трудно…

– Ладно. Один шоколад и два часа.

– И фильм я сама выбираю.

– Симочка…

Женский голос противно хихикнул.

– А в детский сад его никак нельзя. Репродуктивная система показывает максимальную производительность.

Через несколько секунд в голове Хренова опять стало очень тихо.

К полудню наказание, к счастью, прекратилось. Техники довольно быстро обнаружили, что сержант Хренов снова машет лопатой на дальнем конце аэродрома, возмутились таким расточительством, устроили небольшой скандал, а затем привлекли на свою сторону инженера полка. С тех пор Лёха почти без передышки клеил, шкурил и красил, попутно участвуя во всех прочих развлечениях технической службы.

Пользуясь паузой в полётах, он устроился прямо на крыле И-16 и заделывал несколько пробоин, оставшихся после ночного налёта. Самолёт был уже не молод и заметно потрёпан: по плоскостям темнели многочисленные аккуратно заклеенные и подкрашенные латки.

Машину поставили в дежурное звено, но техники использовали каждую свободную минуту, чтобы окончательно привести её в порядок. Заправленный и боеготовый И-16 матово отсвечивал зелёными боками, а двое техников возились возле тарахтящего на холостых оборотах двигателя, что-то подтягивая и регулируя.

Грело неяркое северное солнце. Неподалёку прохаживался малознакомый Лёхе пилот.

Хренов закончил очередную заплату и неожиданно для самого себя с нежностью провёл ладонью по крылу.

По телу вдруг прокатилась горячая волна, словно он после долгой разлуки встретил старого друга.

Лёха задумался.

Почему этот короткий пузатый истребитель вызывал у него почти неприлично тёплые чувства, он совершенно не понимал.

Прохаживающийся пилот остановился рядом, как был – в комбинезоне и с пристёгнутым парашютом, посмотрел на Лёху добродушно, с тем спокойным превосходством, которое обычно появляется у человека, который уже всё умеет, а другие только разглядывают.

– Нравится? – перекрикивая тарахтящий двигатель, спросил он.

Лёха поднял большой палец, потом наклонился ближе и сам не понимая почему проорал ему в ухо:

– Лямки яйца не жмут?

Фраза выскочила откуда-то из глубины памяти совершенно самостоятельно.

Пилот уставился на перемазанного сержанта с немым изумлением.

– Ты это мне, боец?

Смущённый Лёха уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Из-за сопок внезапно вынырнула пара незнакомых коротких пузатых истребителей с круглыми лбами моторов и, прижавшись к земле, с рёвом пронеслась над аэродромом. Почти сразу от их крыльев потянулись длинные нити трасс.

Очереди прошлись по стоянкам, полоснули в сторону командного пункта, выбивая из земли фонтанчики пыли, затем накрыли район технической службы, заставив людей броситься кто куда. Последние пули взрыли землю уже совсем рядом с Лёхой.

Лёха упал раньше, чем успел толком понять, что происходит. Тело сработало само, словно этот нехитрый приём в него когда-то вколотили вместе с остальными полезными привычками.

– Мессеры! – заорал кто-то.

Лежавший на земле Лёха успел возмутиться:

– Да какие нахрен мессеры…

И сам удивился, откуда это знает.

Стоявший рядом пилот вдруг дёрнулся, получил сильный толчок в плечо, и неловко осел на землю. На комбинезоне почти сразу расплылось тёмное пятно, а незастёгнутый шлемофон слетел с головы и упал прямо перед Лёхой.

– Ранен! – заорал кто-то из техников и бросился к нему.

Пилот попытался подняться, но тут же снова завалился набок, прижимая руку к окровавленному плечу.

Нападавшие с рёвом потянули вверх, заходя на второй круг.

– Суки! Мы вас давили-давили! – выплюнул специалист по поклейке перкали.

Он подхватил шлемофон, рывком натянул его себе на голову, щелкнул карабинами крепления парашюта раненого лётчика, буквально ввинтился в подвесную систему, вскочил на крыло и нырнул в кабину.

Он ещё не успел толком понять, что делает, когда уже махнул техникам «от винта», а рука совершенно привычно легла на ручку управления.

Лёха дал полный газ и повёл И-16 на взлёт прямо со стоянки, стараясь не угодить в свежую воронку. Длины поля хватало. Он подорвал самолёт от земли и тут же принялся яростно накручивать маховик уборки шасси, одновременно выискивая в небе ушедшую на новый заход пару.

На командном пункте старший лейтенант Леонович, командир 1-й эскадрильи, и ещё несколько штабных выскочили из укрытия и уставились на взлетающий «ишачок».

– Куда он полез? На взлёте же срежут! – не выдержал стоявший рядом комиссар.

– Там Каменский из дежурной смены, – возразил Леонович, хотя особой уверенности в голосе не было. – Лётчик опытный, выкрутится.

Тем временем «ишак» убрал шасси и по спирали начал набирать высоту.

Финны за это время поднялись метров на шестьсот и теперь разворачивались для атаки.

Короткие пузатые машины одновременно перевалились на крыло и пошли вниз, заходя на набирающий высоту И-16.

На командном пункте разговоры стихли. Финны резво пикировали, и через несколько секунд четыре крупнокалиберных пулемёта ведущего разом прочертили воздух плотным пучком трасс.

В ту же секунду «ишак» резко лёг на левое крыло, пропустив очередь совсем рядом, и тут же переложился вправо.

Ведущий благоразумно потянул вверх, а его ведомый, похоже, решил, что советский истребитель ещё можно достать. Он попытался довернуть следом, но разогнанная пикированием машина проскочила дальше, чем рассчитывал лётчик.

Пара рассыпалась. Ведущий быстро набирал высоту впереди, а ведомый после неудачной попытки довернуть отставал, оставаясь ниже и позади.

Первая атака закончилась ничем.

Если не считать того, что «ишак» всё ещё летал.

Над командным пунктом разом выдохнули.

– Ну Каменский даёт!

Дальше над аэродромом развернулось зрелище редкой напряжённости, где проигравшему в качестве утешительного приза вполне могла достаться путёвка в лучший мир.

Три самолёта сходились, расходились, валились в крутые виражи, уходили в боевые развороты и петли, а потом снова сваливались в бешеную карусель.

Между ними то и дело вспыхивали короткие пулемётные очереди, трассы пересекали небо и тут же исчезали. Финны при первой возможности уходили вверх, используя скорость и высоту, а «ишак» упрямо затягивал их обратно в горизонтальную свалку. Несколько раз преследующий внезапно обнаруживал, что роли уже поменялись и теперь уворачиваться приходится ему.

На командном пункте давно перестали понимать, кто на кого заходит, и только дружно вертели головами вслед за мечущимися над аэродромом машинами и мелькающими между ними огненными нитями.

– Не ожидал от Каменского такого пилотажа, – появившийся капитан Ильин с искренним удивлением покосился на Леоновича.

В какой-то момент ведущий снова полез вверх, а ведомый замешкался, потянулся за ним и оказался чуть впереди И-16.

«Ишак» резко довернул, финская машина на мгновение замерла в прицеле, и два ШКАСа азартно затарахтели, протянув к ней пару тонких огненных нитей.

– Да не ШКАСами же! – заорали на командном пункте. – Крупняк! Крупняком долби!

Товарищ сержант Хренов, к сожалению, полезного совета не слышал и в эту самую секунду яростно матерился в кабине И-16:

– Сука-блять! Как тут эти грёбаные пулемёты включаются⁈

Очередь прошлась по капоту и кабине финского истребителя.

Толстенький финский самолёт дёрнулся, словно споткнулся в воздухе о невидимую ступеньку, затем выровнялся и пошёл прочь от аэродрома, понемногу снижаясь.

Оставшийся ведущий, похоже, решил отыграться. Атаки сразу стали злее и настойчивее. Он заходил снова и снова, открывал огонь раньше и теперь уже не спешил выходить из атаки, заставляя «ишака» буквально выворачиваться из-под трасс.

После очередной финской атаки от «ишака» потянулся слабый дымный след.

Над командным пунктом разом заорали.

– Подбили! – выдохнули на КП.

На горизонте показалось несколько тёмных точек. Было непонятно, то ли это возвращались советские истребители, ушедшие раньше штурмовать финские позиции, то ли к противнику подходило подкрепление.

Напряжение на командном пункте дошло до той стадии, когда воздух, казалось, уже начинал искрить.

Зашедший в очередную атаку финн, похоже, почувствовал слабость ставшего чуть медлительнее «ишака» и открыл огонь. И-16 ожидаемо свалился в вираж, уходя от приближающихся трасс.

В этот момент на командном пункте заметили двух человек, тащивших третьего от стоянок. Командир коротко распорядился, и через пару минут дежурная полуторка, притормозив возле них, подобрала всех троих. Развернувшись, она почему-то помчалась прямо к КП.

Машина резко остановилась. Из кузова грузно выпрыгнул старший техник первой эскадрильи, а полуторка тут же рванула дальше, в сторону санчасти.

Купившись на внезапную слабость противника, снова финн полез за ним в вираж. Самолёты сделали несколько кругов. Считалось, что «ишак» виражит лучше, но пока всё его преимущество сводилось к одному – он упорно не желал попадать под очередь финна.

С законцовок слегка обрубленных крыльев финского истребителя сорвались вихревые следы, вытянувшись в белые жгуты.

И тут «ишак» скрутил что-то совсем уж непотребное – размазанную кадушку вкупе с таким же кривым ранверсманом.

Финн привычно попытался уйти в вертикаль, но скорости, потерянной в виражах, уже не хватило. На мгновение он почти завис в пятидесяти метрах перед носом И-16.

– Товарищ капитан! – начал доклад запыхавшийся техник.

Ильин нетерпеливо махнул рукой, глядя на стреляющее небо.

– Каменского ранило, – выдохнул техник.

В ту же секунду в небе застучали пулемёты «ишака». Длинная очередь прошила финский истребитель. Тот ещё несколько секунд летел прямо, затем резко завалился на крыло и, теряя высоту, скрылся за окружающими Ханко островами.

– Ура! – над командным пунктом взорвался общий вопль.

Ильин, всё ещё радостно улыбаясь, повернулся к технику.

– Повтори. Кого ранило?

– Каменского. В плечо. В санчасть отвезли.

Ильин снова посмотрел в небо, найдя глазами заходящий на посадку И-16.

– А в самолёте тогда кто⁈

Глава 10
Считать установленным

Конец июля 1941 года. Аэродром Ханко.

И-16 прокатился по полю и остановился возле стоянок. Винт ещё не успел окончательно замереть, а к самолёту со всех сторон уже бежали техники.

Заместитель командира 13-го полка капитан Ильин шагал к стоянкам – достаточно быстро, чтобы окружающие перестали улыбаться, но всё-таки ещё недостаточно, чтобы начинать паниковать.

По дороге он безуспешно пытался придумать разумное объяснение происходящему, перебирая в уме своих лётчиков.

Объяснение тем временем самостоятельно выбралось из кабины.

Сначала над бортом показался шлемофон, а следом – хорошо знакомая физиономия сержанта Хренова.

Ильин остановился, в недоумении разглядывая спрыгнувшего на поле лётчика.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Лёха на всякий случай козырнул.

– Прилетел вот, товарищ капитан.

Ильин покосился на Леоновича, словно всё ещё надеялся услышать от него разумное объяснение или хотя бы подтверждение массовой галлюцинации. Леонович ничем помочь не смог.

– Хренов⁈ Ты что тут делаешь? Лопата твоя где?

Недоумение постепенно уступило место куда более профессиональному интересу.

– Ты откуда так летать научился?

Лёха виновато развёл руками. Для человека с потерей памяти ответ получился исчерпывающим. Ну да. Амнезия. Очень своевременно.

Старший техник тем временем уже обследовал машину. Осмотрев пробитое крыло и заглянув под фюзеляж, он вдруг обернулся и спросил:

– А «Березин» чего молчал? Заклинило?

– Наверное, – неуверенно ответил Лёха. – На гашетки жму – ШКАСы стреляют, а этот молчит.

Техник оторвался от осмотра самолёта и некоторое время разглядывал Хренова с нарастающим недоверием.

– Ты его перед стрельбой вообще взвёл?

Лёха нахмурился, словно не сразу поняв, что именно имеет в виду техник.

– А его отдельно взводить надо было? ШКАСы я дёрнул.

Старший техник недоверчиво покачал головой.

– Хренов, ты же весь самолёт облазил. Мы тебя от него отгонять не успевали.

Лёха с совершенно серьёзным видом пояснил:

– Облазил. Только из кабины-то меня особенно старательно гоняли. Решил, что крупняк вместе со ШКАСами взводится.

Леонович отвернулся. У Ильина дёрнулась щека, но через мгновение он снова взял себя в руки и вернул разговор в хоть сколько-нибудь разумное русло.

– То есть на таком самолёте ты раньше не летал или не помнишь, как летал, вооружение толком не знаешь, кроме ШКАСов, причём откуда знаешь ШКАСы – сам понятия не имеешь?

Ильин перевёл взгляд на простреленный И-16.

– Зато летать на нём почему-то умеешь так, что мы тут все шеи посворачивали.

Хренов вынужден был признать очевидное:

– Получается так, товарищ капитан.

– Ладно, Хренов. Финна сбил – молодец. А за самовольный взлёт по тебе трибунал плачет. Двое суток ареста, отсидишь при штабе. Оружие сдать.

Лёха вытянулся и сделал самое наивное выражение лица из освоенных.

– Есть сдать лопату, товарищ капитан.

Ильин посмотрел на него с подозрением.

– Хренов, ты мне байки не заливай. Винтовку свою сдашь и всё остальное, что за время службы каким-то образом успело к тебе прилипнуть. Лопату оставляй – чувствую, она тебе сейчас понадобится.

Лёха козырнул и отправился исполнять приказ. Через несколько десятков шагов ему снова вручили неразлучную лопату, и сержант Хренов окончательно убедился, что краткий роман с истребительной авиацией закончился примирением со старой подругой.

Лопата привычно легла на плечо.

Ильин проводил его взглядом и повернулся к Леоновичу.

– Ты про него вообще что-нибудь знаешь?

– Гидролётчики прислали на аэродромные работы. После контузии память потерял, технари его отловили, и он у них обретался. – Леонович засмеялся. – Про нашего часового я байку слышал. Весь аэродром теперь ему кричит: «Стой, стрелять буду!»

Ильин некоторое время молчал, словно переваривая услышанное, затем усмехнулся.

– Знатные у них там в море землекопы. Ты видел, как он второго финна на виражах укатал? Скорость из него вытряс, дождался, пока тот наверх полезет, и расстрелял. Одними ШКАСами.

– Видел. Потому и говорю – лётчик он стоящий. – Леонович чуть помедлил. – Причём истребитель.

– Машину ещё толком не знает, с «Березиным» разобраться не успел, а в воздухе чёрти что вытворяет.

На стоянке рядом потрескивал остывающий мотор. Несколько секунд оба командира молчали.

Леонович явно уже положил глаз на по сути бесхозного лётчика.

– Жалко таким человеком воронки засыпать. Слышал, он Ейское заканчивал.

Ильин сразу оживился.

– Кто у нас оттуда? Бринько, Цоколаев… Байсултанов. Вот кто нам нужен, он позже всех выпускался. Дёрни-ка его сюда.

Через несколько минут на КП появился Байсултанов. Ильин дождался, пока тот доложится, и сразу спросил:

– Алим, ты ведь Ейское в тридцать девятом заканчивал? Хренова не припоминаешь?

Байсултанов задумался, потом неопределённо повёл плечом.

– Рожа вроде знакомая. Вполне мог видеть. Только их тогда много набрали, а мы уже выпускались, чемоданы паковали. Я к младшим-то особо и не приглядывался.

– А на истребителях как их учили?

Тут Байсултанов уже ответил без раздумий:

– Нас учили на совесть, товарищ капитан. И воздушному бою учили как следует. А что там потом с молодыми делали – не возьмусь утверждать. Нам после выпуска кубари дали. А этих уже сержантами стали выпускать. Но если Хренов через Ейское прошёл, ничего удивительного, что в И-16 залез и не убился.

Ответ Байсултанова, похоже, окончательно примирил Леоновича с происходящим. Ильин тоже счёл такое объяснение вполне достаточным.

– Надо поговорить с Игнатенко, Хренов всё-таки его человек. Другой вопрос, насколько сам Игнатенко вправе им распоряжаться – основное командование эскадрильи осталось на Сааремаа.

– Найдём общий язык. – Ильин подмигнул командиру первой эскадрильи.

Леонович улыбнулся в ответ.

– А двое суток?

Ильин выдержал короткую паузу, словно вопрос действительно требовал размышления.

– Двое суток ударного труда ещё никому не повредили, особенно когда требуется профилактика дурных мыслей. Пусть поработает, а заодно выяснит, как всё-таки взводится этот несчастный «Березин».

К Игнатенко Ильин отправился не один. Вместе с ним поехали бутылка из запасов хозяйственной службы, небольшой свёрток, оперативно подготовленный пищеблоком, и твёрдое намерение вернуть сержанта Хренова в авиацию.

Причём наибольшие надежды капитан почему-то возлагал на первые два аргумента.

Встреча прошла, как любили писать в советских газетах, в тёплой, дружеской и непринуждённой обстановке. Бутылка быстро лишилась большей части содержимого, свёрток – почти всего, и перед Ильиным вскоре легли бумаги сержанта Хренова.

Игнатенко против нового применения своего подчинённого не возражал. Три оставшихся МБР-2 были укомплектованы, лишнего самолёта для Хренова всё равно не имелось, а прикомандировать его к истребителям старший лейтенант вполне мог.

Правда, Игнатенко сразу поставил одно условие: если гидроавиации понадобится ещё один лётчик, сержанта вернут быстро и без торговли. Ильин согласился подозрительно легко.

Всё испортила медицинская справка. В ней уверенно утверждалось, что после контузии и амнезии Хренов к полётам не годен, хотя несколькими часами раньше сам Хренов в присутствии половины аэродрома и двух финских истребителей продемонстрировал совершенно иное мнение.

– Надо было финнов заставить подписать справку об обратном, – задумчиво пошутил Ильин.

О том, какие интриги тем временем плелись вокруг его дальнейшей судьбы, сам Хренов не подозревал. Целые сутки ударного труда он честно отбыл, окончательно восстановив отношения с лопатой, а утром следующего дня получил приказ привести себя в порядок и срочно явиться в штаб базы. Отбывать вторые сутки, как выяснилось, оказалось необязательно.

Последнее изрядно настораживало.

Не без помощи Зиночки из столовой гимнастёрку удалось отстирать, прогладить и довести почти до уставного состояния.

– Душа моя, рассчитываю на твою помощь со словом из трёх букв, посередине – «у», – сообщил Лёха и с удовольствием полюбовался мгновенно ставшей пунцовой девушкой.

Выдержав паузу, он невинно уточнил:

– Честно говоря, я про душ спрашивал. Неприлично в штаб переться с таким благоуханием.

Зиночка возмущённо выдохнула, а Хренов, уже направляясь к выходу, добавил:

– А твой вариант предлагаю реализовать вечером.

Про себя он предусмотрительно добавил: если меня к тому времени не расстреляют.

Сапоги Лёха начистил до блеска сам и, осмотрев получившийся результат, решил, что если уж дело действительно идёт к трибуналу, встретить его следует достойно.

Только что отстроенный командный пункт оказался закопан глубоко в землю и залит таким количеством бетона, словно штаб собирался пережить прямое попадание снаряда линкора.

Закончили его неделю назад, и свежий бетон продолжал схватываться, выделяя тепло. В результате уже на лестнице Лёха почувствовал себя посетителем городской бани.

Внизу впечатление только усилилось.

Навстречу ему попался мужчина в тапочках, майке и синих ситцевых трусах, тащивший под мышкой туго свёрнутые карты. Следом прошёл другой – уже без майки, зато с папкой в руках и таким невозмутимым видом, словно появляться на службе в одном исподнем здесь полагалось по уставу. Где-то дальше по коридору мелькнул третий, тоже в тапочках и трусах.

Ощущение бани усилилось настолько, что, заметив неподалёку крепкого седоватого мужчину в тапочках и таких же синих ситцевых трусах, Лёха не удержался:

– А парилка-то где?

Мужчина окинул его насмешливым взглядом.

– Дальше по коридору. Только веников сегодня не завезли.

Хренов вполне удовлетворился ответом и проводил его без особого интереса. В здешней обстановке ещё один человек в трусах уже не вызывал вопросов.

Лёха дождался, пока мужчина удалится, и тихо поинтересовался у сопровождавшего его краснофлотца, который почему-то всё ещё смотрел ему вслед с совершенно ошалелым выражением лица:

– А чего они тут летом так топят?

Краснофлотец несколько секунд словно решал, стоит ли вообще отвечать, потом всё-таки объяснил, что никто не топит, просто бетон свежий, при твердении выделяет тепло, а поскольку вокруг его несколько метров, избавиться от этой радости пока невозможно.

Лёха одобрительно потрогал тёплую стену.

– Эх, зимой надо было строить. На отоплении бы знатно сэкономили.

У нужного кабинета его попросили подождать. Через несколько минут пот уже тёк ручьями, гимнастёрка прилипла к спине, и Хренов решил, что до трибунала желательно всё-таки дожить, после чего аккуратно выбрался наружу.

Найдя неподалёку закуток с жестяной банкой, до половины наполненной окурками, Лёха правильно определил его назначение. Он присел у выхода подышать сравнительно прохладным воздухом, когда рядом появился знакомый обладатель синих ситцевых трусов.

– А, банщик, – приветствовал его Хренов. – Веников так и не нашли?

Мужчина усмехнулся, достал папиросы и протянул одну Лёхе.

– Куришь?

Хренов задумчиво посмотрел на папиросу.

– Да у меня после контузии амнезия. Я, честно говоря, не помню, курю я или нет.

Лёха взял протянутую папиросу, понюхал, прикурил, осторожно затянулся и тут же закашлялся до слёз, чем вызвал у мужчины в трусах совершенно искреннее веселье.

– Нет, сержант, – заключил тот. – Судя по всему, не куришь. Тогда и начинать не советую.