Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17
Четырнадцать

29 августа 1941 года. Балтийское море между мысом Юминда и островом Гогланд.

Первый корабль появился далеко впереди.

Это был небольшой транспорт, шедший на восток почти в одиночестве. Потом справа показалось ещё одно судно, ещё дальше – сразу несколько, растянувшихся по морю так далеко друг от друга, что назвать их строем можно было только из уважения к приказу.

– Похоже, нашли, – прорвался сквозь свист ветра голос Лебедева. – Только где здесь флот, я пока не очень понимаю.

Хренов довернул севернее.

Кораблей действительно стало больше, но ясности это не добавило.

Впереди показались несколько разбросанных по морю транспортов, среди них виднелись небольшие суда самых разных размеров и очертаний, большей частью похожие на портовые буксиры и рыбацкие посудины, чем на военные корабли.

Никакого строя сверху уже не просматривалось. Одни шли на восток, другие едва ползли, а некоторые, казалось, вообще стояли или дрейфовали. Возле одного транспорта болтались две шлюпки, другой заметно осел на корму, а чуть в стороне среди волн белело что-то похожее на перевёрнутую лодку.

Главных сил не было.

Хренов ещё несколько минут искал глазами знакомые силуэты.

– Фёдор, передавай координаты. Обнаружили хвост конвоев, транспорты растянуты, строй потерян. Есть повреждённые суда. Боевых кораблей… – он замялся, – почти не видно.

Липскеров сзади застучал ключом радиостанции.

А потом впереди появился дым.

Сначала один чёрный столб, затем второй, дальше третий.

Они прошли над транспортом, заметно осевшим кормой. Судно всё ещё двигалось на восток, но за ним тянулось широкое маслянистое пятно, а на палубе были видны люди.

Лебедев ещё раз сверился с картой, поднялся к турели и всмотрелся вперёд.

– Мыс Юминда справа. Проходим в семь пятнадцать.

Хренов машинально отметил время и снова посмотрел вперёд.

Только теперь, оказавшись почти над самым мысом, он начал понимать настоящий масштаб происходящего.

Корабли были разбросаны по морю на многие мили – отдельными группами, парами и одиночными судами. Ближайшие ещё можно было различить, дальше оставались только тёмные чёрточки и тонкие дымные хвосты, а совсем далеко они терялись в утренней дымке.

Хренов оглянулся назад.

Там было то же самое.

За ночь флот словно рассыпали по Финскому заливу от горизонта до горизонта.

– Ни хрена себе хвост конвоя, – протянул Лебедев. – Тут пока до головы долетишь, первые уже в Кронштадте завтракать будут, а последние всё ещё Юминду обходить.

Лёха уже собирался ответить, когда справа, со стороны эстонского берега, на секунду что-то блеснуло в утреннем небе. Через несколько секунд он уже различал идущие к конвою двухмоторные силуэты.

– «Восемьдесят восьмые», – уверенно сказал Лебедев, ещё несколько секунд всматриваясь в строй. – Идут прямо на транспорты.

Первые Ju 88 прошли над растянутыми транспортами почти без помех. Внизу засверкали редкие вспышки зениток, к самолётам потянулись трассы, но немцы только чуть растянули строй и один за другим вышли к выбранным целям. От ближайшего «Юнкерса» отделилась цепочка бомб, через несколько секунд море вокруг транспорта поднялось белыми столбами, а потом одна вспышка ударила прямо в середину судна.

Хренов невольно подался вперёд.

Транспорт ещё продолжал идти, хотя из средней части уже валил густой дым. Потом он замедлился, судно тяжело накренилось, и люди на палубе один за другим стали прыгать за борт.

– Пидарасы проклятые. – Лёха сжал здоровенную баранку штурвала.

Следующий «Юнкерс» уже бомбил дальше по конвою.

Лёха заставил себя разжать челюсти. На истребителе он хотя бы мог вынудить немцев оглядываться. Здесь же под ним находился добросовестный деревянный амбар, вооружённый двумя ШКАСами и совершенно не предназначенный для охоты за бомбардировщиками.

Лебедев развернул ШКАС и повёл стволом вслед за ближайшим «Юнкерсом».

Толку от этого было немного. Немцы шли слишком быстро и слишком далеко, а вооружение МБР предназначалось скорее для того, чтобы дорого продать жизнь экипажа, чем для воздушной охоты.

Впереди снова вспухли разрывы, и ещё один транспорт начал дымить.

Советских истребителей видно не было.

Хренов ещё некоторое время шарил взглядом по небу, словно от одного этого они могли появиться, потом неожиданно для самого себя назвал штурмана по имени.

– Дима, прикинь, сколько отсюда до Низино, под Петергофом?

Лебедев нагнулся к карте, быстро прикинул расстояние циркулем.

– Километров двести сорок. Может, двести пятьдесят.

Он ещё раз посмотрел на карту и добавил:

– И столько же обратно. До Ханко ближе, тут километров сто пятьдесят. Теоретически на «ишаке» или «чайке» сюда дотянуть можно. Вот только есть ли там сейчас что-нибудь исправное…

Хренов выругался.

– И сколько они провисят над конвоем? Пять минут? Десять? А немцы могут сменяться хоть весь день. У них аэродромы под боком.

– Над Гогландом свои должны быть, – неуверенно сказал штурман.

– До Гогланда бы ещё дожить.

Лебедев ничего не ответил. Впереди снова поднялись белые столбы воды, и один из транспортов, до этого державший курс на восток, начал медленно отворачивать, за ним потянулся дым.

Лёха наконец отвёл взгляд от «Юнкерсов». Немецкие бомбардировщики тем временем развернулись и уходили вправо, оставляя позади несколько дымящих судов. Хренов проводил их глазами и вернулся к тому, ради чего их подняли в воздух.

Они пошли дальше вдоль растянувшихся конвоев, передавая координаты.

Море постепенно менялось. Кораблей становилось меньше, зато следов прошедшей ночи попадалось всё больше – пустые шлюпки, доски, ящики, пятна мазута. Среди обломков порой мелькали спасательные жилеты, и тогда Хренов невольно снижался, пытаясь понять, есть ли рядом люди.

Минут через двадцать впереди показалось небольшое судно, упрямо ползшее на восток.

С высоты оно больше всего напоминало старый портовый буксир, которому война зачем-то выдала пушку и приказала считать себя военным кораблём. Палуба была забита людьми так плотно, что свободного места почти не оставалось.

Хренов снизился и прошёл немного в стороне.

Люди внизу подняли головы и замахали руками.

– Это ж сколько они за ночь подобрали… – сказал Лебедев, разглядывая забитую людьми палубу.

Липскеров передал координаты судна, МБР покачал крыльями и пошёл дальше. Ещё минут через пять впереди снова появился дым. На этот раз он стлался почти над самой водой.

Хренов довернул к нему, и вскоре они увидели транспорт, сильно кренившийся на левый борт и глубоко осевший в воду. Из средней части валил густой серый дым, корма уже сидела в воде, а вокруг по морю тянулась широкая полоса обломков.

Только снизившись, Лёха разглядел среди обломков людей.

Несколько фигур цеплялись за длинный кусок дерева, ещё двое держались за плавающие доски, чуть дальше кто-то пытался подтянуть к себе человека, почти скрывшегося в воде. Людей оказалось гораздо больше, чем можно было различить сверху.

Хренов убрал газ и сделал широкий круг.

– Человек двадцать, может, больше, – сказал Лебедев. – Некоторые далеко от основной группы.

С высоты море казалось почти пустым. Стоило спуститься ниже – и выяснялось, что оно полно людей.

– Стрелок, передавай координаты и сообщи, что садимся.

Лебедев повернулся к Хренову.

– Сколько брать будем?

Лёха ещё раз оглядел воду, затем свой деревянный самолёт.

– Сколько влезет. А со взлётом потом будем договариваться отдельно.

Сзади уже застучал телеграфный ключ.

Лёха ещё раз прошёл над людьми, присматриваясь к волне, затем довернул вдоль гребней и начал снижаться.

Он приказал экипажу смотреть в оба и сразу кричать, если заметят на воде какой-нибудь мусор, после чего выбрал в стороне чистую полосу, протянул ещё немного вперёд и развернулся. Пробить сейчас днище единственному спасательному средству было бы верхом идиотизма.

МБР коснулся воды тяжело. Деревянное днище дважды шлёпнуло о гребни волн, третий удар уже не отпустил самолёт обратно в воздух. В обе стороны взметнулись веера брызг, скорость быстро упала, и через несколько секунд «амбарчик» уже покачивался на волне, окончательно превратившись из самолёта в очень неудобную лодку.

– Мотор глушить не будем. Стрелок, снасть готовь, лестницу доставай.

Шарик нервничал в заднем отсеке и пытался выбраться наружу.

– Этого балбеса тоже привяжи, – крикнул Лёха. – А то он сейчас самостоятельную спасательную операцию начнёт.

Липскеров перехватил пса, продел под грудью широкую брезентовую лямку и затянул её так, чтобы Шарик не смог вывернуться. К кольцу привязал свободный конец тонкого фала.

– Теперь, Шарик, ты един с нашим пароходом.

Первого они подобрали сравнительно легко. Моряк ещё держался на обломке, сам ухватился за брошенный конец и через несколько секунд уже лежал внутри, оставляя вокруг себя лужу морской воды с радужными пятнами мазута.

Со вторым пришлось повозиться – он почти потерял сознание, дважды выпускал из рук спасательный пояс и только с третьей попытки сумел защёлкнуть карабин. Тут Лёха с некоторым удовлетворением признал, что широкий пояс с фалом они придумали всё-таки не зря.

– Тащи!

Человека медленно потянули к самолёту. Он то скрывался между волнами, то снова появлялся на поверхности, а у борта его втроём поймали и перевалили внутрь.

Дальше пошло быстрее и одновременно хуже. Мокрые, замёрзшие, перепачканные мазутом и кровью люди один за другим оказывались в «амбарчике», где их усаживали и укладывали куда только удавалось втиснуть.

Штатная вместимость закончилась примерно на шестом человеке, после чего началась область флотской смекалки и свободной трактовки конструкторской документации. Некоторые ещё пытались помогать сами, другие, едва оказавшись внутри, просто сползали на пол и уже не вставали. Лодка постепенно оседала всё глубже, и на очередной волне брызги начали долетать внутрь.

На воде оставалось ещё несколько человек. Один почти не двигался и дважды упустил брошенный ему пояс. Тут Шарик завыл, натянул шлейку и принялся рваться к борту с такой решимостью, будто всё это время только и ждал, когда люди окончательно признают собственную беспомощность.

Лёха прикинул расстояние и длину фала.

– Конца хватит? Тогда отпускай, раз уж доброволец нашёлся.

Шарик одним прыжком ушёл за борт и уверенно загрёб к человеку, волоча за собой тонкий фал.

– Точно бабушка согрешила с водолазом… – пробормотал Лёха.

Человек отреагировал только тогда, когда пёс добрался до него почти вплотную, но всё-таки сумел поднять руку и вцепиться в лямку на его спине. Экипаж выбрал фал, человека несколько раз накрыло волной, Шарика развернуло боком, однако через минуту обоих уже подтягивали к борту.

Пёс выбрался последним, отряхнулся на всех присутствующих и тут же полез проверять спасённого.

– Молодец, зараза, – выдохнул Липскеров.

Последних двоих сняли с длинной доски. К этому времени внутри «амбарчика» уже невозможно было нормально пройти. Люди сидели на полу, у переборок, возле радиостанции и под ногами экипажа, а воздух пропитался запахом мазута, мокрой одежды и сырой шерсти.

Хренов пересчитал спасённых – их оказалось четырнадцать, что для спасательной операции выглядело отлично, а для взлёта уже исключительно тревожно.

– Все?

Лебедев высунулся наружу, внимательно осмотрел воду вокруг самолёта и только потом кивнул.

– Кого рядом было видно – всех подобрали.

– Ну и хорошо. Теперь посмотрим, что по этому поводу думает товарищ Бериев.

Лёха дал полный газ. АМ-34 взревел над крышей, винт разметал за хвостом белую пыль брызг, и тяжело осевший «амбарчик» нехотя двинулся вперёд. Скорость росла медленно. Корпус всё сильнее бился о волну, вода с обеих сторон летела сплошными веерами, мотор надрывался уже на полном режиме, но привычного момента, когда лодка выбиралась на редан и вдруг начинала скользить по поверхности, всё не наступало.

Хренов ещё немного подержал газ, почти уговаривая самолёт вспомнить, что тот вообще-то умеет летать.

МБР помнил. Просто сообщил, что при четырнадцати дополнительных пассажирах данная функция временно недоступна.

Он честно разогнался, насколько позволял перегруз, поднял нос, потащил за собой здоровенную волну и на этом окончательно превратился из неплохого самолёта в очень посредственный катер.

До настоящего катера ему не хватало мореходности, до самолёта – скорости, зато топлива он жрал исправно и без всяких сомнений.

Лебедев выглянул назад, оценил происходящее и перекричал мотор:

– Командир, бесполезно! С четырнадцатью он на редан не выйдет!

Хренов и сам уже это видел. Он подержал полный газ ещё несколько секунд для очистки совести, затем убрал его, и «амбарчик», словно только этого и ждавший, сразу успокоился и снова тяжело уселся в воду.

– Ну и хрен с ним, – решил Лёха, оглядывая забитые людьми отсеки. – Разворачиваемся к буксиру, через час должны встретиться.

Надежда услышала самолёт раньше, чем увидела его. Из утренней дымки донёсся низкий, ровный гул мотора, и несколько человек на переполненной палубе почти одновременно задрали головы. После всего, что произошло за ночь и утро, любой звук авиационного двигателя заставлял прежде всего искать место, куда можно было бы спрятаться. На маленьком тральщике таких мест давно не осталось.

Гул становился громче, а небо по-прежнему оставалось пустым.

– Вон он, – наконец сказал стоявший рядом краснофлотец и показал за борт.

По морю навстречу тральщику шла большая летающая лодка, оставляя за собой белёсую дорожку пены. Мотор работал ровно, но подниматься в воздух самолёт явно не собирался.

– МБР, – определил кто-то сзади. – Только чего он по воде прётся?

Когда самолёт подошёл ближе, ответ стал очевиден. Лодка сидела в воде заметно глубже обычного, а из верхних проёмов виднелись мокрые головы и плечи людей, которых внутри набралось явно больше, чем предусматривал любой штат.

– Спасённых подобрали, – сказал краснофлотец. – Сейчас к нам напихают.

Сам ТЩ № 47 и без того выглядел как корабль, который по дороге собрал население небольшого посёлка и теперь не представлял, куда девать всех этих жителей. Люди сидели вдоль бортов, лежали возле надстроек, занимали проходы, лестницы и любой клочок палубы, на котором ещё можно было разместиться.

Тральщик сбавил ход и слегка отвернул, а МБР осторожно подрулил ближе, оставив между собой и бортом метров пятьдесят воды. Надежда ловко протиснулась вперёд, стараясь рассмотреть людей на самолёте.

Первым она заметила собаку. Большой мокрый пёс стоял среди людей с таким видом, будто именно он руководил всей спасательной операцией и теперь с некоторым неодобрением оценивал работу подчинённых. Волна качнула лодку, пса повело в сторону, но тот лишь шире расставил лапы и устоял.

– У них ещё и собака, – сказала Надежда.

Краснофлотец рядом присмотрелся и только хмыкнул. После нескольких сотен человек на борту тральщика собака уже действительно мало что меняла.

С самолёта донёсся крик, едва пробивавшийся сквозь рокот мотора:

– У нас четырнадцать подобранных! Взлететь не можем! Возьмите восемь?

На палубе несколько человек невольно огляделись вокруг. Свободного места не осталось ещё ночью, но после Юминды это понятие стало довольно условным. Там, где раньше помещались ящик, стенка надстройки и тридцать сантиметров мокрой палубы, теперь при некоторой настойчивости обнаруживалось ещё одно пассажирское место.

С мостика ответили через рупор:

– Давайте восемь! Тех, кто ходит, – сначала их!

Шлюпка пошла к самолёту. На МБР сразу зашевелились, поднимая спасённых и подводя их к борту, затем из кабины выбрался пилот и тоже принялся помогать.

Ржевская сначала смотрела на людей, которых одного за другим усаживали в шлюпку, и только потом задержала взгляд на пилоте. Молодой, худой, в лётном шлеме, он помогал спускать очередного моряка, и на мгновение в его профиле мелькнуло что-то до странности знакомое.

Надежда прищурилась. С пятидесяти метров сходство было слишком зыбким, чтобы верить ему, но чем дольше она смотрела, тем настойчивее память подсовывала одно и то же лицо.

И когда пилот ещё раз повернулся к тральщику, она неожиданно для самой себя растолкала окружающих:

– Хренов! – заорала Ржевская изо всех сил. – Лёша!

Пилот смотрел в сторону тральщика, но мотор продолжал тарахтеть, с воды доносились крики, люди в шлюпке перекликались с палубой, и было непонятно, не растворился ли её голос в общем шуме.

Реакции не последовало, и Ржевскую мгновенно взорвало.

– Хренов! Козёл! Я тут! – заорала она так, что обернулась половина палубы.

На этот раз ей показалось, что пилот всё-таки повернул голову в её сторону. Всего на секунду, прежде чем отвернуться и полезть обратно в кабину.

МБР прибавил газ и начал медленно разворачиваться. Через несколько секунд к тральщику оказался обращён уже хвост самолёта, а широкое крыло окончательно скрыло пилота из виду.

Ржевская осталась у борта, всё ещё сердясь на себя за нелепую мысль, когда собака на МБР вдруг вскинула голову и яростно залаяла.

Почти одновременно на тральщике заорали:

– Воздух!

Со стороны берега, едва не цепляя крыльями волны, шла пара «мессеров». Первый уже ложился на боевой курс, проходивший почти через тральщик и МБР, когда в передней части летающей лодки мелькнула фигура, пулемёт задрожал длинной очередью и над водой к немцу потянулись трассы. Тот резко довернул, пронёсся мимо тральщика и почти над самым МБР, а вслед ему тут же ударил второй пулемёт – уже с задней установки.

На палубе их тральщика тоже загрохотало оружие, и пространство между морем и низким серым небом мгновенно перечеркнули светящиеся нити трассеров.

Глава 18
Официально не найден

Конец августа 1941 года. Ленинград. «Большой дом», Литейный, 4.

Мокрая фиолетовая печать «Совершенно секретно» размазалась по картонной папке, оставив на пальцах младшего лейтенанта госбезопасности Ильи Петровича Рябинина липкий след химикатов. В кабинете на Литейном, 4 было сыро и холодно – конец августа внезапно решил напомнить, что Ленинград всё-таки стоит не на Чёрном море. Илья Петрович подышал на озябшие пальцы и развернул очередной лист.'

Британская военная миссия в Москве просила оказать содействие в розыске пропавшего лётчика Королевского военно-морского флота.

Коммандер Алекс Кокс, тридцать лет. Рост – сто восемьдесят два сантиметра. Волосы русые. Глаза голубые. Особые приметы – шрам в форме креста на правой ягодице. По приложенной мутной фотографии можно было смело опознать половину Балтийского флота.

Рябинин перечитал последнюю строчку про особые приметы.

– Совсем охренели, империалисты проклятые.

За соседним столом лейтенант Круглов поднял голову от сводки и вопросительно посмотрел на коллегу.

– Представляешь, англичане лётчика на Балтике потеряли. Коммандер… Это кто у них?

Круглов заинтересованно покосился на бумагу.

– Ну ты спросил! Кажется, майор или даже полковник.

– И какого хрена они над Балтикой летают? А теперь мне бумагу тратить на запросы.

Где именно пропал коммандер Кокс, британцы сообщали уклончиво – «в восточной части Балтийского моря». Когда – приблизительно в последних числах июня. На каком самолёте – не сообщалось. Зато шрам был описан подробно, чуть ли не с указанием длины обеих перекладин.

Круглов одобрительно хмыкнул и взял у подчинённого бумагу.

– Роял Нэви. Лётчик. Потерялся неизвестно где и неизвестно когда. Особая примета – крест на жопе. Красавцы, что сказать.

Рябинин с раздражением посмотрел на лист.

– Сука, печати они им ставят чёрти куда! Чего же они от меня хотят? Чтобы я всем трупам от Кронштадта до Моонзунда штаны снимал?

– Не всем, – не отрываясь от чтения, серьёзно уточнил Круглов. – Только русым капитанам второго ранга.

Рябинин некоторое время испепеляюще смотрел на него.

– Спасибо, блять. Сразу легче стало.

Рябинин отодвинул запрос и уже потянулся за следующей папкой, но на полпути передумал. Просто подшить бумагу было нельзя – Москва ждала ответа, а значит, англичанина следовало куда-нибудь пристроить.

– Отправить, что ли, к лётчикам, к их особистам? Армейские-то теперь опять наши, в НКВД перешли.

Круглов покосился на него поверх сводки и ехидно напомнил, что армейские-то их, а коммандер Кокс, судя по бумаге, моряк. Рябинин недовольно постучал пальцем по строчке «Royal Navy».

– Какой он, к чёрту, моряк, если летает на самолёте?

Рябинин снова посмотрел на мутную фотографию Кокса. Казалось, британцы специально составили запрос так, чтобы не догадаться, куда его спихнуть.

– На адмирала похож. На Кузнецова, не находишь?

– Тогда точно пусть наркомат ВМФ его и ищет. Тем более утонул он у них в море.

Круглов тем временем снова пробежал запрос глазами.

– Тут не написано, что утонул. «Не вернулся из боевого вылета».

– Прекрасно. Найдут – спросят, утонул он или нет. Если утонул, значит, всё правильно сделали.

Круглов хмыкнул, но бумагу не вернул. Несколько секунд он тоже вдумчиво изучал фотографию, потом перевернул лист и ещё раз прочитал описание особых примет.

– Отправляй эту херню в Третье управление наркомата флота. Пусть их особисты шевелятся. У них моряк, у них лётчик, у них Балтика. Крест на жопе теперь тоже пусть будет у них.

Рябинин подумал и решительно придвинул к себе чернильницу.

Последний довод окончательно определил ведомственную принадлежность коммандера Кокса.

Во флоте к английской заднице отнеслись ответственно. Запрос ушёл в Кронштадт, а оттуда побежал по ещё существующим базам и частям. Правда, выяснилось, что побережье с момента пропажи англичанина сильно изменилось. Рига и Таллин были потеряны, Моонзунд доживал последние дни, а Ленинград оказался в кольце блокады. Английский коммандер занимал в списке насущных проблем Балтийского флота почётное последнее место, где-то после всего остального.

Через неделю Рябинин получил аккуратный лист с исходящим номером и гербовой печатью.

«По имеющимся сведениям, британский военнослужащий Алекс Кокс среди спасённых, задержанных и опознанных погибших не значится».

Сведения о ягодицах в донесении отсутствовали.

Коммандер Кокс был официально не найден.

Такое уже случалось. Кокс всегда возвращался.

По-настоящему Лили Кольтман накрыло почти через три месяца, когда на аэродроме появился пожилой поверенный из Портсмута, разыскал мисс Кольтман и после долгих извинений вручил ей бумаги, согласно которым она должна была вступить в управление активами пропавшего коммандера Кокса.

Лили всегда знала, что Кокс не бедствует. Она и сама любила ввязаться в какую-нибудь затею, сулившую прибыль. Но до этого момента ей даже не приходило в голову, насколько именно состоятелен Кокс.

Поверенный оставил её одну.

Сверху лежало короткое письмо.

Совершенно в своём стиле Кокс смеялся над собственным исчезновением, велел ей вести себя хорошо, помнить, что она «уже большая», писал, что любит её и ни секунды в ней не сомневается.

Заканчивалось письмо уже совсем по-коксовски:

«Да, про деньги. Лили, ты умная девочка и, не сомневаюсь, сумеешь всё это не просрать. По крайней мере, постарайся не сразу».

Она всхлипнула и неожиданно рассмеялась.

Это был настоящий Кокс.

Но следующий пакет заставил её на время даже забыть, что Кокс пропал.

К письму прилагался отдельный запечатанный пакет страниц на тридцать, в котором Кокс обстоятельно объяснял, что, по его мнению, произойдёт с миром после войны, какие отрасли будут расти, во что следует вкладываться, чего избегать и почему некоторые компании, пока ещё совершенно никому не интересные, однажды будут стоить безумных денег.

В самом конце стояла отдельная строчка:

«Да. И разберись наконец в экономике».

Вот после неё Лили и прорвало.

Всю ночь она проревела, утром высморкалась, позвонила на аэродром и попросила день отпуска. Потом достала телефонный справочник и нашла Кембридж. Собственно, он просто оказался в справочнике раньше Оксфорда.

Зачем именно Коксу понадобилось делать из неё экономиста, Лили понятия не имела.

Купить, продать, облапошить кого следует и при необходимости всучить снег пингвинам в Антарктиде у неё получалось и без всякого образования.

Но раз Кокс сказал – придётся разбираться.

Через некоторое время трубку сняли в одном из женских колледжей Кембриджа.

– Доброе утро. Я хотела бы изучать экономику.

Женщина на другом конце провода вежливо поинтересовалась возрастом и образованием мисс Кольтман, после чего начала нудно объяснять порядок поступления и довольно быстро добралась до необходимости постоянно находиться в Кембридже.

– Вот с этим будет сложно, – призналась Лили. – Я не могу, я сейчас летаю.

– Простите, мисс?

– Самолёты. Я летаю на военном самолёте. Поэтому жить у вас постоянно я пока не смогу. Нельзя ли учиться как-нибудь между полётами?

На другом конце повисла долгая пауза.

– Мисс Кольтман, боюсь, Кембридж обычно требует от студентов несколько большего присутствия.

– Тут уж как получится. Я тоже обычно стараюсь летать на исправных самолётах, но сейчас война.

В конце концов трубку передали кому-то из старших преподавателей, и разговор неожиданно пошёл гораздо проще. Ей пообещали прислать программу, список литературы и найти преподавателя, который согласится проверять её работы по почте и встречаться с ней всякий раз, когда служба позволит выбраться в Кембридж.

Повесив трубку, Лили долго сидела, уставившись в стену, затем встала, оделась и собралась в библиотеку. Выходной день стоило отрабатывать.

– Суки, вы мне ответите за Кокса, – спокойно произнесла Лили.

Если бы в этот момент фюрер в Берлине услышал, каким именно тоном это было сказано, выстрел в бункере прозвучал бы летом сорок первого.

А в это время первый «мессер» уже проскочил над МБР и уходил в сторону, когда второй лёг на боевой курс. Липскеров встретил его длинной очередью ещё издали, почти сразу к нему присоединился тральщик, и немец, не дожидаясь, пока все желающие окончательно пристреляются, отвернул в сторону над самой водой. Несколько его пуль всё же прошили крыло летающей лодки, выбив из обшивки щепки.

Лёха с тревогой прислушался к мотору. Тот продолжал работать ровно.

Едва шлюпка ткнулась в борт тральщика и матросы ухватились за неё, МБР взревел и пошёл прочь. Теперь, лишившись большей части неожиданно приобретённого десанта, «амбарчик» заметно повеселел.

Первый «мессер» уже разворачивался для нового захода. Хренов сменил курс, подняв за хвостом широкий веер брызг, и «амбарчик», ещё недавно признанный совершенно посредственным катером, неожиданно получил повышение.

– Слабоумие и отвага, – пробормотал сквозь зубы вцепившийся в штурвал пилот.

Удобная неподвижная цель внезапно оказалась подвижной, злой и с вооружённым тральщиком в комплекте.

Следующий заход тоже ничего нового немцам не дал. МБР носился по воде широкими дугами возле тральщика, не позволяя поймать себя на прямой, а стоило одному из истребителей довернуть следом, как в дело вступали и корабельные пулемёты. Пару раз тявкнула зенитка тральщика, отправив свои снаряды куда-то в серое небо.

После ещё одного прохода «мессеры» набрали высоту и ушли в сторону конвоев, где целей было значительно больше и далеко не каждая могла так злобно огрызаться.

Теперь можно было снова попробовать превратить катер в самолёт, желательно без промежуточного состояния обломков.

Мотор снова взревел, МБР пошёл вперёд, набирая скорость, вышел на редан и через несколько тяжёлых секунд оторвался от воды.

Хренов набрал несколько сотен метров и лёг на восток. Возвращаться на Сааремаа после всего устроенного за утро уже не имело особого смысла, гораздо ближе впереди лежал Гогланд, а за ним начинался район, где можно было рассчитывать на аэродромы, бензин и свои истребители.

Липскеров довольно долго возился с рацией, ловил берег, кого-то вызывал, ругался вполголоса и наконец добился ответа. Ещё несколько минут он переговаривался с землёй, и уже на подходе к острову Гогланд его голос прорезался в шлемофоне.

– Командир. Велят идти в Ораниенбаум. Там примут людей, заправят и разберутся, что с нами делать дальше.

Хренов подтвердил и довернул машину к южному берегу Финского залива. Гогланд проплыл под левым крылом серой громадой, окружённой непривычным количеством судов.

Судя по всему, родная эскадрилья с каждой минутой становилась изрядно дальше.

МБР продолжал тарахтеть на восток ещё минут десять, когда Липскеров опять ожил в наушниках. На этот раз разговор оказался коротким.

– Командир, тенденция поменялась. Велят возвращаться на Гогланд и забрать кого-то. Дали координаты.

Лёха подтвердил и заложил разворот. Мимо Гогланда они только что просвистели и не успели уйти далеко, так что возвращаться пришлось недолго. Вскоре впереди снова виднелся каменистый, поросший лесом остров, только теперь Хренов заходил к нему с востока и с небольшой высоты.

Сверху стало видно то, чего они толком не разглядели, проходя мимо в первый раз.

У берега сидели несколько больших транспортов. Именно сидели – один уткнулся носом в камни, другой заметно кренился, ещё какие-то суда теснились возле бухт. Между ними непрерывно сновали катера, тральщики и шлюпки, продолжая таскать людей с моря и кораблей.

Людей было столько, что с воздуха они сначала казались тёмной россыпью на берегу. Потом МБР пошёл ниже, и россыпь превратилась в тысячи мокрых, грязных и смертельно уставших людей, а к берегу всё подходили новые шлюпки.

Хренов провёл МБР вдоль берега и только теперь окончательно понял масштаб того, через что они утром пролетели.

– Ни хрена себе эвакуация, – пробормотал Липскеров. – И ведь это только те, кто добрались.

Таллин пришёл на Гогланд.

Хренов ничего не ответил. Они сегодня уже видели, тех, кто не добрался.

Он выбрал свободный участок воды подальше от шлюпок и приводнил МБР. Пока дошли к берегу, Липскеров успел ещё раз связаться с островом, и вскоре от берега отделился катер.

Кроме контр-адмирала с перебинтованной головой, в нём нашлись ещё четверо командиров и, судя по собранным вещам, понятие «забрать одного пассажира» на флоте трактовали довольно широко.

Катер ткнулся бортом в МБР. Капитан второго ранга первым собрался перебираться в лодку, заглянул внутрь и остановился.

– Организуйте погрузку раненых в катер. Вы забираете товарища контр-адмирала и нас.

Хренов с готовностью согласился.

– Врач и санитары только нужны. Они все тяжёлые, так что пусть врач сам распорядится. А то помрут при переноске, потом спросят, кто приказал нетранспортабельных выгружать. Не могу же я в рапорте написать: «капитан второго ранга распорядился». Несерьёзно получится.

Капитан второго ранга замер в неустойчивом равновесии между катером и летающей лодкой.

Лебедев в передней кабине внезапно заинтересовался своими картами настолько сильно, что почти спрятал в них лицо.