Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6
Имя на мокрой бумаге

Начало июля 1941 года. Госпиталь береговой обороны, Курессааре, остров Сааремаа.

Первым вернулся потолок.

Он был белый, потрескавшийся и совершенно незнакомый.

Потом вернулась боль. Сначала тупая, разлитая по всему телу, потом более определённая – в голове, левом боку и особенно в ноге. Нога отзывалась на каждую попытку пошевелиться так убедительно, что сомнений в её наличии не оставалось.

Молодой мужчина некоторое время лежал, рассматривая потолок, затем осторожно повернул голову.

По обе стороны стояли койки. На них спали, стонали, читали газеты, ругались вполголоса и занимались прочими делами, обычными для переполненного военного госпиталя. За открытым окном шелестели деревья, откуда-то с улицы доносился шум мотора, и всё это вместе почему-то должно было казаться знакомым.

Но не казалось.

К койке подошла пожилая медсестра и, заметив открытые глаза, довольно кивнула.

– Очнулся, Хренов?

Молодой мужчина нахмурился, будто вопрос требовал от него неприлично сложного умственного усилия.

– Кто я?

Она перестала улыбаться и с неожиданной для своих лет прытью выскочила из палаты.

Через десять минут возле кровати уже стоял военврач, ещё через пять появился второй, а к обеду мужчина окончательно убедился, что выражение «не помню» обладает удивительной способностью раздражать людей в белых халатах.

Он не помнил Курессааре. Не помнил Сааремаа.

Не помнил Лиепаю, «Винниёбу», войну, Германию и вообще ничего, что могло бы объяснить его присутствие здесь.

Собственное имя он уже успел выучить, и оно даже отзывалось где-то внутри чем-то смутно знакомым. Только чем именно, он тоже не помнил.

Зато тело демонстрировало несколько неожиданных талантов. Руки сами правильно затягивали пояс, ложка без дополнительных объяснений находила рот, а когда санитар уронил возле койки коробок спичек, он поймал его на лету левой рукой раньше, чем успел понять, зачем это сделал.

Врач после этого долго смотрел на него, записал что-то явно гадкое в историю болезни и попросил не волноваться.

Совет был хороший, но несколько запоздалый.

Тем временем в канцелярии госпиталя занимались восстановлением личности пациента значительно более надёжным способом.

На столе перед писарем сохли остатки нескольких документов, переживших Балтийское море гораздо хуже своего владельца. Краснофлотская книжка расползлась по сгибам, чернила местами превратились в синие пятна, но кое-что ещё читалось: Алексей, фамилия на «…ренов», сержант, сорок третья разведывательная эскадрилья и специальность – лётчик. Комсомольский билет подтверждал имя, но чернила расплылись так, что от фамилии в нём уцелело лишь несколько расплывшихся букв.

Зато выписка из приказа по Либавской военно-морской базе, сложенная вчетверо, сохранилась неожиданно хорошо.

В ней совершенно отчётливо значился старшина второй статьи Алексей Хренов, зачисленный в сводный отряд базы, участвовавший в боях за город и особенно отличившийся при таране немецкого эшелона паровозом.

Писарь положил выписку поверх размокшей книжки и некоторое время сравнивал то, что осталось от фамилий.

– Тут вроде сержант Алексей… хрен поймёшь фамилию, лётчик сорок третьей. А в Лиепае уже старшина второй статьи Алексей Хренов. В морскую пехоту зачислен.

Сидевший напротив старший писарь канцелярии, кряхтя, поднялся, склонился над столом и некоторое время изучал останки документов.

– Сержант – это вообще-то старшина первой статьи.

– Вот и я про то.

Старший ещё раз просмотрел лиепайскую выписку, задержался на строчке про паровоз и пожал плечами.

– Сильно их там припекло, раз летунов в пехоту бросали и паровозами фрицев таранили. Не до статей было. Вообще-то геройский парень. Да ещё из моря без сознания выловили.

На этом расхождение в званиях сочли объяснённым.

С фамилией оказалось ещё проще. В краснофлотской книжке первые буквы расплылись, зато в выписке из приказа «Хренов» читалось совершенно отчётливо.

Писарь немного подумал и решил, что раз уж человеку предстоит жить с этой фамилией, пусть немного порадуется.

Так в новой учётной карточке появился сержант Алексей Хренов, лётчик 43-й разведывательной эскадрильи Балтийского флота, временно оказавшийся в морской пехоте во время обороны Лиепаи.

Сам Алексей Хренов возразить против этой версии своей жизни по-прежнему ничего не мог.

К вечеру второго июля человек, который утром не знал даже собственного имени, официально получил его обратно.

Немецкий свисток Лёха обнаружил на первый день обретения прямохождения.

Он висел на тонком шнурке под рубахой и сохранял вполне привлекательный вид, несмотря на море, кровь и госпитальную стирку. Лёха повертел его в пальцах, разглядывая потускневший металл и пытаясь понять, почему эта вещь кажется ему смутно знакомой.

Память в ответ стандартно промолчала.

Тогда он дождался, пока сестра уйдёт в соседнюю палату, выбрался во двор и, чтобы не привлекать лишнего внимания, отошёл за кусты возле забора.

Свисток оказался исправным.

Пронзительная трель разнеслась по двору, перепрыгнула через забор и, судя по всему, немедленно заинтересовала всё военное руководство острова.

Лёха успел подуть второй раз.

– Руки вверх! Не двигаться!

Он медленно обернулся.

Из-за угла сарая на него смотрели две винтовки и крайне недружелюбные матросы с красными повязками на рукавах.

– Ребята, вы чего?

– Руки поднял, диверсант проклятый!

Лёха послушно поднял руки.

Свисток остался висеть на груди.

Один из матросов увидел свисток и окончательно утвердился в первоначальном диагнозе.

Через несколько минут сержант Алексей Хренов, лётчик Балтийского флота, герой обороны Лиепаи и человек, официально контуженный и не помнивший ничего из перечисленного, сидел в караулке под присмотром трёх вооружённых бойцов.

На столе перед ними лежал немецкий свисток.

Старший караула рассматривал его с выражением человека, которому наконец попался настоящий шпион и теперь оставалось только выяснить, откуда получать благодарность за бдительность.

На все вопросы старшего караула Лёха честно сумел ответить, что ничего не помнит, а свистнул исключительно из любопытства – проверить, работает ли найденная на собственной шее железка.

Дверь распахнулась так, что хряснулась о стену, и в караулку ворвалась старшая госпитальная сестра.

– Что вы делаете, ироды⁈

Все трое бдительных краснофлотцев одновременно вскочили. Лёха остался сидеть, разглядывая композицию.

Сестра увидела Лёху, всплеснула руками и немедленно перешла в наступление, поддерживая его артиллерийскими залпами мокрого полотенца.

– Убогого напугали! Он только вчера ходить начал, собственного имени не помнит, а вы на него с винтовками!

– У него свисток, – попытался оправдаться старший.

– А ты после горохового супа какие рулады выдаёшь? Тебя тоже в кутузку отправим⁈

Через пять минут Лёху вернули в госпиталь, а свисток сестра лично повесила ему обратно на шею.

– И больше за кустами не свисти.

– А где можно?

Она некоторое время с жалостью смотрела на него.

– В палате тоже нельзя.

Контрразведчик – оперуполномоченный из 3-го отдела Балтийского флота – проговорил с Хреновым почти час и вышел из палаты ещё более усталым, чем вошёл. История выглядела правдоподобно, документы худо-бедно сходились, придраться вроде было не к чему, но что-то во всём этом всё равно неприятно царапало профессиональное чутьё.

Необходимые запросы он уже отправил, хотя надежды на быстрые ответы было немного. Лиепая, Вентспилс и Рига уже были заняты немцами, так что писать, по сути, было некуда.

Оставалась память. Точнее, её отсутствие.

С этим вопросом он и отправился к главному врачу госпиталя.

Главврач только что вышел из операционной и устало плюхнулся на стул. На халате ещё темнели свежие пятна, рукава были закатаны до локтей, а папиросу он держал хирургическим зажимом, словно и курение относилось к числу особо опасных процедур.

Он выслушал контрразведчика, затушил папиросу, снял пенсне, обстоятельно протёр стёкла и только после этого посмотрел на сидевшего напротив молодого человека.

– Сергей Васильевич, вы давно в Балтике купались?

Обращение по имени и отчеству со стороны человека почти вдвое старше неожиданно польстило сотруднику контразведки.

– Э-э… В прошлом году. Нет, вообще-то в позапрошлом.

– Вот и я всё больше старался получить путёвку на Чёрное море, – задумчиво сообщил врач. – А Хренов провёл в Балтике неизвестно сколько времени с открытой раной, после контузии, кровопотери и, возможно, остановки сердца. Как он вообще выжил, я вам с медицинской точки зрения объяснить не могу. Радуемся уже тому, что самостоятельно ест, ходит и не улыбается всем постоянно.

Профессиональная настороженность Сергея Васильевича несколько ослабла.

Главврач снова надел пенсне.

– Хотите узнать, почему он не помнит фамилию, часть и откуда у него свисток? Я тоже хочу. Как вспомнит – обещаю сообщить вам первому. А в остальном, насколько могу судить, с головой у него всё в порядке.

К концу недели Хренов уже достаточно уверенно хромал по госпиталю, и хотя он попутно выполнял миллион особо важных хозяйственных дел, в забитом ранеными госпитале занимаемая им койка уже начала вызывать у врачей раздражение. Его сорок третья эскадрилья флота давно ушла на восток, и ещё день по перегруженному телефону пытались выяснить, кому теперь сдавать спасённого лётчика.

Наконец решили, что на другом конце острова стоят МБР-2 восемьдесят первой эскадрильи флота. На том вопрос сочли решённым: лётчика отправили туда, где имелись самолёты, записанные в его краснофлотской книжке.

Больше всех радовался этому зам по тылу, ибо Хренов ещё целые сутки совершенно незаконно поедал госпитальную кашу.

На следующий день Лёху пихнули в попутный грузовик, шедший на запад острова с каким-то военным грузом. В кузове вместе с ящиками расположились два матроса с СВТ – на всякий случай.

Километров через двадцать выяснилось, что всякие случаи на Сааремаа наступают довольно регулярно.

Посреди дороги лежало толстое сосновое бревно. Водитель выругался и начал тормозить. Один из матросов поднялся, собираясь спрыгнуть на землю, когда со стороны леса хлопнул выстрел.

Лёха даже не сразу принял его за выстрел. Тело, впрочем, рассудило иначе и уже лежало на дне кузова, пока голова ещё пыталась понять, что, собственно, произошло.

Матрос дёрнулся и рухнул рядом, выпустив винтовку из рук.

Почти сразу из леса выстрелили ещё раз. И ещё. Второй матрос скатился за борт и открыл ответный огонь, а водитель врубил заднюю передачу.

Лёху швырнуло к борту.

Прямо перед его лицом оказалась СВТ убитого.

Он схватил её, и дальше всё произошло без особого участия сознания. Приклад сам прижался к плечу, ствол повёлся между деревьями, выискивая мелькавшие в зелени фигуры. На мгновение одна из них показалась между тёмными стволами, и СВТ тут же зло лягнула Лёху в плечо.

Потом ещё раз.

Фигурка неловко сломалась и исчезла за стволами.

Только после третьего выстрела Лёха успел подумать, что совершенно не помнит, откуда умеет так стрелять.

Стрельба оборвалась так же внезапно, как началась.

Уцелевший матрос ещё несколько раз послал пули между деревьями, выждал немного и крикнул:

– Прочешем. Держись левее. Посмотрим, кого ты там настрелял.

Они оставили водителя у машины, а сами осторожно прошли по лесу метров пятьдесят.

Этого вполне хватило.

За соснами обнаружилась дорожка из пятен крови, а в конце неё – молодой мужчина в гражданской куртке и с винтовкой рядом.

Лёха остановился и некоторое время смотрел на него.

– Это что, я его?

Матрос присел возле убитого, быстро обшарил карманы и криво усмехнулся.

– Нет, архангел Михаил. Сам упал на твою пулю и так неудачно. Ты, болезный, где так стрелять наловчился? Сёстры трепались, ты в Лиепае в морской пехоте геройствовал⁈

На мгновение перед глазами мелькнула задница в серых штанах, длинный нож и совершенно нечеловеческий вопль.

Лёху передёрнуло.

«И что я расскажу доктору? Что помню жопу, в которую вгоняют нож? Куда меня после этого отправят? Угадай, Лёша, с трёх раз».

– Кто он?

Матрос полистал найденные бумаги.

– Местный. Из лесных, похоже. Сейчас их тут хватает.

Больше в лесу никого не нашли.

Они вернулись к дороге, оттащили бревно, погибшего матроса уложили в кузов и накрыли шинелью. Через несколько минут грузовик снова трясся по ухабам, будто остановка произошла исключительно ради плановой проверки бдительности.

Лёха сидел у борта с СВТ на коленях и время от времени поглядывал на неё с некоторым недоверием.

Серые штаны он решил сложить в самый дальний угол доступной памяти.

Винтовка, в отличие от памяти, явно знала о нём значительно больше.

Грузовик довёз Хренова до центра Кихельконны, городка примерно в четырёх километрах от гидроавиабазы, где Лёху высадили и посоветовали спрашивать дорогу на Паписсааре.

Совет оказался значительно проще исполнения.

Лёха подхватил вещмешок, прихрамывая добрался до первого перекрёстка и остановил пожилого краснофлотца.

– Товарищ, мне на… Пипи… минуту…

Он заглянул в направление и постарался выговорить эти самые буквы, но язык предательски отказывался поворачиваться в требуемой последовательности.

Краснофлотец заинтересованно ждал.

– На Писсясары, – наконец выговорил Лёха.

Краснофлотец радостно скалился, упорно отказываясь понимать требуемые населённые пункты.

«Сука, у вас тут этих органов на каждом углу, что ли? Учебник анатомии развели», – подумал контуженный герой.

– Паписса-а-ара.

Краснофлотец заржал и показал вдоль дороги.

– Ваши лодки там, товарищ сержант. А с пиписсарами вы тут поосторожнее. У нас в Кихельконне на каждого мужика полторы бабы. Услышат – до аэродрома не дойдёте, зацелуют.

С такой статистикой жить можно, решил Лёха и радостно двинулся в указанном направлении.

Через добрый час хромоты дорога наконец вывела его к морю.

На воде покачивалось с десяток одинаковых пузатых гидросамолётов. У причалов суетились лодки, между ангарами таскали ящики, бочки и всё прочее хозяйство, без которого авиация категорически отказывалась летать.

Лёха огляделся и уверенно направился к ближайшему ангару, где был отправлен дежурным к невысокому капитану, который вместе с техником осматривал свежую заплату на днище вытащенного из воды МБР-2.

– Сержант Хренов. Прибыл в распоряжение восемьдесят первой эскадрильи.

Капитан прочитал направление и одобрительно кивнул.

– Исключительно похвально, товарищ Хренов. Только это пятнадцатая.

Лёха на пару секунд завис, удивлённо разглядывая вытащенную из воды лодку и стоящего рядом капитана.

Тот показал через открытые ворота ангара.

– Вон у соседнего ангара, в курилке, старший лейтенант с папиросой? Юргелевич. Начштаба восемьдесят первой. Вам к нему. Эти лодки наши, а те – ханковские.

Тридцать метров между двумя совершенно одинаковыми группами МБР-2 окончательно внесли ясность.

Восемьдесят первая оказалась вообще ханковской эскадрильей. Два её звена после начала войны временно перебросили на Паписсааре, а третье так и осталось на Ханко с тремя МБР-2.

Лёха с некоторым удивлением выяснил, что госпиталь, имея на острове собственную пятнадцатую эскадрилью с точно такими же лодками, умудрился отправить его именно к прикомандированным ханковцам.

Впрочем, логика была железная: МБР-2 здесь, лётчик МБР-2 тоже здесь, а дальше пусть авиация сама разбирается.

Начальник штаба Юргелевич долго удивлялся новому подчинённому, особенно отсутствию у него памяти и допуска к полётам, после чего наконец нашёл применение и этому подарку судьбы.

– Зато в наряды будет кому ходить.

Хренов решил промолчать и не благодарить за доверие.

Как известно, если в армии тобой однажды заткнули дыру, выбраться из неё можно только вместе с окружающей стеной. На третий подряд наряд Лёха начал подозревать, что стена попалась капитальная.

Страна тем временем дралась с фашистами, авиация летала на разведку, бомбила корабли и теряла людей, а сержант Хренов третий день стоял у гидроаэродрома и махал флажками.

К концу смены Лёха уже начал подозревать, что если немцы всё-таки доберутся до Паписсааре, он встретит их исключительно образцовым сигналом «Стоп».

Во время очередного дежурства Лёха услышал, что утром на Ханко перегоняют МБР-2 взамен повреждённой машины. К вечеру выяснилось ещё несколько полезных обстоятельств. В лодке имелось свободное место, он был уже приписан к ханковскому звену и его бумаги следовало туда отправить, а про самого Хренова указаний не было никаких.

По отдельности эти сведения ничего особенного собой не представляли. Вместе они образовали вполне приличный пролом в стене нарядов.

На рассвете следующего дня Лёха уже устраивался в брюхе уходящего на Ханко МБР-2 с вещмешком, пакетом собственных документов и приятным ощущением, что сегодня ошиблись в его пользу.

Утром Юргелевич обнаружил, что сержант Хренов исчез из расписания нарядов, а писарь без особого беспокойства сообщил, что тот улетел на Ханко.

Начальник штаба не сразу поверил услышанному и свистящим шёпотом поинтересовался, кто же это такой отправил Хренова хрен знает куда.

В ответ ему невозмутимо предъявили его же распоряжение отправить на Ханко с первым попутным бортом пакет документов.

– Бумаги! А Хренов там каким боком? – старлей тихо доходил до точки кипения.

– Вот, сопровождающим вписан.

Юргелевич перечитал свой документ и тихо уточнил:

– Он сопровождает собственные бумаги?

– Получается, так, – тут уже удивился писарь. – Но вот же ваша подпись.

Начальник штаба некоторое время молчал.

– Сука, блядь… Лучше бы ему не только память отшибло, но и хитрожопость вместе с ней.

Но было поздно. Хитрожопость вместе с Хреновым уже была над Балтикой.

Глава 7
К полетам не годен

11 июля 1941 года. Балтийское море, курсом на Ханко, Военно-морская база Ханко.

МБР-2 уже минут двадцать неторопливо тащился над Балтикой, оставив Сааремаа позади, а лейтенант Володин всё это время с возрастающим интересом наблюдал за своим неожиданным пассажиром.

Утреннее море лежало внизу светло-серое, холодное на вид и почти спокойное. Над самой водой тянулась тонкая дымка, сквозь которую временами проступали длинные полосы мелкой зыби. Берегов уже не было видно, и «амбарчик» упрямо полз посреди этой серой пустоты, словно спешить в июле сорок первого было совершенно некуда.

Хренов успел облазить лодку почти целиком. Сначала Лёха протиснулся к штурману в нос, заинтересовался картами, компасом и некоторое время вполне честно помогал считать курс. Штурман сначала терпел, потом дважды проверил его арифметику и наконец отобрал карандаш.

– Всё, иди отсюда. С твоими расчётами мы в Стокгольме сядем. В часе шестьдесят минут, а не сто!

Лёха сообщил, что образование у него сейчас находится в стадии восстановления, после чего поинтересовался, какие идиоты вообще придумали столь нелогичную систему счёта времени.

До конца полёта штурман оставался задумчив и немногословен, видимо впервые всерьёз размышляя об устройстве пространственно-временного континуума и вынужденно признавая, что вопрос неразумного Хренова был вполне разумным.

Потом он добрался до стрелка, радостно покрутил турель, разобрался со ШКАСом, ленточным питанием и перезарядкой, а заодно выяснил, как и куда целиться, и в какие стороны из ШКАСа лучше не стрелять, если хочется вернуться домой на том же самолёте.

Как именно после этого ШКАС успел дать короткую очередь в серое Балтийское море, ни Лёха, ни стрелок объяснить так и не смогли.

– Проверка боевой части, – невозмутимо доложил стрелок, когда командир поинтересовался, какого хрена они палят. – Не пора ли заодно манёвр уклонения отработать?

После этого выгнанный отовсюду Хренов вернулся к пилотской кабине, откинул свободное кресло и с явным интересом уставился на съёмный второй штурвал.

Тут Володин не выдержал и рассмеялся.

– Ну что, весь самолёт уже на запчасти разобрал?

– Пока только ознакомился с ассортиментом.

– Ты ж из сорок третьей? Они тоже на «амбарчиках» воюют, мы с ними пересекались на учениях. Кого-то оттуда помнишь?

Лёха немного подумал. После госпиталя он вообще старался относиться к сведениям о собственной биографии с осторожностью.

– Пока преимущественно помню задницу в серых штанах и то, что хорошо стреляю из СВТ. С авиацией у меня несколько хуже.

– Ты же вроде лётчик? – любопытство скучающего на ровном перегоне Володина не давало оставить такую интересную тему.

– Ага. У меня даже документ имеется. – Он кивнул на пакет с документами, ради безопасности которых, если верить бумагам, он и совершал этот исторический перелёт.

Море внизу было спокойно, облачность держалась высоко, а впереди до самого горизонта не происходило ровным счётом ничего. Володин ещё немного подумал, затем показал Хренову на свободное место рядом.

– Давай. Подержишь машину.

Лёха осторожно устроился на месте второго пилота.

Штурвал почему-то не вызвал никаких вопросов. Педали тоже. Он положил ладони на обод и почувствовал странное удовольствие оттого, что голова совершенно не понимала, что сейчас будет, а руки уже явно считали вопрос решённым.

– Держи курс. Высота семьсот. Только без подвигов, – предупредил Володин и передал управление.

МБР чуть повёл носом вправо.

Лёха машинально нажал педаль, немного довернул штурвал и тут же ослабил движение, почувствовав, как тяжёлая лодка лениво возвращается на курс. Через несколько секунд он уже держал машину ровно, почти не глядя на руки.

Володин спокойно наблюдал за Хреновым: собственно, так самолётом периодически рулили все – включая штурмана, стрелка и попутное начальство.

Лёха этого не заметил. Он слушал самолёт.

Где-то за спиной ровно гудел двигатель, корпус едва заметно дрожал, ветер бил в остекление, а стрелка высотомера едва заметно поползла вниз.

Лёха чуть взял штурвал на себя.

Стрелка остановилась.

Лейтенант хмыкнул, но управление забирать не стал.

Через несколько минут впереди потянулась сероватая полоса морской дымки. Горизонт начал расплываться, море слилось с небом, и Володин уже протянул руки к штурвалу, когда Хренов совершенно спокойно опустил глаза на приборы.

Курс чуть поплыл – он поправил. Высота полезла вверх – мягко отдал штурвал. Потом подобрал крен и снова вывел лодку ровно.

Руки Володина замерли в сантиметрах от штурвала, затем снова опустились на колени.

– И как, по приборам тоже не помнишь?

Лёха задумался и вынужден был признать, что вопрос справедливый.

Дымка осталась позади. Снова появилось море, линия горизонта и далёкие клочья облаков.

Хренов постепенно расслабился. Оказалось, что управлять самолётом значительно приятнее, чем стоять у гидроаэродрома с флажками и изображать живой дорожный знак.

Он даже начал получать удовольствие.

Через некоторое время Володин окончательно убедился, что Хренов машину держит уверенно, и, развалившись на своём месте, шутливо поинтересовался:

– Ну что, сержант, раз уж стрелок боевую часть проверил, может, заодно манёвр уклонения покажешь?

Лёха пожал плечами.

– Как скажете.

И прежде чем Володин успел уточнить, «амбарчик» резко свалился на крыло, пошёл вниз со скольжением, затем возмущённо переломился в обратный вираж и, потеряв несколько десятков метров высоты, выровнялся и снова лёг на курс.

В носу что-то с грохотом упало. Штурман высказал что-то про разных дебилов так, что даже двигатель на мгновение показался тише.

Володин вцепился в штурвал и некоторое время молча разглядывал Хренова. Самолёт снова шёл ровно.

– Хрен моржовый… Где ж тебя такому учили?

Лёха задумался и пожал плечами.

– Я вроде Ейское заканчивал.

– Давай ещё раз. Покажи, что ты делал, только медленно.

В этот раз самолёт плавно повторил предыдущий манёвр.

После этого Володин почему-то перестал шутить про манёвры уклонения и забрал управление.

– Всё. Хватит. У тебя в бумагах написано «к полётам не годен», а я уже минут двадцать наблюдаю, как ты вполне успешно нарушаешь это распоряжение.

Лёха вздохнул и отпустил штурвал. На это ему возразить было нечего.

– Бумаги вообще последнее время сильно мешают моей карьере.

Он вернулся на своё место, устроил вещмешок поудобнее и задумался, прогоняя в памяти всё, что только что делали его руки.

До Ханко оставалось ещё около часа.

Память по-прежнему молчала.

Зато выяснилось, что летать без неё вполне можно.

После посадки Володин отвёл командира звена, старшего лейтенанта Игнатенко, в сторону и сообщил, что новый сержант машину держит уверенно, по приборам идёт спокойно и вообще летает явно не первый день.

– Крен заложил такой, что я чуть не поседел. Если прогнать его хотя бы по основным упражнениям, вполне можно вернуть в строй.

Игнатенко выслушал, посмотрел на три оставшихся МБР-2 и мрачно усмехнулся.

– Отличный план. Осталось только найти время, лишний самолёт, инструктора и договориться с немцами и финнами, чтобы они неделю нас не беспокоили.

Володин признал, что последнее действительно могло оказаться самым трудным.

В тот же день комсорг звена, молодой техник с совершенно неистребимой привычкой заниматься общественной работой в любое свободное и несвободное время, отвёл Хренова в политотдел базы, нынче переехавший в подвал штабного здания, восстанавливать пострадавший в Балтийском море комсомольский билет.

Там дело поначалу пошло исключительно хорошо.

Измятый, расплывшийся от морской воды билет вызвал у политработника почти отеческое умиление. Узнав, что его владелец пережил бои в Лиепае, гибель госпитального судна, несколько часов болтался в море и при всём этом каким-то образом сохранил красную книжечку, он с чувством пожал Лёхе руку.

– Вот что значит настоящий комсомолец. В самый тяжёлый момент сохранили самое дорогое.

Хренов покосился на пакет с бумагами, но уточнять, что как именно он сохранил нифига не помнит, не стал.

Анкету заполнили быстро. Фамилия имелась, год рождения тоже, членство подтверждалось старым билетом, а потеря памяти была аккуратно записана в госпитальных документах и потому считалась не недостатком политической сознательности, а временным медицинским неудобством.

Всё шло прекрасно.

Политработник уже собирался отпустить его, когда совершенно между прочим спросил:

– Речь товарища Сталина третьего июля слышали?

Лёха честно задумался.

– Наверное, я тогда в госпитале ещё без сознания лежал, не помню.

– Ничего страшного. После такой-то контузии… Главное содержание знать. Какие задачи товарищ Сталин поставил перед советским народом?

Лёха задумался ещё немного.

– А товарищ Сталин – это кто?

В политотделе стало тихо.

Комсорг перестал дышать.

Политработник судорожно прикрыл дверь, хотя до этого она почему-то никому не мешала.

– Хорошо, – сказал он наконец. – А Владимир Ильич?

Хренов виновато развёл руками.

– Тоже не припомню. Наверное, всё-таки с ними не знаком, извините.

Следующие три часа Лёха провёл в запертой комнате в подвале штаба наедине с Лениным, Сталиным и «Кратким курсом истории ВКП(б)», добросовестно выписывая в тетрадку особенно важные мысли и гениальные высказывания этих людей, с которыми он теперь оказался хорошо знаком.

К концу первого часа он уже уверенно цитировал Владимира Ильича, заодно выяснив полезную вещь – если поискать как следует, можно найти подтверждение почти любой нужной мысли.

К середине второго разобрался с исторической ролью товарища Сталина, а к третьему получил общее представление о том, сколько разнообразных уклонистов, вредителей, предателей и прочей сволочи мешало партии строить социализм.

Вернувшийся политработник обнаружил перед собой совершенно нового человека.

Хренов без запинки изложил основные положения речи товарища Сталина, правильно объяснил руководящую роль партии и даже к месту процитировал что-то из «Краткого курса».

Комсорг светился гордостью так, словно лично направил сержанта на путь марксизма-ленинизма.

– Ну вот! – удовлетворённо произнёс политработник базы. – А говорили, ничего не помните.

– Это я сейчас выучил, – скромно уточнил Лёха.

– Тем более похвально. Голова работает, будем рекомендовать тебя на общественную работу. Всё понял?

– Конечно, – согласился Хренов и раскрыл тетрадку. – С революцией сначала немного запутался, но потом разобрался. Её сделали товарищи Сталин, Ленин и прочие неизвестные герои.

В комнате опять стало чуть тише. Ориентирование в политическом поле явно требовало большей осторожности. Лёха решил, что последнюю часть, возможно, и следовало опустить.

– В смысле… другие видные деятели партии и революции, – уточнил он.

Вообще с этими деятелями выходило любопытно. Товарищи, сыгравшие заметную роль в истории партии, к последним главам книги вдруг обнаруживали в себе удивительную склонность к шпионажу, вредительству и сотрудничеству сразу с несколькими иностранными разведками.

Лёха мысленно пересчитал оставшихся и пришёл к неутешительному выводу – революционный кворум держался буквально на честном слове.

Политработник облегчённо выдохнул, комсорг торжественно вручил Лёхе новый комсомольский билет и занятие по восстановлению политической памяти решили считать успешным.

Новый комсомольский билет Хренов успел рассмотреть на крыльце политотдела буквально несколько секунд.

Где-то далеко хлопнуло, затем над базой протяжно завыла сирена.

Комсорг мгновенно перестал заниматься общественной работой и куда-то побежал. Лёха ещё не успел решить, следует ли бежать вместе с ним, как тело уже само соскочило с крыльца и прижалось к стене.

Через несколько секунд со стороны финского берега донеслись новые разрывы.

Ханко напомнил вновь прибывшему, что являлся не только местом, где восстанавливали комсомольские билеты и изучали труды Владимира Ильича, но ещё и военно-морской базой, которую противник весьма настойчиво пытался ликвидировать. У многих домов не хватало стен, у большинства – стёкол, улицы были щедро украшены воронками, а кое-где ещё дымились вчерашние пожары.

Лёха сунул красную книжечку во внутренний карман. С политической памятью за сегодняшний день удалось добиться заметных успехов.

С остальной по-прежнему было хуже.

Зато ноги опять почему-то прекрасно знали, где следует находиться человеку, когда рядом начинают падать снаряды.

К вечеру обстрел стих, и Ханко снова занялся обычными делами – ремонтом того, что разбили сегодня, и защитой того, что постараются разбить завтра.

После вечерней сводки Совинформбюро сержант Хренов некоторое время сидел задумавшись, а потом осторожно проник в штурманский уголок эскадрильи.

Существенных изменений в положении войск не произошло. Красная Армия вела упорные бои и наносила противнику большие потери. Авиация атаковала немецкие самолёты и мотомеханизированные части. Ожесточённые бои шли на Псковском, Витебском и Новоград-Волынском направлениях.

Там обнаружилась отличная подробная карта Ханко и Финского залива, на которой Псков отсутствовал по совершенно уважительной причине.