Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Здесь они и закрепились на ночь.

На рассвете двадцать пятого июня Лёха сидел у бетонной стены, жевал кусок чёрного хлеба и время от времени запускал ложку в одну из двух банок тушёнки, выданных его отделению на четверых. Рядом в помятом котелке остывал чай, пахнувший главным образом дымом.

После двух суток суматошной войны завтрак казался почти роскошным.

Вдалеке, над Гробиней снова загудели моторы, только теперь звук был совсем другим – быстрым, злым, рваным. Лёха поднял голову и увидел, как в небе сцепились четыре «Мессершмитта» и три И-153. «Чайки» крутились между ними почти неприлично резво, проваливаясь вниз, снова забираясь наверх и заставляя немцев то и дело проскакивать мимо.

Лёха невольно перестал жевать.

И-153 свалился в крутой вираж, поставив истребитель почти вертикально на крыло, и «Мессершмитт», державшийся у него на хвосте, проскочил вперёд.

«Чайка» тут же довернула за немцем, на секунду поймала его в прицел и дала короткую очередь. «Мессершмитт» резко полез горкой, и И-153 потянулся следом.

– Не тянись… – пробормотал Лёха. – Куда? В вираж… давай…

Второй «Мессершмитт» уже падал сверху ему на хвост. Пилот «Чайки» будто услышал Лёху, нырнул вниз, круто развернулся и вышел из-под атаки. На несколько секунд Лёха даже решил, что парень выкрутился.

Потом третий «Мессершмитт» зашёл со стороны встающего солнца.

«Чайка» дёрнулась в сторону, но поздно. К ней потянулись короткие трассы, самолёт вдруг вспыхнул и, заваливаясь на крыло, пошёл вниз. Лёха ещё несколько секунд смотрел, как горящая машина уходит к домам.

Где-то вдалеке поднялся чёрный столб дыма.

Лёха мрачно посмотрел туда.

Опять Гробиня. Проклятое название.

Мысль пришла до смешного простая. Он уже второй день бегал по канавам, стрелял из винтовок, командовал портовыми рабочими, ездил на паровозах и вообще занимался всем, кроме собственной профессии.

Лёха ещё раз посмотрел в небо.

Нет, решительно пора было возвращаться в авиацию. На земле он, конечно, тоже понемногу осваивался, но для человека, которого столько лет учили летать, карьера морского пехотинца начинала принимать несколько затяжной характер.

Лёха задрал голову к совершенно безразличному утреннему небу.

– Эй, вы там! Зелёные проходимцы! Давайте уже, суетитесь!

Первый разрыв лёг где-то впереди.

Лёха ещё успел подумать, что исполнители попались на редкость ответственные.

Второй снаряд разорвался совсем рядом, и Лёха его не услышал.

Удар швырнул Лёху спиной в бетон, мир на мгновение вспыхнул белым и тут же погас. Когда он снова начал что-то слышать, в ушах стоял сплошной звон, а в левом бедре дёргала боль, и нога почему-то отказывалась нормально двигаться.

Лёха попробовал подняться и тут же упал обратно.

На левой штанине, высоко на бедре, быстро расползалось тёмное пятно.

– Вот козлы…

После этого бетонная стена медленно завалилась набок, хотя Лёха совершенно точно помнил, что до сих пор стояла ровно.

Лёха пришёл в себя уже на носилках. Над ним медленно проплывало серое утреннее небо, рядом тяжело топали люди, а левое бедро болезненно дёргало под тугой повязкой, уже успевшей пропитаться кровью.

Носилки несли двое его портовиков. Третий шёл рядом, закинув за спину Лёхину СВТ и зачем-то таща помятый котелок, словно всё ещё надеялся закончить завтрак.

– Старшина, когда помирать?

Лёха прислушался к собственным ощущениям.

– Мне ещё не докладывали, но до обеда дел много.

У дороги носилки опустили рядом с грузовиком, куда уже грузили других раненых. Один из латышей вдруг полез в карман и с довольным видом показал металлический свисток.

– Это тоже взяли. Держи.

Лёха посмотрел на трофей и прикрыл глаза.

Немецкая система управления войсками пережила ранение своего нового владельца.

Через несколько минут его переложили в кузов грузовика рядом с ещё несколькими ранеными. Машина дёрнулась, бетонные форты медленно поплыли назад, и вместе с ними закончилась неожиданно затянувшаяся карьера товарища Хреноваса в морской пехоте.

Глава 5
По аварийному протоколу

24 июня 1941 года. Балтийское море у Лиепаи.

Сержант Алексей Кренов – двадцать один год уже как три месяца, Ейское училище с похвальной грамотой, неделя в 43-й разведывательной эскадрилье Балтийского флота и второй самостоятельный вылет на летающей барже с крыльями и мотором – вцепился в штурвал и заходил на посадку, стараясь не потерять сознание от боли в боку.

«Амбарчик» тянул за собой густой чёрный дым, мотор работал со звуком, словно внутри него кто-то методично кидал гайки в мясорубку, в левом боку с каждым вдохом становилось всё горячее, а море впереди почему-то упорно не желало приближаться.

Утром они поднялись с Киш-озера под Ригой бомбить наступающие на Лиепаю немецкие войска. На выходе из атаки по корпусу несколько раз тяжело ударило, двигатель кашлянул, а Кренова словно ткнули раскалённым ломом в левый бок. Теперь обратная дорога казалась значительно длиннее, чем оставшаяся жизнь мотора. Кренов отвернул к морю и тянул к ближайшей свободной от немцев воде, надеясь, что мотор согласится прожить ещё немного.

Впереди, в своей кабине, летнаб бессильно висел на ремнях, уронив голову на грудь, а стрелок-радист успел пробраться к Кренову и кое-как перетянуть ему бок индивидуальным пакетом.

– Штурвал бери, – прохрипел Кренов.

Стрелок посмотрел на второй штурвал и побледнел.

– Я из него что, стрелять умею?

Кренов хотел засмеяться, но бок отозвался такой болью, что желание быстро прошло.

«Амбарчик» тяжело развернулся к берегу. Стрелку пришлось изрядно встряхнуть лётчика, пока Кренов не поймал посадочную прямую и не выровнял машину.

МБР-2 тяжело плюхнулся на воду, подняв по обе стороны огромные фонтаны брызг, ещё раз подпрыгнул, пробежал по поверхности несколько сотен метров и наконец замер меньше чем в километре от порта. Стрелок тут же выбрался наверх и принялся отчаянно махать руками в сторону берега.

Кренов нащупал выключатель зажигания и заглушил мотор. Наступившая тишина показалась почти невероятной.

Он улыбнулся.

У него получилось.

В следующую секунду молодой лётчик потерял сознание.

Часом позже катер дотащил самолёт до берега, Кренова извлекли из лодки и положили на носилки. Он ненадолго пришёл в себя уже на берегу, когда кто-то расстёгивал на нём ремень и осторожно вытаскивал из карманов документы. Бумаги завернули вместе и положили рядом. Вскоре его уже везли в Лиепаю.

На следующее утро во двор того же госпиталя привезли очередную партию раненых со старых фортов. Среди них был и Лёха.

Он провёл в госпитале остаток двадцать пятого и почти весь следующий день. Осколок из бедра вытащили, ногу туго перебинтовали и велели лежать спокойно, что в переполненном госпитале оказалось едва ли не самым сложным из всех возможных приказов.

К вечеру двадцать шестого по палатам пошёл слух – раненых будут вывозить морем.

Ночью Лёху растолкали, помогли натянуть штаны поверх повязки и велели собираться – раненых срочно отправляли в порт. Во дворе уже заводили грузовики, по коридорам носили лежачих, а тех, кто ещё мог передвигаться самостоятельно, без особых церемоний направляли к выходу.

Вместе с ним отправлялся и госпитальный конверт с документами, на котором неизвестный писарь уже успел сократить испорченного кляксой товарища Хреноваса до гораздо более привычного старшины второй статьи Хренова.

Ниже по статусу существовало не так уж много форм жизни – нашёл в себе силы посмеяться наш герой.

Санитары тащили Лёху вдоль причала, прямо мимо торпедного катера. Лёха немедленно оживился и потребовал свернуть к нему, объясняя, что он в море разбирается, немецкую авиацию знает ещё лучше и вообще на маленьком быстроходном катере принесёт значительно больше пользы, чем на носилках.

Санитары даже не замедлили шага.

– По документам вы, товарищ младший старшина, на пароход.

Чуть дальше у причала стоял малый охотник. Лёха предпринял вторую попытку и уже почти убедил одного из носильщиков хотя бы спросить командира, но второй покосился на перевязанное бедро и решительно перехватил носилки.

– Уже навоевались. На пароходе пойдёте, со всем комфортом.

Лёха повернул голову к маленькой «Виенибе» и мрачно вздохнул.

«Пароход с таким названием – „Винниёба“, по-хреновски немедленно переделал он его, – просто обязан был обладать каким-нибудь совершенно особенным комфортом», – подумал наш герой.

Около пяти утра «Виениба» наконец отвалила от причала и медленно потянулась к выходу из гавани. На палубе и в помещениях лежали раненые, теснились гражданские, над ними белело полотнище с Красным Крестом, а по бортам держались два торпедных катера охранения. Лёха смотрел на всё это без особого оптимизма. Если уж устраивать для немецкой авиации показательную цель, организовано было действительно неплохо.

Почему нельзя было отправить переполненный пароход ночью, он так и не разобрался.

Когда Лиепая осталась далеко за кормой и над горизонтом уже торчали только городские трубы, в небе появились «Юнкерсы».

– Ну вот и обещанный комфорт нарисовался, – мрачно пробормотал Лёха.

Первый заход немцы сделали по охранению. Возле торпедного катера с крупными цифрами 27 на борту взметнулся фонтан воды, катер резко бросило в сторону, следом мелькнули ещё два разрыва, и через несколько секунд он потерял ход и тяжело осел в воду. На корме разгорался пожар. Второй катер развернулся и пошёл на помощь к повреждённому товарищу.

Лёха проводил взглядом набирающие высоту пикировщики, высказал всё, что думал о Люфтваффе, и, забыв про раненую ногу, потребовал дотащить его к рубке.

Туда он добрался с трудом, вцепился в дверной косяк и, переждав очередной приступ боли, посмотрел на капитана, встретившего его появление без особого восторга.

– Я лётчик. Сам такие заходы делал. Крикну, когда отворачивать.

– У нас знак Красного Креста над палубой…

– Ну отлично. Если фрицы его уважат, то и говорить не о чем. А как зайдут в пикирование, я заору – тут и крути штурвал что есть сил, до упора. Может выживем.

Капитан несколько секунд смотрел на раненого в рабочей флотской форме, которого должны были со всем комфортом везти в трюме, затем перевёл взгляд на приближавшиеся самолёты, потом на горящий вдалеке катер и махнул рулевому:

– Делай, как флотский говорит. Хуже уже вряд ли получится.

Первый «Юнкерс» перевернулся и пошёл вниз. Лёха считал секунды, наблюдая, как пикировщик стремительно увеличивается в размерах, и когда немец окончательно вложился в заход, крикнул:

– Давай! Право на борт!

Рулевой навалился на штурвал. «Винниёба» нехотя пошла вправо, палуба накренилась, закричали люди, посыпались плохо закреплённые вещи и с грохотом поехали носилки. Бомба вошла в воду там, куда пароход ещё несколько секунд назад честно собирался прийти, и подняла выше мачты белый столб.

Капитан повернулся к Лёхе с выражением человека, которому только что предложили спасать судно путём его предварительного разрушения.

– Ты мне так всех раненых за борт вытряхнешь!

– Если прямо пойдём, немцы избавят нас всех от этой заботы.

Следующий заход немцы построили уже иначе. Два «Юнкерса» почти одновременно перевернулись в пикирование – один заходил справа от кормы, второй слева, отстав от ведущего на несколько секунд.

Лёха со злостью посмотрел на растущие силуэты. Повернёшь вправо – полезешь под первого. Влево – сам вложишься второму прямо в прицел.

– Руль прямо!

Капитан бросил на него быстрый взгляд, но спорить уже не стал.

Фрицы попались опытные и, что особенно неприятно, отлично работали в паре.

Первый «Юнкерс» продолжал падать на пароход, пока наконец не отделилась бомба и самолёт не начал выходить из пикирования.

Лёха дождался этого мгновения.

– Право на борт! До упора!

Второй немец всё ещё шёл вниз, понемногу доворачивая на начавшую поворот «Винниёбу».

Пароход тяжело повалился вправо. Первая бомба легла чуть впереди носа, у самого левого борта, обдав бак стеной воды. «Виенибу» шарахнуло, по палубе хлынула вода, в рубке задребезжали стёкла, но машина продолжала работать.

Зато второй немец успел немного довернуть и подправить пароход в прицеле.

И этого немного оказалось достаточно.

Бомба, шедшая примерно в середину корпуса, угодила в корму.

На этот раз звук был совсем другим. Грохот слился с коротким металлическим треском, будто кто-то одним ударом ломал весь пароход пополам. Корму подбросило, палуба ушла из-под ног, за рубкой взметнулись дым, щепки и куски железа. Откуда-то снизу с тяжёлым стоном донёсся скрежет рвущегося корпуса.

Удар швырнул Лёху из дверей рубки. Он успел увидеть палубу, летевшую навстречу, а дальше всё погасло.

Очнулся он оттого, что кто-то увлечённо бил его по щекам.

Над ним висела огромная усатая морда.

– Эй, моряк! Живой?

Лёха попытался ответить и обнаружил, что для начала неплохо было бы вспомнить, как это делается.

Вокруг творилось что-то совершенно непотребное. Палуба уже заметно уходила вниз к корме, по ней катились ящики, обломки и чьи-то вещи, люди цеплялись за всё, что ещё оставалось прибито к пароходу, санитары вытаскивали раненых из-под перевёрнутых носилок. Над палубой стояли крики и ругань, а рядом лежали те, кому уже было всё безразлично. Из разбитой кормовой части валил дым, и море там плескалось подозрительно близко.

Сам Лёха почему-то лежал поперёк чужих носилок. Вокруг валялись одеяла, одежда, разбросанные вещи, а совсем близко белело неподвижное лицо молодого парня в распахнутой госпитальной рубахе.

Усатая морда снова заслонила ему небо.

– Встать можешь?

– Сейчас…

Ответ усатого не удовлетворил. Он рывком посадил Лёху, обвязал ему грудь пробковым спасательным поясом, затем на ходу подобрал возле носилок госпитальный конверт с документами и запихнул ему под рубаху.

– Держи крепче.

Лёха машинально прижал ладонь к груди. Под рубахой качнулся немецкий свисток и ткнулся в ключицу. Каким образом эта дрянь пережила госпиталь и до сих пор оставалась при нём, разбираться было некогда.

Крен становился всё заметнее, на ногах уже почти невозможно было удержаться, и дальнейшее пребывание на пароходе быстро теряло последние признаки разумной идеи.

Усатый сграбастал Лёху за одежду, дотащил до борта и без всяких церемоний перевалил за борт.

– Давай, греби от борта! Отваливай подальше!

Лёха успел только возмутиться столь своеобразным обращением с ранеными.

Море радостно ударило его по голове, забило рот солёной водой, он задохнулся и сразу перестал возмущаться.

Пробковый пояс через несколько секунд вытащил его обратно на поверхность. Лёха закашлялся, выплюнул воду и обнаружил, что с моря «Виениба» выглядит ещё хуже, чем изнутри. Пароход уже стоял в воде под каким-то совершенно неприличным углом, а по палубе к борту сыпалось всё, что ещё минуту назад считало себя надёжно закреплённым.

Совет усатого отплывать подальше внезапно показался разумным.

Лёха слабо заработал руками и одной ногой. Вторая отозвалась такой болью, что дальнейшие попытки как-то её использовать пришлось прекратить.

Позади глухо загрохотало. «Виениба» ещё немного подняла нос, словно в последний раз решила посмотреть, куда её занесло, а потом начала со свистом уходить под воду.

Лёху потащило назад.

Он попытался грести, но море на этот счёт имело собственное, безальтернативное мнение. Вокруг закрутились доски, обломки, одежда, какой-то ящик больно ударил по плечу, и через несколько секунд Лёха обнаружил прямо перед собой деревянную мачту.

Выбирать не приходилось.

Он обхватил её обеими руками.

Мачта ещё была связана с уходившим под воду пароходом и торчала из воды под углом, то погружаясь вместе с волной, то снова показываясь над поверхностью. Где-то под водой что-то тяжело дёрнуло. Натянутая снасть лопнула, мачта качнулась и окончательно осталась на поверхности. Лёха прижался к мокрому дереву и некоторое время просто дышал.

Потом понял, что левая нога почти перестала болеть.

Это его испугало сильнее всех предыдущих развлечений.

Он попробовал пошевелить ею и почти ничего не почувствовал. Видимо, размокшая повязка давно съехала, рана снова открылась, но холод уже не жёг – нога просто стала чужой.

Ещё хуже оказалось то, что мачта постепенно становилась удивительно мягкой и удобной.

Он попробовал сильнее сжать руки.

И уже совсем на краю сознания в голове вдруг истошно закричал женский голос:

– Валентин! Критическое повреждение носителя!

Другой голос ответил с той холодной сосредоточенностью, которая появляется, когда паниковать уже поздно:

– Вижу. Носитель дохнет.

– Давление падает, сердце срывается. Мы его теряем! Запускаю подбор нового!

– Нет! Где мы ещё такого придурка найдём! Всё на восстановление!

Ответа не было несколько мучительно долгих секунд.

– Не хватает. Чуть-чуть не хватает. Он уходит, – почти сорвался женский голос.

Последнее, что почувствовал Лёха, – пальцы разжались и мокрое дерево ушло из рук.

Потом не стало ничего.

– По аварийному протоколу. Режь верхние контуры. – звенел в пустоте жёсткий мужской голос.

– Валентин… Когнитивный блок тоже?

Ответ прозвучал с небольшой заминкой:

– Делай. Сбрасывай в дамп всё необязательное. Только дебила мне не сотвори. И моторику не трогай.

Сердце ударило снова. Потом ещё раз. Потом застучало с перебоями.

Тело под водой дёрнулось, пробковый пояс медленно вытащил его вверх, а руки нащупали мокрую мачту и вцепились в неё совершенно самостоятельно.

Двигательная память сработала исправно.

На этом участие сознания в спасении снова закончилось.

Балтика же тем временем продолжила медленно тащить его вместе с обломками «Виенибы» к северу.

К вечеру двадцать седьмого июня военюрист третьего ранга Александр Павловский – по обычной армейской шкале капитан – окончательно убедился, что военное юридическое образование готовит человека к реальной жизни совершенно недостаточно.

За последние несколько суток ему приходилось стрелять, ползать, таскать раненых, искать дорогу, выяснять отношения с людьми, которые никаких распоряжений вообще не признавали. Теперь же судьба решила расширить его профессиональные навыки ещё немного и подарила ему катер.

Катер обнаружился у берега. Судя по выцветшему названию на борту и остаткам утвари, вполне конкретный латышский хозяин у него имелся совсем недавно. Поэтому катер немедленно признали бесхозным и реквизировали.

Состояние реквизированной морской собственности оказалось значительно лучше состояния её новых владельцев, которые последние несколько суток выбирались из окружённой Лиепаи, временами прокладывая дорогу на север при помощи винтовок.

Когда встал выбор между немецким пленом и морем, незнакомая техника капитулировала перед советским шофёром Кузьмой Бацулой.

Двадцать минут из моторного отсека доносились удары, ругань и отдельные технические термины, значение которых Павловский предпочёл не уточнять. Наконец двигатель кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и затарахтел.

Бацула высунул голову наружу с видом человека, только что лично доказавшего превосходство советского шофёра над буржуазным судостроением.

На катер набилось двадцать два человека.

Павловский благоразумно решил не проверять мореходные способности катера и его экипажа и приказал держаться берега. Так было опаснее, но значительно труднее заблудиться.

Через некоторое время в воде начали попадаться доски, ящики и прочие остатки чьего-то кораблекрушения.

Первым свист услышал вперёдсмотрящий с бака.

Он поднял голову, прислушался и махнул рукой Бацуле:

– Стой! Там кто-то свистит!

Бацула резко сбросил ход.

Свист донёсся снова – слабый, прерывистый, почти терявшийся в шуме волн.

Катер повернул к обломкам, и только тогда среди досок заметили плавающую на воде мачту. Возле неё держались пятеро.

Один из раненых прижимал к губам металлический свисток, шнурок от которого тянулся к шее висевшего рядом без сознания человека.

Катер подошёл ближе, и раненых начали поднимать на борт.

Четверо ещё пытались помогать спасавшим. Пятый же моряк висел на мачте совершенно безучастно, а руки всё ещё держались за неё, словно выполняя последний приказ тела. С ним пришлось провозиться значительно дольше.

– Вот ведь дисциплинированный, – пробормотал Бацула. – Вроде уже не жилец, а хватку не потерял.

Пальцы моряку без сознания пришлось разжимать по одному.

Человека наконец втащили на палубу. Размокшая повязка сползла с раненой ноги, лицо было серым, дыхание почти не ощущалось, но после короткой проверки кто-то всё-таки объявил, что жить тот пока не передумал.

Спасённых уложили между остальными пассажирами, Бацула снова дал ход, и катер продолжил путь на север.

Только человек, которого сняли с мачты последним, ещё долго едва заметно шевелил пальцами.

К вечеру катер добрался до Вентспилса, откуда утром пришлось снова уходить – советские части оставляли город. Ещё сутки спустя впереди показался Сааремаа.

Дальше, к Таллину, катер ушёл уже без пятерых подобранных с «Виенибы» – их оставили в госпитале в Курессааре, главном городе большого эстонского острова Сааремаа, прикрывавшего вход в Рижский залив со стороны Балтики.