Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2
Советски рабочий пехота

22 июня 1941 года. Балтийское море в районе Либавы.

Капитану маленькой старой «Gramzda» – пятнадцать метров от носа до кормы, одна мачта, старый мотор под рубкой и меньше сорока тонн водоизмещения – Фрицису Звирбулису было сорок шесть, но осторожность к этому возрасту так и не стала его главным достоинством.

Рыбаками Звирбулисы были настоящими и ловили треску, но относились к морскому промыслу творчески и с широким кругозором, то есть брались перевозить всё, за что соглашались платить.

Однажды «Грамзда» даже приняла на борт несколько тонн динамита для дорожных работ на побережье. Мороз ударил не вовремя, гавань прихватило льдом, и маленький бот трое суток простоял почти в центре Лиепаи со всем этим добром в трюме.

На четвёртый день портовые власти попросили Фрициса Звирбулиса куда-нибудь уйти.

На просьбу прислать ледокол они выставили такой ценник, что ещё долго смеялись над его возмущением. Смех закончился после того, как недалеко от носа «Грамзда» грохнул взрыв и тонкий лёд разошёлся широкой чёрной полыньёй. Через несколько десятков минут ледокол уже на всех парах выводил «Грамзду» из бухты.

Ещё год назад «Грамзда» принадлежала самому Фрицису Звирбулису.

Потом страна над его головой поменялась, и Фрицис оказался эксплуататором – родного брата и двух собственных сыновей.

Человек он был ловкий и, не дожидаясь окончательного разоблачения, организовал рыболовецкую артель имени XVIII съезда ВКП(б) «Красный рыбак», куда вовремя передал «Грамзду», снасти и всё остальное хозяйство.

Новая власть установила ему нормы и цены сдачи трески, ограничила промысел двенадцатью милями от берега и объяснила, сколько именно он теперь должен зарабатывать. После чего не забыла поднять цены в магазинах и сообщить, что жить они стали значительно лучше.

К новой системе Фрицис относился с пониманием.

Ранним утром двадцать второго июня «Грамзда» неспешно выбирала поставленные с вечера сети в десятке миль от берега. Ночь выдалась удачной, треска шла хорошо, и Фрицис Звирбулис уже прикидывал, сколько из сегодняшнего улова доберётся до государственной приёмки, а сколько по дороге превратится в хищение социалистической собственности.

– Только бухгалтерии прибавилось, – ехидно посмеивался Фрицис.

Утро, правда, довольно быстро перестало быть обычным. С востока, из-за прибрежных лесов, донёсся далёкий артиллерийский грохот. Потом с юга показались самолёты – группами, один за другим, и ушли дальше на север, к Лиепае. Со стороны берега несколько раз глухо бухнуло, а над лесом начал подниматься дым.

Фрицис некоторое время смотрел туда. Что именно произошло, ему никто не сообщил, но большого воображения и не требовалось.

Война всё-таки началась.

– Теперь немцы нас захватывать пошли. Опять новая власть будет. Смотрите в оба, – бросил он своей небольшой команде.

Собственно, больше ничего сделать он не мог.

Некоторое время спустя над морем появились ещё три самолёта, и Звирбулисы снова задрали головы.

Солнце ещё не поднялось, но море уже налилось холодным серым светом. Высоко впереди на светлеющем небе крутились три крошечные точки, то сходясь, то расходясь, и даже отсюда было видно, что идёт бой.

Потом две точки почти слились, что-то коротко блеснуло в утреннем свете, и одна пошла вниз круто, почти отвесно. Вторая ещё несколько секунд держалась в воздухе, а затем тоже начала падать.

Фрицис уже хотел отвернуться, когда чуть ниже и в стороне от падающих машин возникла ещё одна точка.

Она задержалась в воздухе, словно повисла, а потом над ней быстро распустился светлый купол парашюта.

Фрицис посмотрел туда, куда медленно сносило лётчика.

– Влево, держи к нему, – приказал он старшему сыну у штурвала.

Тот уже потянулся к рулю, но Фрицис оглянулся на уходившую в море линию сетей и красиво выругался.

Оставалось выбрать ещё почти километр.

Следующие полчаса все четыре Звирбулиса выбирали снасть с такой скоростью, какой «Грамзда» прежде от них не видела. Когда последний мокрый конец перевалил через борт, парашютиста над морем уже видно не было.

– Теперь туда. Полный ход.

Под рубкой старый мотор загрохотал из всех своих престарелых сил, из трубы повалил вонючий дым, и стрелка оборотов честно сообщила, что больше дать не может. На скорости это отразилось значительно скромнее.

– Смотреть по обоим бортам! – крикнул Фрицис.

Теперь все четверо Звирбулисов искали уже не парашют, а человека. Это оказалось значительно труднее. Белый купол ещё недавно был виден за несколько миль, но один человеческий силуэт среди серой воды Балтика прятала куда успешнее.

Минут через двадцать младший сын вдруг заорал и ткнул рукой вправо.

Сначала Фрицис увидел только что-то жёлтое между волн, потом различил голову и раскинутые руки. Человек почти не двигался и держался на воде только благодаря спасательному жилету.

– Правее немного. И сбрось ход.

«Грамзда» медленно подошла к нему бортом. Старший сын бросил конец, лётчик попытался за него ухватиться, но не смог.

– Живой? – спросил младший.

– Сначала вытаскивать. Потом разбираться, кого зря спасли, – ответил Фрицис.

Старший сын подцепил багром за куртку, брат Фрициса лёг животом на планширь, и после нескольких минут общего семейного труда мокрого, тяжёлого и слабо желавшего участвовать в собственном спасении человека всё-таки перевалили через борт.

Чуть поодаль на волнах ещё белел сброшенный парашют. Фрицис велел дать малый ход и через минуту подцепил багром тяжёлый мокрый купол.

Оставлять такую вещь в Балтике Фрицис счёл преступлением, особенно теперь, когда личная собственность становилась понятием весьма условным. Парашют свернули и утащили подальше от глаз.

После этого занялись лётчиком.

Лётчик оказался молодым мужчиной в промокшем насквозь снаряжении, с разбитым лицом и губами такого цвета, какой Фрицису обычно не нравился даже у покойников.

– Хорошо в этом году вода тёплая, – заметил младший Звирбулис, помогая стаскивать с лётчика промокшее снаряжение. – Пятнадцать градусов.

Лёха ничего не ответил. Судя по тому, как у него стучали зубы, Балтика успела сообщить ему эту температуру значительно убедительнее. Разговаривать с ним пока было бессмысленно.

С него стащили мокрый комбинезон, завернули в два старых одеяла и уложили в тесной рубке возле моторного кожуха, от которого шло вполне приличное тепло. Там пахло соляркой, мокрой шерстью, рыбой и горячим чаем, который младший Звирбулис вскоре сунул спасённому в руки.

Минут через пятнадцать зубы лётчика перестали клацать, дрожь понемногу отпустила, а взгляд сделался осмысленным. Он осторожно вылез наверх, оглядел четырёх одинаково любопытных Звирбулисов и, кажется, наконец понял, что всё ещё жив. Фрицис решил, что для знакомства лётчик вполне годен, присел напротив и на всякий случай спросил по-немецки:

– Кто ты? Немец?

– Сам ты немец, ферфлюхте швайн. Лётчик я, – почему-то ответил Лёха по-русски. – Советский.

Фрицис усмехнулся и слегка приподнял бровь.

– Русски?

– Да, русский.

Фрицис несколько секунд внимательно разглядывал Лёху.

– Карошо. Немца ты сбивал? Как сбивал?

Лёха отпил чай из нового стакана, протянутого младшим, проглотил горячую жидкость и прохрипел:

– Винтом. Пропеллером, в смысле. Хвост ему отрубил.

Фрицис нахмурился, явно решив, что русский язык он всё-таки понимает хуже, чем ему до сих пор казалось.

– Вжиик – и хвост нет? Так? Карошо.

Фрицис кивнул, словно решил оставить этот вопрос на совести авиации, затем полез в карман и вытащил небольшую мокрую карточку, найденную в снятом с лётчика снаряжении.

Он поднёс её к глазам и с прибалтийским выражением медленно прочитал:

– «Royal Navy. Commander Cox».

Фрицис ещё раз посмотрел на карточку, потом на Лёху.

– Англичанин, немцы натолго?

Лёха помолчал.

– Года на три. Потом советская власть вернётся.

Фрицис перестал улыбаться.

– Точно вернётся?

– К сожалению, точно.

Несколько секунд Фрицис смотрел на него, затем достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку.

– Кокс. Коммантер. Роял Нэви, номер… – медленно говорил он, переписывая данные в замусоленную книжку между неучтённой треской и таким же бензином.

Потом опустил карточку и посмотрел на Лёху.

– Коммантер – эт-то примерно майор?

– Подполковник, – машинально поправил Лёха.

Фрицис задумался.

Война только началась, немцы над Лиепаей, а он собирался вернуться в порт с британским подполковником, найденным в море в десяти милях от берега. После такого на «Грамзду» непременно набежит половина НКВД, потом кто-нибудь обязательно заинтересуется, почему артель «Красный рыбак» ловит трески заметно больше, чем сдаёт государству, и откуда у Фрициса берётся бензин, которого ему никто не отпускал. Да и хороший шёлк было жалко.

Перспектива объяснять всё это людям, привыкшим добиваться исчерпывающих ответов, Звирбулису совершенно не понравилась.

С немцами получалось ещё хуже. Если выяснится, что семья Звирбулисов спасла британского офицера, вопросов, скорее всего, задавать вообще не станут. Просто поставят всех вместе к стенке.

Фрицис ещё раз посмотрел на Лёху.

Английский подполковник был человеком в принципе полезным. Сейчас же на борту его «Грамзды» – совершенно наоборот.

Фрицис удовлетворённо хмыкнул, придя к определённому выводу.

– Потполковник Кокс. Советски лётчик такой токкумент не полложен, та?

Лёха открыл рот, но объяснение запоздало.

Фрицис подвинулся к борту и ещё раз посмотрел на карточку. Затем бумажный прямоугольничек легко порхнул из его пальцев, лёг на воду и отправился в самостоятельное плавание по Балтике.

Лёха удивлённо проводил его взглядом.

– Вот т-теперь точно советски лётчик, – удовлетворённо произнес Фрицис. – Немца сбивал. Я видел. Карошо. Буду туммать, что с тобой теллать.

Остальные Звирбулисы отнеслись к решению главы семейства без возражений. Одной странностью больше или меньше – особой разницы уже не было.

Через полчаса выяснилось, что бесплатных пассажиров Фрицис Звирбулис не признавал принципиально. Лёха получил штаны, рубаху, нож и место у груды мокрых сетей, из которых предстояло выпутать сегодняшнюю треску.

Остаток дня он молча занимался рыбой.

Лёха давно заметил странную особенность собственной военной карьеры: чем выше становилось его звание, тем больше находилось людей, желавших объяснить, чем именно ему следует заняться.

Разбираясь с очередной сетью, Лёха покосился на название, выведенное на рубке, и наконец не выдержал:

– А почему «Грамзда»?

Фрицис, занятый сетями, даже головы не поднял.

– Теревня моей жены.

Лёха посмотрел на него с неожиданным уважением.

– О! Как жену любишь.

Оба сына Звирбулиса и его брат заржали так дружно, что Лёха сразу понял – с семейной романтикой он несколько поторопился.

Фрицис дождался, пока родственники успокоятся, и невозмутимо объяснил:

– Нет. Я сам из терефня Зилупе. Лодка раньше «Зилупе» называлась. Советская власть велела переименовать т-такой безобразий.

– И ты назвал её в честь деревни жены? – восхитился силой любви Лёха.

– А что теллать? – Фрицис пожал плечами. – Тругую дерефня плохо знал.

– А русский ты где так хорошо выучил?

Фрицис снова пожал плечами, словно ответ был совершенно очевиден.

– При царе поймали. Год в тюрьма работать заставили.

Лёха сразу оживился.

– За политику? Прокламации на заборах клеил?

Фрицис посмотрел на него с искренним недоумением.

– Нет. За теньги. Царь свою долю за товар хотел. На граница поймали.

Лиепая встретила их вечером двадцать второго июня дымом. Над портом висела сизая полоса, на одном из причалов что-то ещё горело, по набережной сновали грузовики, а навстречу уже несли первых раненых. Война, которую утром Фрицис видел издалека, добралась сюда раньше «Грамзды».

К приходу в порт Лёха окончательно отогрелся и успел освоить профессию рыбака настолько, чтобы отличать треску от мокрой сети. Через несколько минут британский коммандер, советский лётчик и недавний утопленник уже таскал на причал ящики с рыбой в чужих штанах и рубахе одного из Звирбулисов. После четырёхчасового разведывательного полёта, тарана, прыжка с парашютом и купания в Балтике разгрузка трески выглядела почти отдыхом.

Разгрузить треску им толком не дали. По причалу уже шли двое с военно-морской базы – один с планшетом, второй с винтовкой – и последовательно отбирали людей от каждой артели и каждого судна в ополчение.

Когда очередь дошла до «Красного рыбака», Фрицис быстро произвёл нехитрые расчёты.

Брата отдавать было нельзя – тот лучше всех понимал старый мотор «Грамзды». Старший сын стоял у штурвала, младший управлялся со снастями, а сам Фрицис совершенно справедливо считал капитана последним человеком, которого следует забирать с собственного судна.

Зато рядом как раз маячил ещё один вполне трудоспособный мужчина в штанах Звирбулиса, который с утра успел сбить немецкий истребитель и потому для портовой пехоты выглядел даже несколько квалифицированнее остальных.

Фрицис посмотрел на Лёху и остался доволен произведёнными расчётами.

– Ты говорил – советски лётчик?

– Говорил.

– Теперь ты советски рабочий пехота. От «Красного рыбака». Какой фамилий писать?

Лёха с сомнением посмотрел на него.

Через пятнадцать минут Фрицис передал Лёху ответственному человеку с базы, а заодно снабдил его первым советским документом.

Справка представляла собой небольшой лист бумаги, большую часть которого занимала огромная синяя печать. Из оставшегося текста следовало, что товарищ Алексейес Хреновас направляется в распоряжение портового рабочего батальона от рыболовецкой артели имени XVIII съезда ВКП(б) «Красный рыбак» для борьбы с фашистами.

Лёха несколько секунд изучал собственное новое имя.

– «Грамзда». Суко. Хреновас себе…

Капитан поколебался, затем сунул руку под куртку и протянул Лёхе его «Браунинг».

– Карошо написали. Тот токумент был фредный. Этто полезный. Тальше ты сам.

Лёха проверил магазин, убрал оружие и сжал в руке справку с огромной синей печатью.

Спорить действительно не имело смысла.

Тощий портовый комсомолец показал рукой вдоль причала на длинный кирпичный дом, потом счёл необходимым ободрить нового бойца и бодро объяснил, как сейчас подойдут части Красной армии, вломят немцам – и вышвырнут их обратно за границу.

Лёха сегодня уже достаточно наспорился с реальностью и просто промолчал.

По дороге ему несколько раз приходилось обходить грузовики, ящики и носилки с ранеными, а однажды переждать очередной налёт под стеной какого-то склада.

Лёха почти дошёл до длинного здания, когда из-за штабеля ящиков вырос красноармеец и упёр ему штык прямо в грудь.

– Документы!

«Пипец, приплыли. Сейчас хлопнут», – подумал Лёха и осторожно полез за справкой.

Красноармеец внимательно прочитал её, шевеля губами, уважительно посмотрел на огромную синюю печать, после чего отношение к задержанному изменилось мгновенно.

– Проходите, товарищ Хреновас. Вам вон к тому длинному дому.

Потом он обернулся к появившемуся рядом второму бойцу и с некоторым торжеством добавил:

– Я тебе говорил – вон местные рыбаки за советскую власть пришли сражаться. А ты всё: националисты, националисты.

Лёха решил не вмешиваться в дискуссию о политических взглядах и отправился дальше.

В длинном доме его имя ещё раз переписали со справки, окончательно закрепив за ним личность Алексея Хреноваса – писарь волюнтаристски сократил имя, внеся Лёху в патруль отряда порта, после чего выдали ему оружие.

Оружием оказалась длинная канадская винтовка Росса, на чёрной ствольной коробке ещё читалась потёртая надпись:

«ROSS RIFLE CO. CANADA. M-10». Вместе с ней полагалось пять патронов – самых настоящих британских, калибра 7,7 миллиметра.

Лёха некоторое время разглядывал их на ладони.

Таких патронов он за последние месяцы сжёг в авиационных «Браунингах» многие тысячи, стараясь как можно аккуратнее нашпиговать ими немецкие «Мессершмитты».

Теперь ему выдали пять.

Лёха зарядил магазин и поудобнее перехватил винтовку. В кармане прятался его собственный бельгийский «Браунинг» с тринадцатью патронами и запасным магазином.

Получалось, что воевать он шёл вооружённым совместными усилиями Канады, Бельгии и Великобритании.

Советская власть внесла свой вклад справкой с огромной синей печатью, которая всё это легализовала.

На этом оформление нового бойца закончилось.

Первую ночь войны Лёха провёл почти без сна. Вместе с остальными рабочими он охранял склады, таскал ящики, несколько раз бегал в укрытие во время налётов, а под утро получил кружку чая и три часа на сон прямо на полу какого-то портового помещения.

Двадцать третьего июня работы меньше не стало. Людей перебрасывали с места на место, меняли посты, грузили разное имущество и везли раненых. Лёха уже перестал спрашивать, куда именно его посылают, и просто выполнял очередное распоряжение.

Ближе к вечеру десяток человек построили возле склада и велели грузиться в стоявший рядом «Форд-Вайрогс».

Через полчаса Лёха уже трясся в кузове грузовика вместе с остальными добровольно-принудительными защитниками порта.

К городку Гробиня – «Ну и названьице», мысленно отметил Лёха, – их отправили довезти несколько ящиков с патронами, сменить людей на одном из постов и забрать обратно раненых.

В кузове латвийского «Форда-Вайрогса», который за последний год тоже успел сменить хозяина вместе со всей страной, тряслось человек десять. За три года отсутствия Лёха несколько отвык от советского коллектива, зато коллектив, к счастью, ещё не успел об этом узнать.

Ещё утром большинство из них работало в порту, на складах или у станков, а теперь каждый держал винтовку и старался выглядеть уверенно.

«Росс» отличался от привычных винтовок тем, что канадцы избавили солдата от необходимости поворачивать затвор. Теперь его требовалось всего лишь с силой дёргать туда-сюда, что, по мнению конструкторов, вероятно, являлось серьёзным шагом вперёд в военном деле.

Чем ближе была Гробиня, тем меньше попадалось встречных машин. Иногда на дороге виднелись брошенные повозки, у обочины валялось целое состояние – велосипед, и никто даже не пытался его приватизировать.

Знак был достаточно очевидным, но, к сожалению, возбуждённый коллектив не счёл его знаком.

Больше ничего особенно тревожного не происходило, и водитель продолжал катить вперёд с уверенностью человека, которому дали бумагу с верным адресом.

В сам городок они въехали совершенно буднично.

На первом перекрёстке стоял солдат в серой форме, каске и с винтовкой за плечом. Увидев грузовик, он поднял руку и деловито показал водителю поворачивать налево.

Водитель послушно начал крутить руль, аккуратно паркуя свой «Форд» рядом со зданием.

Несколько секунд в кузове царило удивительное согласие с происходящим.

Потом солдат заорал: «Цурюк!» – и начал показывать жестами, что сюда вставать не надо.

Водитель высунулся из кабины и ответил что-то очень эмоциональное на латвийском.

Лёха посмотрел на солдата, задержал взгляд на немецкой каске и только тогда оглянулся на своих новых товарищей.

Немец тоже наконец перестал изображать регулировщика. Его взгляд скользнул по винтовкам в кузове, вернулся к грузовику, и выражение лица изменилось. Он что-то резко крикнул и потянулся к винтовке за плечом.

Лёха щёлкнул предохранителем, дёрнул затвор «Росса» на себя, толкнул обратно и вскинул винтовку. Выстрел грохнул между домами неприлично громко.

Немец отшатнулся, сделал пару неверных шагов назад и рухнул посреди перекрёстка, так и не закончив регулировать движение.

Несколько секунд никто не делал вообще ничего.

Потом Гробиня внезапно ожила.

Из дома через перекрёсток выскочили двое немцев, и один уже сдирал с плеча автомат. Водитель «Форда» попытался сдать назад, резко бросил сцепление и мгновенно заглох. Грузовик дёрнулся так, что весь боевой коллектив рабочих дружно сложился в кузове в одну вооружённую кучу.

Получилось не очень героически, зато крайне своевременно. Автоматная очередь простучала точно поверх кузова, выбивая окна в доме напротив.

К тому моменту, когда люди снова разобрались на персоналии, немцы успели добежать почти до середины перекрёстка. Лёха, которому в общей куче досталось место сверху, снова вскинул «Росс» и выстрелил.

Лидирующий в беге немец споткнулся и грохнулся на мостовую. Второй успел дать на бегу ещё одну очередь, выбивая щепки из деревянных бортов «Форда». Но тут рабочие наконец опомнились, выставили винтовки за борт и шарахнули большей половиной коллектива.

На двадцати шагах коллективизм оказался эффективнее меткости.

Лёха с некоторым удивлением смотрел, как автоматчик умудрился увернуться от восьми стволов, рухнул на четвереньки и теперь с неожиданной резвостью исчезал в придорожных кустах.

Убегающего немца рабочий коллектив дружно попытался пристрелить ещё раз. Восемь винтовок почти одновременно задрались вслед исчезающей серой спине, и выяснилось, что первый выстрел был самой простой частью военного искусства.

С перезарядкой дела пошли заметно хуже.

Лёха успел передёрнуть свой «Росс» и выстрелить ещё раз, но немец уже нырнул в кусты, где немедленно приобрёл свойства крупного лесного зверя и исчез окончательно.

Водитель тем временем сумел снова завести двигатель. «Форд» кашлянул, затрясся и ожил, после чего под шум и весьма разнообразные указания дёрнул с перекрёстка. Бойцы в кузове похватались за борта.

К сожалению, машина стояла носом ровно в ту сторону, куда так настойчиво предлагал поехать покойный регулировщик.

Первые метров сто улица выглядела совершенно обычно, потом у обочины появился немецкий мотоцикл, затем грузовик, а за ним маячило человек пятнадцать солдат в серой форме, которые при виде несущегося к ним латвийского «Форда», набитого вооружёнными людьми, не задумываясь, судорожно открыли огонь.

Водитель оказался человеком решительным: он не стал тормозить и просто вывернул руль влево.

Там был забор.

«Форд» поменять направление уже не мог и принял это к сведению бампером.

Деревянные доски разлетелись в стороны, машина ввалилась в чей-то двор, пронеслась сквозь верёвки с немецким бельём, натянутые между двумя яблонями. Бельё на несколько секунд накрыло кабину, однако водитель самоотверженно продолжил движение по приборам.

Куры оказались значительно сообразительнее немецкого солдата, с диким воем исчезнувшего под колёсами автомобиля, и мгновенно рванули в стороны.

«Форд» шарахнулся в сторону и снёс стену небольшого сарая. Она с треском сложилась внутрь, доски посыпались на капот, и машина наконец остановилась среди сена, обломков и какого-то сельскохозяйственного инвентаря.

Несколько секунд никто не шевелился.

Потом из полумрака разрушенного сарая на них уставились несколько человек в красноармейской форме.

– Не стреляйте! – из полумрака раздался отчаянный вопль.