Текст книги "Ровно в четыре утра (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Именно в этот момент с катера громко спросили:

– М-м-много у вас р-р-раненых?

Лёха высунулся из люка и обнаружил лицо контр-адмирала буквально в полуметре от своего. Тот до сих пор молча слушал разговор, придерживаясь за борт и здорово смахивая при этом на большую мокрую выдру.

– Шестеро, товарищ контр-адмирал, – ответил Хренов. – Но если аккуратно уложиться, одного пассажира ещё точно возьмём.

На лице Ралля впервые появилось что-то похожее на улыбку.

– Я лечу один. Раненых не трогать.

– Товарищ контр-адмирал, но сопровождение… – попытался возразить кто-то из свиты.

– Доберётся следующим рейсом. Портфель можете оставить мне.

Хренов тут же подался вперёд, помогая принять вещи.

– Вот теперь вообще прекрасно. Одного адмирала мы точно довезём.

Ралль, уже перебираясь в лодку, задержался и посмотрел на него.

– А двух?

Хренов сделал вид, что серьёзно оценивает загрузку МБР.

– За вторым адмиралом лучше отдельным рейсом слетать. А вот товарищ капитан первого ранга по комплекции вполне годится, можно попробовать взять. Хотя вообще лучше не рисковать государственным имуществом.

– Каким именно?

– Адмиралами, товарищ контр-адмирал. Самолёт-то и так казённый.

Когда Гогланд снова остался позади, Липскеров сообщил ещё одну новость – Ораниенбаум отменялся. Теперь их ждали в Кронштадте.

Первые минут десять Ралль почти не разговаривал. Потом пролез к штурману и начал расспрашивать Лебедева об увиденном, время от времени сверяясь с разложенной картой.

В какой-то момент вопросы закончились. Контр-адмирал замолчал, придерживая рукой повязку на голове. Судя по его лицу, услышанное настроения ему не улучшило. Хренов не знал, о чём именно думает начальник минной обороны флота, но выяснять уж точно не собирался.

Уже когда впереди показался южный берег залива, Ралль наконец оставил переход и поинтересовался самим экипажем. Больше всего его почему-то удивило, что младший лейтенант Лебедев здесь штурман, сзади сидит стрелок-радист, а командует всей этой компанией почему-то старший сержант.

– Почему вы ещё сержант? Недавно выпустились?

– Не помню, – легкомысленно ответил Лёха.

Ралль некоторое время с подозрением смотрел на него, и Хренов, оценив степень адмиральского удивления, решил всё-таки уточнить:

– Амнезия после контузии, товарищ контр-адмирал. Не помню ничего до двадцать восьмого июня.

Ралль отвернулся к борту.

– Повезло вам. Я бы после сегодняшнего тоже многое предпочёл забыть.

На этом разговор закончился.

Зато капитану первого ранга перелёт, похоже, запомнился совсем по другой причине.

Доставшееся ему место пришлось делить с Шариком, который к новому соседу проникся почти сразу и выразил своё уважение самым доступным способом – ловко лизнул его шершавым языком в лицо, после чего прижался мокрым боком к кителю и с довольным вздохом устроил голову на коленях.

Капраз некоторое время сидел неподвижно, изображая медитирующего йога, затем усмехнулся, вытер щёку, оглядел новые мокрые пятна на и без того испорченной форме, снял с рукава клочок собачьей шерсти и погладил нахального члена экипажа за ушами. Шарик расценил это как полное одобрение своих усилий и окончательно развалился, устраиваясь поудобнее.

Кронштадт встретил их лесом мачт и кораблями, заполнившими рейд. Хренов прошёл над гаванью и мягко положил «амбарчик» на воду.

Едва смолк мотор, от берега к ним уже рванули два катера. Похоже, контр-адмирала здесь действительно ждали.

Глава 19
Основные силы

Конец августа 1941 года. Рейд Кронштадта.

Через двадцать минут после прибытия в Кронштадт контр-адмирал исчез, капитан первого ранга отряхнулся от собачьей шерсти, с чувством пожал руки экипажу и последовал за адмиралом, раненых забрали, а Хренов остался.

Вместе с самолётом, собакой и совершенно непонятным вопросом, куда теперь всё это хозяйство девать посреди главной военной гавани Балтийского флота.

Ответ прибыл на небольшом катере вместе с совершенно задёрганным дежурным, которому их самолёт надоел ещё до того, как Хренов успел открыть рот. Старший лейтенант высунулся из рубки, поднял рупор и минуты три красочно объяснял, что болтающийся посреди рейда поплавок ему совершенно не упёрся.

– Значит, в Ораниенбаум и двигайтесь, – перебил старший лейтенант штурмана, пытавшегося что-то объяснить. – Вон там, на другой стороне. Там точно ваши летающие калоши стоят, вот пусть они с вами и разбираются.

Дежурный уже почти нырнул в люк катера, когда Лёха перегнулся через борт и крикнул:

– А катером нас туда нельзя отбуксировать?

Дежурный дёрнулся так, словно его только что попросили выделить персональный крейсер.

– Ага, только брюки поглажу! Мы туда минут сорок пыхтеть будем, потом ещё сорок обратно, а у меня других дел совсем сегодня нет. У вас самолёт – вот на нём и летите. И ради бога, сержант, исчезните отсюда.

Лёха посмотрел в указанную сторону. Южный берег прекрасно просматривался через залив и выглядел до неприличия близким.

Хренов проводил взглядом дежурный катер и повернулся к Лебедеву.

– Взлетим или изобразим пароход минут на сорок?

Штурман оценил ветер, воду, снующие по рейду катера и наконец пожал плечами.

– А чего нам не взлететь? Места найти только надо. Здесь движение, как на первомайской демонстрации.

– Вот и я так думаю. – Лёха нагнулся к Шарику и потрепал его за ухом. – Ну что, караульный пёс, как насчёт прокатиться с ветерком и три минуты полетать?

Шарик немедленно завилял хвостом, не имея ни малейшего представления, на что только что подписался.

Мотор привычно закашлялся, выплюнул сизое облачко и наконец загрохотал ровно и уверенно. Хренов отрулил от места стоянки и принялся искать достаточно длинный свободный кусок воды. Задача оказалась сложнее, чем выглядела сверху. По рейду шли катера, буксиры и шлюпки, где-то неторопливо ворочался тральщик, а свободная вода имела неприятное свойство заканчиваться именно тогда, когда Лёха решал, что вот теперь уже можно.

Несколько раз приходилось убирать газ, отворачивать и искать новый просвет между сновавшими по рейду плавсредствами.

Наконец впереди открылся длинный просвет среди участников водного движения. Хренов довернул МБР против ветра, выровнял лодку и уже дал газ, когда Лебедев почти сразу повысил голос:

– Погоди! Катер справа отвалил. Прямо поперёк лезет!

Небольшой служебный катер действительно отвалил от одного из кораблей и полез прямо наперерез самолёту, уже пошедшему в разбег.

Лёха прикинул расстояние и скорость и крикнул штурману:

– Да хрен с ними. Проскочим. Взлетаем.

Рычаг газа пошёл вперёд до упора.

Мотор взревел, МБР задрал нос и тяжело побежал по воде. Катер впереди внезапно обнаружил, что происходящее по его борту имеет к нему самое непосредственное отношение. В передней проекции разгоняющаяся летающая лодка с почти девятнадцатиметровым размахом крыльев выглядела ничуть не безобиднее идущего на таран эсминца.

Катер шарахнулся в сторону. Его командир успел избежать столкновения, но на этом везение закончилось.

Летающая лодка промчалась совсем рядом, подняв за собой роскошную стену воды.

На корме катера находились несколько человек. Волна накрыла всех с головы до ног. Особенно не повезло полковнику в авиационной форме, который за секунду до этого что-то объяснял сопровождавшему его майору. Полковник схватился за поручень, удержался на ногах и некоторое время стоял совершенно неподвижно, пока вода стекала с фуражки, лица и воротника.

Липскеров радостно скалился из задней установки промчавшегося мимо МБР и весело махал рукой.

Полковник медленно вытер лицо ладонью.

– Суки… Чей это самолёт⁈

Ответить ему уже никто не успел. МБР оторвался от воды, нехотя полез вверх, помахал катеру хвостом и через несколько минут оказался над южным берегом.

– Это не наши, товарищ полковник, ухари какие-то залётные. Не иначе с северов. Наши тут так не летают!

Между тем внутри летающей лодки выяснилось, что знать о существовании Ораниенбаумского гидроаэродрома и с первого раза попасть туда, куда следует, – далеко не одно и то же.

Хренов увидел береговые сооружения, причалы и стоявшие на воде МБР-2, но с посадочным направлением разобрался слишком поздно. Лезть поперёк акватории он не стал, снова дал газ и заложил широкий вираж над заливом, заодно обогнув добрую половину Кронштадта.

– Три минуты полетать, говоришь? – заметил Лебедев.

– Не придирайся. У нас авиационная экскурсия.

На втором заходе они увидели двухмоторную лодку на старте и навернули ещё один круг над заливом.

На третьем заходе всё выглядело значительно понятнее. Хренов вывел машину как надо, убрал газ и начал снижение. Внизу уже различались буи, лодки у причалов и свободная вода посадочной акватории.

Лебедев вдруг подался вперёд.

– Командир! Да что ж такое! Опять этот катер лезет! Они там слепые, что ли?

Хренов тоже увидел его.

По заливу к Ораниенбауму бодро чапал знакомый служебный катер. За то время, пока МБР взлетал, набирал высоту, искал гидроаэродром и совершал почётные круги над Кронштадтом, тот успел пересечь значительную часть пролива и теперь совершенно некстати приближался к краю посадочной акватории.

– И чего нам, на четвёртый круг заходить из-за каких-то дебилов⁈ Успеем, – объявил своё командирское решение Лёха и уже тише прибавил: – Наверное.

Последнее слово Лебедеву заметно не понравилось, но спорить было уже поздно.

МБР коснулся воды, подпрыгнул на редане и понёсся вперёд, разводя по сторонам два широких веера брызг.

Полковник на катере только что исчерпал запас нехороших слов в адрес летающих идиотов и успел немного обсохнуть. Увидев заходившую на посадку летающую лодку, майор рядом с ним вдруг перестал слушать и вытянул шею.

– Товарищ полковник… По-моему, это опять они.

Полковник успел обернуться и, как и полагается настоящему военному человеку, встретил опасность лицом.

Вторая волна накрыла его с головой.

На берегу их никто не ждал.

Это Хренова вполне устраивало.

Экипаж быстро подогнал самолёт к месту стоянки и принял конец от подбежавшего краснофлотца. Через несколько минут МБР уже мирно покачивался среди своих собратьев с таким невинным видом, словно последние четверть часа вообще никуда не летал.

Липскеров первым заметил приближавшийся к причалу знакомый катер.

– Командир, по-моему, наши знакомые как-то подозрительно торопятся.

Хренов оценил расстояние, скорость катера и перспективы предстоящего знакомства.

– Привязывай покрепче, – распорядился Лёха, выбираясь на берег. – Мы в штаб! По делу, срочно!

Лебедев покосился в сторону залива. Катер был уже совсем близко.

– По-моему, по очень срочному делу. Исключительно срочному.

Это замечание встретило полное понимание.

Липскеров подхватил немногочисленное имущество, Лебедев – планшет и документы, Хренов свистнул Шарика, после чего экипаж в полном составе и без всякой суеты широким спортивным шагом направился прочь от воды. Бегущий человек вызывает подозрения, тогда как трое авиаторов с собакой, уверенно идущие по территории гидроаэродрома, очевидно, прекрасно знают, куда направляются.

Они уже почти добрались до ближайших строений, когда со стороны причала донёсся исполненный силы вопль:

– ЧЕЙ ЭТО САМОЛЁТ⁈

Лёха прибавил шагу.

– Липскеров, ты номер на хвосте случайно не успел закрасить?

– Никак нет, товарищ командир.

– Вот и я думаю, что зря.

«Амбарчик» остался качаться у причала в полном одиночестве. Огромные буквы «СССР» и бортовой номер «Ж-011А» не оставляли ему ни малейшего шанса сохранить инкогнито, но самолёт всё равно был малодушно брошен экипажем на растерзание начальства.

С причала донеслось далёкое:

– ГДЕ ЭТИ МУДАКИ⁈

Хренов даже не обернулся. Речь явно шла о ком-то другом.

Шарик, обладавший значительно более чистой собачьей совестью, обернулся и гавкнул.

В штабе авиации КБФ их тоже особенно никто не ждал.

Но здесь это обстоятельство, похоже, вообще никого не удивляло.

За столом сидел усталый лейтенант с красными от недосыпа глазами. Он без особого интереса выслушал доклад Хренова, мельком взглянул на Лебедева, просмотрел документы и только один раз поднял голову.

– Восемьдесят первая отдельная, с Сааремаа?

– Так точно.

Лейтенант сделал пометку на листе.

– Как сюда попали?

Хренов коротко рассказал. Про людей в море, Гогланд, раненых и контр-адмирала Ралля. На фамилии Ралля лейтенант задержал карандаш, уточнил, где именно его приняли на борт и куда доставили, после чего записал ещё несколько строк.

Ни удивления, ни особенного интереса рассказ почему-то не вызвал. За последние сутки через штаб прошло слишком много донесений о не вернувшихся кораблях, погибших самолётах, подобранных из воды людях и экипажах, оказавшихся совсем не там, где им полагалось находиться.

– Столовая ещё работает, скажете, что от дежурного по штабу. Потом в казарму, она дальше по дороге. Утром явитесь сюда к восьми. Тогда и решим, что делать с вами и самолётом.

Лейтенант записал фамилии всех троих, сверился с документами и уже собирался отложить карандаш, когда заметил верно сидевшего у ног Хренова Шарика.

– А собака?

– Имущество эскадрильи, товарищ лейтенант. Караульная собака.

Лейтенант снова взялся за карандаш.

– Документы есть?

Лёха с некоторой гордостью извлёк из своей краснофлотской книжки бережно сложенную бумагу.

Дежурный, судя по всему, спросил исключительно по привычке и ответа не ожидал. Он с сомнением развернул бумагу, прочитал её один раз, потом ещё раз и посмотрел сначала на Хренова, затем на Шарика.

Шарик сидел чинно и всем своим видом подтверждал правильность оформления.

– Караульная собака Шарик, – прочитал дежурный вслух. – Восемьдесят первая отдельная авиационная эскадрилья.

– На полном довольствии, между прочим.

Лейтенант вернул документ.

– Совсем вы охренели на своих островах. Скоро с коровами прилетать будете.

– Если имущество числится за эскадрильей, бросать никак нельзя, – рассудительно заметил Лёха.

Лейтенант несколько секунд смотрел на него, потом устало махнул рукой.

– Идите уже. Всей эскадрильей. Столовая направо, ночлег вам покажут. Самолёт до утра не трогать.

Шарик поднялся первым.

На Сааремаа радист принёс телеграмму ближе к вечеру и положил её перед Каштанкиным с плохо скрываемым любопытством.

Капитан прочитал короткий текст.

Оказалось, что уже записанный в невернувшиеся Хренов не только не погиб, но и вместе с Лебедевым, Липскеровым и даже караульным псом Шариком с какого-то перепугу благополучно добрался аж до Ораниенбаума. Более того, вся эта компания прекрасно устроилась практически под боком у штаба ВВС Балтийского флота.

Каштанкин откинулся на спинку стула и покачал головой.

– Ну, эти теперь вряд ли сюда скоро вернутся. Хренов где угодно пристроится.

На том вопрос о пропавшем экипаже можно было считать закрытым. Люди нашлись, самолёт тоже, а Шарика, судя по телеграмме, вообще следовало признать наиболее удачливым участником всей операции.

Гораздо интереснее всё стало через несколько дней.

Новая телеграмма была короткой и предельно официальной:

«Передать материальную часть 15-й отдельной авиационной эскадрилье. Командованию и личному составу 81-й ОАЭ убыть в район Ораниенбаума на соединение с основными силами эскадрильи».

Каштанкин дочитал до конца, вернулся к последней строчке и ещё раз прочёл «на соединение с основными силами эскадрильи».

В Ораниенбауме, оказывается, их уже ожидали собственные основные силы.

Капитан положил телеграмму на стол и некоторое время молча на неё смотрел.

– Это, блять, с кем я там должен соединяться? С Хреновым? Или с Шариком?

Мокрый полковник появился в штабе заметно позже экипажа МБР-2 и в значительно худшем настроении.

За время пути от Кронштадта форма успела немного подсохнуть, но повторная встреча с тем же МБР-2 исправила это досадное упущение. Полковник снова был влажным, хотя на этот раз уже не настолько, чтобы это можно было считать происшествием. Зато вполне достаточно, чтобы действовать на нервы.

А нервы сегодня и без того были ни к чёрту. Заместитель начальника штаба авиации КБФ возвращался с совещания, на котором уже несколько часов пытались разобраться в происходящем в Финском заливе. Корабли и транспорты ещё шли к Кронштадту, немецкая авиация продолжала долбить растянувшиеся конвои, с Гогланда один за другим приходили донесения о потопленных и повреждённых судах. Истребители делали всё, что могли, но могли явно меньше, чем требовалось.

Досталось на совещании всем. Авиации – в первую очередь, хотя насколько заслуженно, предстояло разбираться потом.

Сопровождавший его майор благоразумно помалкивал.

Полковник снял фуражку, положил её на край стола и мрачно посмотрел, как с козырька на пол упала очередная капля.

– Найдите мне этот самолёт.

– Уже выясняют, товарищ полковник. Номер запомнили.

– Его, сука, весь Кронштадт запомнил.

На том происшествие временно закончилось. После Таллинского перехода у штаба хватало занятий поважнее, и к неизвестному МБР полковник вернулся только на следующий день к вечеру, когда майор положил перед ним несколько листов.

Номер «Ж-011А» числился за 81-й отдельной авиационной эскадрильей с Сааремаа. Командиром борта оказался некто старший сержант Хренов, благополучно прибывший в Ораниенбаум вместе с экипажем.

– Он старший сержант? – неверяще переспросил полковник.

– Так точно. И это ещё не всё. Фамилия уже проходила по бумагам.

Следующим листом оказался рапорт из 13-го истребительного авиаполка. Из него следовало, что тот же самый старший сержант Хренов во время налёта самовольно забрался в И-16, взлетел, вступил в бой с двумя неприятельскими истребителями и сумел сбить один из них.

– И что он тогда на МБР-2 делает⁈

Полковник забрал рапорт и отправился к начальнику штаба.

Начальник штаба авиации КБФ полковник Сурков прочитал его, задержался на подписи Ильина и вернулся к первой странице.

– Сегодня он ещё доставил с Гогланда контр-адмирала Ралля.

Сурков кивнул и снова посмотрел на рапорт.

– Богатый был день у старшего сержанта.

Заместитель начальника штаба невольно вспомнил стену воды, мокрую фуражку и счастливую физиономию стрелка, махавшего ему вслед.

– Это ещё не весь день, товарищ полковник.

Подробности Сурков выслушал молча, после чего отложил рапорт Ильина отдельно от остальных бумаг.

– Два дня гауптвахты за взлёт поперёк фарватера, благодарность в приказе за спасение раненых и свяжитесь с тринадцатым полком.

Сурков задумался. С тринадцатым сейчас вообще творился настоящий бардак. Ильин со своей эскадрильей остался на Ханко, бывший командир полка, Герой Советского Союза Романенко, только что полк сдал и теперь принимал 61-ю бригаду, в которую этот самый полк вскоре должен был и войти. Дёргать из-за одного старшего сержанта нового командира бригады было неправильно. Остатки полка после Таллина раскидало по нескольким аэродромам, и сейчас их только собирали обратно.

– Бринько где сейчас? Он с Ханко уже вернулся?

– Со второй эскадрильей в Низино. Готовятся сюда, в Петергоф, перебазироваться.

– Вот и передайте ему рапорт Ильина. Пусть сам посмотрит этого Хренова. Если всё написанное правда – переводите, на МБР ему делать нечего.

Каково же было удивление Каштанкина, когда, с трудом и приключениями добравшись наконец до Ораниенбаума, он обнаружил, что основные силы эскадрильи за это время успели значительно усохнуть – до одиноких Лебедева и Липскерова.

– А Хренов где? – капитан подозрительно уставился на радостно скалящихся товарищей.

– А Хренов с Шариком теперь истребители, товарищ капитан.

Каштанкин помолчал.

– Ну, что истребляет Шарик, я догадываюсь. А вот с Хреновым вопрос открытый.

Глава 20
Очередь в небо

Начало сентября 1941 года. Аэродром Низино, около Петергофа.

В истребительную авиацию старший сержант Хренов опять возвращался с лопатой в руках.

Первый день гауптвахты приятно удивил его простором. Вместо четырёх стен Лёхе предоставили несколько сот метров противотанкового рва, который следовало углубить до размеров, способных убедить немецкий танк искать другую дорогу.

Ранним утром Шарик присоединился к недлинной колонне проштрафившихся бойцов, вызвав у караула заметное оживление. После бурного разговора с Хреновым стрелять в служебную собаку стало неудобно, а вот что полагалось делать, если служебная собака самовольно отправилась отбывать гауптвахту вместе с прикомандированным к ней старшим сержантом, ни один устав почему-то не объяснял.

На месте выяснилось, что военная тайна изготовления противотанкового рва давно раскрыта. На соседнем участке его копали ленинградские студентки, дальше работали женщины с какой-то текстильной фабрики, а между ними попадались мужчины непризывного возраста, вооружённые теми же лопатами и совершенно одинаковым выражением ненависти к местной глине.

Появление нескольких моряков заметно оживило женскую половину оборонительного строительства. Особенно повезло Хренову. При нём имелся Шарик, позволявший совершенно приличной девушке подойти к незнакомому мужчине, потрепать собаку за ухом и лишь после этого как бы случайно выяснить всё остальное.

К середине утра Шарик был затискан, совращён половинками девичьих завтраков и окончательно уверился, что строительство оборонительных сооружений затеяно исключительно ради его развлечения. Лёха в целом тоже не жаловался. Светловолосая студентка по имени Лида уже второй раз принесла ему воды, а её тёмненькая подруга Нина хихикала и откровенно интересовалась, почему такой молодой и симпатичный мужчина до сих пор не женат. Остальные участницы ревниво отслеживали успехи конкуренток.

Обнаружение на его рукаве крылатой эмблемы с пропеллером только ухудшило положение.

– Так вы ещё и лётчик? Как интересно! – Лида распахнула свои и без того огромные глаза, выдав залп не хуже главного калибра линкора.

– Сегодня мы больше по строительной части, – Лёха пригладил обеими руками непослушные вихры.

Известие о том, что обнаруженный на противотанковом рву лётчик находится здесь в воспитательных целях, вызвало живейший интерес у всей незамужней части девичьей бригады. Замужние подруги осуждающе поджали губы, и среди строителей оборонительного рубежа наметился первый серьёзный раскол.

Знакомство стремительно развивалось в самых приятных направлениях, когда со стороны Петергофа ударила зенитка.

Вторая отозвалась почти сразу.

Заорали «Воздух!», и ещё секунду назад ненавистный противотанковый ров неожиданно стал самым популярным местом в округе.

Лёха дёрнул Лиду вниз и сам рухнул следом, каким-то совершенно естественным образом оказавшись сверху. Девушка возражать не стала, только подозрительно ловко обхватила его за шею, и уже после следующего разрыва Хренов обнаружил, что немецкая авиация интересует его значительно меньше, чем происходящее непосредственно на дне противотанкового рва.

Лида, судя по всему, придерживалась сходных взглядов на воздушную обстановку.

Связи между морской авиацией и Ленинградским техникумом общественного питания стремительно укреплялись и уже приближались к той стадии, когда дальнейшее сотрудничество сторон могло приобрести совершенно неслужебный характер.

И именно в этот исключительно ответственный момент между ними появилась огромная собачья морда.

Шарик радостно лизнул хозяина от подбородка до уха.

– Уйди, гад блохастый… – возмущённо крикнул Лёха и тут же получил ещё одну собачью безэшку.

Лида прыснула, отвернулась и вытерла щёку.

Окончательно испортив укрепление дружбы фронта и тыла, Шарик улёгся рядом и удовлетворённо подсунул парочке свою морду.

Хренов некоторое время осуждающе смотрел на предателя.

– Через полчаса за водой пойдём, тут колодец за посадкой, – тихо сказала Лида, всё ещё улыбаясь. – Поможете воду набрать. Только этого товарища где-нибудь привяжите.

Лёха немедленно проникся важностью водоснабжения оборонительных рубежей.

Вскоре бомбёжка закончилась. Зенитки ещё некоторое время сердито бухали где-то в стороне, потом стихли и они. Над краями рва снова появились головы, следом выбрались люди, вернулись в дело лопаты и корзины с землёй, и оборона Ленинграда продолжилась практически с того же места, на котором её прервала немецкая авиация.

Лёха как раз прикидывал, сколько вёдер требуется двум молодым людям, чтобы отсутствовать у противотанкового рва хотя бы минут двадцать, когда на дороге показалась полуторка.

Машина свернула к ним, подпрыгивая на колдобинах, и остановилась возле рва. Из кабины выбрался незнакомый лётчик, перекинулся парой фраз с караулом, оглядел строителей и крикнул:

– Хренов здесь есть⁈

Лёха благоразумно сделал вид, что вопрос его не касается.

– Есть, – с готовностью отозвался один из моряков. – Вон он стоит.

Хренов запомнил некстати говорливого товарища.

– Собирайтесь. Меня из тринадцатого истребительного прислали. Вас срочно требуют.

Новость была настолько несвоевременной, что Лёха не сразу нашёлся с ответом.

– Прямо сейчас? Может, лучше меня освободить завтра?

Он невольно покосился на Лиду. Та уже откровенно улыбалась.

– Досидите свои двое суток в расположении части, – без всякого понимания момента сообщил лётчик. – Давай, сержант, машина ждёт.

Лёха с грустью посмотрел в сторону посадки, за которой находился внезапно ставший исключительно важным для обороны Ленинграда колодец.

Шарик немедленно появился и радостно завилял хвостом.

– Одни предатели вокруг, – пробормотал Лёха себе под нос.

Перед отъездом Лёха всё-таки успел выяснить адрес и пообещал непременно навестить Лиду в её кулинарном техникуме.

– Техникуме общественного питания, – с достоинством поправила девушка и улыбнулась так, что адрес Хренов на всякий случай повторил про себя ещё раз.

Название стало длиннее, однако намерения Хренова от этого ничуть не изменились. Он свистнул Шарика, забрался в полуторку и отправился делать карьеру в истребительной авиации, которая именно сегодня никак не смогла обойтись без него.

Низино оказалось небольшим полевым аэродромом километрах в пяти от Петергофа – ровное поле, вытянувшееся среди перелесков и деревень. У края стояло несколько замаскированных И-16, дальше приткнулись грузовики, бензозаправщик и пара палаток. Ни ангаров, ни капитальных построек – всё местное хозяйство тринадцатого полка выглядело так, будто собралось здесь ненадолго и в любой момент могло снова сняться с места.

Полуторка остановилась возле одной из палаток на краю поля, где временно устроился штаб. Хренов выбрался из кузова и почти сразу обнаружил, что человек, которому поручили разбираться с его дальнейшей судьбой, ему прекрасно знаком.

На лице лейтенанта появилось неподдельное удивление, быстро сменившееся широкой улыбкой.

– О! Сержант! Так это тебя мне проверить прислали? Чего ты там опять натворил?

– Не виноватый я, товарищ лейтенант. Вот, два дня гауптвахты отбываю.

Бринько радостно расхохотался. Судя по всему, подробности последних подвигов Хренова успели добраться до Низино раньше него самого.

– Слышал уже, как ты штабных в Кронштадте искупал, а потом в Ораниенбауме догнал и второй раз окатил.

Хренов оскорблённо нахмурился.

– Обидные слова говорите, товарищ лейтенант. Второй раз они сами прямо на посадочный фарватер вылезли!

Пётр Антонович расхохотался ещё громче.

– А первый?

Тут позиция защиты оказалась несколько слабее. Хренов на секунду задумался, но довольно быстро нашёл в случившемся очевидную несправедливость.

– Вот вы сразу смотрите в корень проблем морской авиации. Из двух суток одни должны быть мои, а вторые – командира этого катера.

Бринько ещё несколько секунд смеялся, потом махнул рукой в сторону палатки.

– Ладно, пошли. Будем считать, на «амбарчиках» летать уже умеешь. На И-16 сколько у тебя часов налёта?

Лёха задумался, явно пытаясь перевести свои достижения в более привычные авиации единицы измерения.

– Тут сложно сказать в часах. Минут двадцать пять, я думаю.

Бринько уже собирался сделать какую-то пометку, но карандаш остановился над бумагой.

– Сколько?

– Ну, может, двадцать. – Пауза несколько затянулась. – Но уж точно не меньше пятнадцати.

Лейтенант ещё раз заглянул в рапорт, словно подозревая, что несколько часов налёта могли затеряться между строк, затем отложил бумагу.

– Подожди. Я же сам видел тот бой на Ханко. Ты хочешь сказать, что эти пятнадцать или двадцать пять минут – это всё вместе с ним?

– Ну, точнее, это он и есть.

Бринько удивлённо хмыкнул и снова заглянул в рапорт.

– И сразу сбитый «мессер»?

– Нет, что вы, совсем не сразу. Вы же видели, там пара была, мы довольно долго на виражах крутились. И это, скорее всего, вообще не «мессеры» были. Толстые такие, мордастые.

– Видел, тоже с такими сталкивался, но Ильин тебе «мессер» записал.

Лёха пожал плечами.

– Может, это специальный финский «мессер». Для холодного климата – особо упитанный и с толстой мордой. Немецкий я себе несколько по-другому представляю.

Теперь Бринько изучал стоящего перед ним сержанта с большим интересом.

– Хорошо. А до И-16 на чём летал?

Вот тут Лёха почувствовал, что разговор окончательно начал портиться.

– До И-16 я вообще не летал. Я в морской пехоте участвовал и в строительстве немного. Тогда это первый вылет получился.

Бринько помолчал, ещё раз осмысливая рапорт Ильина уже в свете новых обстоятельств.

– То есть не помнишь, на чём летал раньше?

– Я вообще ничего не помню до двадцать восьмого июня, товарищ лейтенант.

Начали они, впрочем, не с И-16. Бринько для начала загнал подозрительного сержанта в У-2 и сам полез во вторую кабину. Хренов отнёсся к проверке со всей ответственностью – аккуратно вырулил, ещё аккуратнее разогнался и оторвал самолёт от земли с такой осторожностью, словно ему впервые в жизни доверили казённое имущество. Через несколько минут Бринько не выдержал, забрал управление и показал, что именно хотел увидеть.

Лёху помотало на виражах, он взбледнул на пикировании, затем получил управление обратно и, решив больше не вмешиваться сознанием в действия собственных рук, предоставил им полную свободу.

Следующие двадцать минут старенький У-2 терпел всё, что с ним вытворяли, хотя явно был уверен, что создавался для более спокойной жизни.

Когда самолёт снова оказался на земле, Герой Советского Союза Пётр Бринько некоторое время молчал, потом выбрался из кабины и посмотрел на Хренова уже с заметно большим интересом.

– Значит, всего пятнадцать минут налёта? Ну, пошли с «ишаком» знакомиться.

С И-16 всё оказалось ещё проще. Через некоторое время командир эскадрильи перестал что-либо показывать и только наблюдал с земли, как Хренов совершенно самостоятельно обращается с самолётом, на котором налетал до этого якобы пятнадцать минут.

К вечеру из Низино в штаб авиации КБФ умчался посыльный с рапортом о том, что проверку Хренов прошёл и отдавать его обратно не собираются.