Текст книги "Неправда"

Автор книги: Алексей Ивакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

16. 11 мая 1994 года. Среда. Россия. Горьковская область. Шахунский район. Село Огородники.

Первое, что он сделал, когда проснулся, даже еще не открыв глаза – хрипло засмеялся.

В третий раз уже! Просыпаться в незнакомом месте, разглядывать потолок, а потом отвечать на дурацкие вопросы! Так и привыкнуть можно. Впрочем, может быть и надо привыкать? Сколько еще таких просыпаний ждет его в психушке или тюрьме?

А когда воспаленные, опухшие веки приоткрылись, то разглядели бревенчатый потолок типичной деревенской избы. А когда взгляд его пополз ниже, то наткнулся на знакомый лик того, самого старичка, который не то привиделся тогда в крымском глухом лесу, не то и в самом деле спас его тогда. Если, конечно, не притворялся им Белиал.

"Прости, Господи, что не тебя первого вспомнил утром!" – мысленно извинился Лешка и перекрестился на лик высоколобого старика с добрым взглядом.

– Верующий, что ли? – сказал кто-то за его спиной.

– Не знаю еще. – Ответил Лешка.

– Как это? – в поле зрения появился пожилой мужчина невысокого роста, с длинными, седеющими волосами, забранными в хвост.

– Да вот так вот получилось! – попытался привстать студент, но тело так заломило, что он без сил рухнул обратно на узенькую кровать.

– По тебе что, каток проехал? Живого места нет, весь синий, только нога краснущая, вся в пузырях.

– Что-то вроде катка. Меня Алексей зовут. – Представился Лешка.

– А меня отец Геронтий.

– Вы священник?

– Угадал. Иерей я. – согласно кивнул собеседник.

– Вот вас-то мне и надо. – Порывисто сказал Лешка.

– Врача бы тебе надо сначала. Да у нас на селе его нету. Даже фершала нету. В райцентр надо тебя везти. Да вот как? Ну пока отлежишься у меня. А ты что тощой-то такой? – внимательно рассматривал студента священник.

– С детства. Никак отъестся не могу.

– С ногой-то что? Эвон как волдырится.

– Обварил в поезде кипятком.

– В поезде?

– Да, а потом выпрыгнул на ходу, и вот, сюда добрел.

– Погоди, тут до линии одиннадцать километров! Ты как дошел-то?

– Вот так и дошел...

– Господи, Господи... – тяжело вздохнул и перекрестился отец Геронтий. – Чудны дела Твои! На-ка я тебе бульончику куриного наварил, попей. День сегодня хоть и постный, да ведь суббота для человека, а не наоборот. Только не обварись опять.

Невероятный, дымный вкус бульона ожег горло, а измученный желудок едва не исторг острой коликой первый же глоток, но успокоился и смирился с необычной для него последнее время обязанностью – принимать еду.

– Блаженство какое! – всхлипнул Лешка, когда вновь откинулся на пышные подушки. – прямо как в нирване!

– А чего это за зверь такой, нирвана? – перепросил его священник.

– Нирвана? А вы что не знаете? – удивился невежеству отца Геронтия Алексей. – Это рай на Востоке. Полное растворение своего "Я" в божестве. Когда полностью отсутствуют и желания, и эмоции, и сознание.

– Да? Какой удивительный рай... Больше на ад похоже. – Почесал бороду отец Геронтий.

– Почему же ад? Блаженство же!

– Как же блаженство, если чувств нет? Да и чем же ты испытываешь это само блаженство, если твоего "Я" просто-напросто нет? Просто самоубийство какое-то. Да. Только духовное самоубийство.

– Вот как?

– А ты сам подумай. Полежи да подумай. А мне в храм надо, на требу.

– Отец Геронтий, а у вас не найдется чего-нибудь почитать?

– Да как же не найдется? На-ка вот, Святое Евангелие почитай. Читал ни-то когда?

– Да так, листал как-то...

Новый Завет и впрямь, рекомендовал читать им еще в кружке экстрасенсорики Учитель. Правда, он говорил, чтобы они особое внимание обратили на места, где великий учитель человечества исцелял хромых и слепых. Одна тетушка-энерготерапевт так впечатлилась исцелением незрячего, что потом каждое утро наплевывала целую баночку слюны, заряжала ее и протирала свои коньюктивитные глаза. Уверяла, что помогло. Через несколько дней, стала уверять, что вылечила глаукому у престарелой ее бабушки. Потом она стала пользовать волшебной слюной от близорукости и дальнозоркости своих пациентов. Чем дело закончилось, Лешка не знал, так как началось то, что приключениями звать уже никак не хотелось.

– Ты подряд-то не читай. Начни с Евангелия от Матфея. Оно попроще, чем от Иоанна. Но поискуснее, чем от Марка. Да и от Матфея самое ранее Евангелие. Он подчеркивает больше человеческую природу Христа. Впрочем, сам поймешь, когда почитаешь. – Взял, перекрестясь, книгу с полки отец Геронтий. А затем приложился к ней губами и лбом. – Держи.

Лешка взял маленький черный томик из рук священника. Тот неодобрительно покачал головой и вздохнул.

– Что не так? – спросил его Лешка.

– Ты крещеный, али как? – с укоризной сказал священник.

– Да. Батя крестил меня. В 1987 году. Правда на Украине, в Донецкой области. Дома-то еще нельзя было.

– Коли крещеный, так ты это, когда Святое Евангелие берешь, крестись. И поцелуй его.

– Чего это целовать-то? – возмутился было Лешка.

– Так ведь это святыня! – резко обрезал его возмущение отец Геронтий. – Ладно, поговорим потом. Читай, а я пошел. Некогда.

Лешка открыл книгу, помолчал. А потом, украдкой повертев головой, как-то воровато, словно чтоб никто не заметил, ткнул губами в обложку, пахнущую ладаном и чем-то еще далеким-далеким, из самого раннего-раннего детства. И погрузился в чтение, листая страницу за страницей.

И перед его внутренним взором возникали одна за другой картины Нового Завета – вот ангелы приходят к почти девочке Марии, вот Она лежит в хлеву с Новорожденным на руках, вот мудрецы с востока положили к ногам их золото, ладан и смирну. Вот едут трое – молодая женщина, ребенок и старик в земли Египетские, а царь Ирод вырезает всех младенцев в городе Вифлееме и его окрестностях. Вот уже Иисус крестится в у назорея Иоанна, а вот сатана искушает Его в пустыне. Громовые и, одновременно, тихие слова Нагорной проповеди и бесов изгнание в земле Гергесинской. Притчи и чудеса, проповеди и исцеления. И сад Гефсиманский, и поцелуй Иудин, и отречение Петра. Издевательства толпы, избиение легионерами, и гвозди, гвозди в руки и ноги. И смерть. И Воскресение.

Что-то перевернулось в душе Лешки, но что – он не понимал. Ему жалко было доброго и слабого булгаковского проповедника Иешуа Га-Ноцри, но Христос Евангелия был другой.

В Нем была сила. Сила и уверенность.

Персонаж "Мастера и Маргариты" был плоским и безликим, особенно на фоне вертлявого Бегемота, мрачноватого Азазелло, глумливого Коровьева и жуткого Воланда. Это всегда было удивительно для Лешки – великий мастер пера не смог изобразить Христа, но смог дьявола. Почему?

А здесь, в этой тонкой книжице – сухой, безэмоциональной и скупой на образы – фигура Христа буквально рвалась со страниц в жизнь. Он рельефно выступал на каждой тонкой странице. Он умел гневаться, умел прощать, умел любить и умел страдать.

И вот еще – он не делил людей на плохих и хороших, проститутка и налоговый полицейский – вот его друзья. И даже пресловутых фарисеев он прощает, "ибо не ведают они, что творят". И даже убийца в самый последний момент перед смертью получает свое прощение и вместе с Христом шагает в вечность.

Простит ли Христос его – бесноватого убийцу, сквернослова и блудника, святотатца и колдуна?

Душа Лешкина взволновалась неведомой дотоле смесью чувств – надежды на прощение и страха, что эта надежда беспочвенна. Не он ли то дерево худое и бесплодное?

Он вновь открыл Евангелие и вновь прочитал: "...И не введи мя во искушение, но избави мя от лукавого!"

И мысль его взмолилась: "Господи, Ты изгонял бесов, без позволения твоего они и шагу ступить не смели! Избавь и меня от них! Прости меня, Господи! Почему же ты оставил меня, тварь убогую, тобою сотворенную, в час бессилия моего, в час тоски моей смертной, в час темный, час отчаянный? Что же ты не говоришь со мной, Господи? Где же Любовь Твоя к твари, Тобой же сотворенной? Ответь же мне, покарай же меня..."

И не разверзлись в ответ небеса, и не хлынули хляби, и никто не пришел за ним.

Лишь скрипнуло где-то весло ковчега Ноева...

"Ответь же мне, Господи, услышь меня, Господи, верни меня..."

И бежал он душою своею прочь от тела своего. И металась душа его по жизни своей, по городу своему.

Вот видел он себя младенцем и юношей.

Вот узнал он себя мужем и старцем.

Вот грех его был, вот стыд его, вот покаяние.

Вот печаль его расплескалась по небу, вот счастье его идет по земле.

Вот свет души его, вот грязь.

Нет же, нет...

И сколько веков тот Суд Страшный шел?

Вот он – я. А вот он – Ты.

Суди же меня, Господи за дела мои.

Трижды по три он блуждал в впотьмах небытия, ужасаясь бледным теням своей памяти. И, когда свет тьму вдруг эту разорвал – он ринулся навстречу ему, жаждущий избавления от себя самого.

Потерявшийся в сумраке бытия. Ненужный себе, к кому ты сейчас пойдешь?

И сказал ему Голос, молчавший до тех пор, и горы качнулись от Голоса того, и звери небывшие никогда, преклонили головы свои пред Голосом тем:

– ...Где же найти Мне тебя, сын Мой непокорливый?

Где Мне ждать тебя, руки умывший?

Где встретиться нам, отчаявший себя?...

И расцвел свет над землей. И посмотрел он на мир, и увидел он.

С раскаленного неба падал дождь.

То плакали ангелы...

И пал на колени человек, и слезы закапали на следы его, и заботы его растворились в синем воздухе, и лег крест на плечи его...

...Кто-то отер пот с его лба. Лешка открыл глаза и увидел склонившегося над ним улыбчивого, по обыкновению глазами, отца Геронтия:

– Что? Уснул страдалец?

– Наверное... – пожал плечами студент. – Я не знаю. Не могу сказать.

– Ну и не говори. – Легко сказал батюшка. – Почитал?

– Почитал.

– Все ли понял?

– Нет. Не все. Но хотел бы. – Студент с трудом, но все же сел на кровати.

– А что не понятно-то? – священник сел рядом на старую табуретку и внимательно стал слушать Лешку.

– Ну вот, например, почему о детстве Христа ничего не написано?

– Как это не написано? А Рождество Его, а бегство в Египет, а беседа Его в Храме Иерусалимском, в двенадцатилетнем возрасте? Впрочем, это у Луки, ты не читал еще.

– Так это так, фрагменты. А в целом ничего нет.

– Ишь ты... А зачем? Это ж не биографическая книжица какая, а Благая Весть о том, что человеку полезно, а что нет.

– Нам в институте говорили, что это доказательство того, что Христа не существовало?

– Так для атеистов хоть какие доказательства приведи, они все равно не примут Христа. – Махнул отец Геронтий рукой. – Не хотят они видят, так им беда. Не тебе. А так, по их словам, и Аристотеля не существовало, и Платона, тем паче Сократа. И даже Юлия Цезаря. Просто не принято тогда было о детстве писать, если хочешь – это литературный стиль того времени.

– Я вот еще слышал, что Христос воспитывался не то в Индии у йогов, не то у египетских жрецов, которые ему тайные знания передавали.

– Сам-то подумай, чего ляпнул! – укоризненно посмотрел на Лешку священник. – Ты как себе представляешь, чтобы старик, женщина и ребенок через пылающие границы Римской империи пройти, потом через могущественную Парфянскую державу, а потом еще и через княжества Индии, где через одного раджи своему сатане-Шиве поклонялись? Их бы либо в рабство, либо на идольский жертвенник...

– Но ведь Христос – Бог! Ему же все возможно! Мог бы сразу – раз и в Индии!

– А если Он Бог, то чему Его йоги научить могли? Да и какие еще тайные знания? Сказано же Им – кто зажженный светильник под кровать прячет? Наоборот, выносят его, чтоб всем видно было. А прячут сей свет те, кому Христос страшен.

– А нам вот в кружке биоэнергетики говорили...

– Ох ты! – всплеснул руками отец Геронтий. – Так ты что, чародейством занимался?

– Было дело... – нехотя сознался Лешка. – Бросил уже.

– Случилось что?

– Случилось, отец Геронтий. Очень даже случилось.

– Рассказывай, отрок! – сурово молвил отче, нахмуривший свои лохматые, седые брови.

И Лешка сбивчиво, прыгая с мысли на мысль, но стараясь не утаивать ничего, начал свой рассказ.

Говорил он долго, стараясь не упустить самую мельчайшую деталь своих блужданий.

И когда дошел до финала, понимая, что еще далеко он не дописан, то спросил священника:

– Отец Геронтий! Я одержим, да?

Вместо ответа тот встал и набрал полный рот воды из полулитровой бутылки, стоявшей под иконостасом. А потом подошел к кровати, где лежал студент и неожиданно фыркнул холодной водой прямо в лицо Лешке.

Тот оторопел и ничего не смог сказать, как рыба, открывая и закрывая рот.

– Ну и что? – буднично, будто бы ничего не произошло, спросил батюшка.

– Ну и ничего... – недоуменно ответил Лешка, утирая лицо. – А что должно быть?

– Кабы ты, отрок, одержим был, так сейчас орал бы как от ожога, завертелся бы и закружился бы бес в тебе. Я таких еще по молодости в Лавре насмотрелся. Да и Святое Евангелие в руки бы ты не смог взять. – Ответил ему отец Геронтий.

– Значит во мне беса нет? – тонким голосом, ровно ребенок спросил Лешка.

– В тебе нет. Но рядом с тобой есть.

– А как же мне быть?

Отец Геронтий помолчал, а потом спросил Лешку:

–Ты в Бога-то веруешь, язычник?

– Чего это язычник-то? – возмутился студент.

– Как это чего? Ты чем в пасхальную ночь занимался? Демона вызывал? Заклинания сочинял?

– В какую еще ночь?

– Вот невежда, прости Господи! Та ночь, с тридцатого апреля на первое мая, была ночью с Великой субботы на Великое Воскресение. Светлое Христово Воскресение. Понимаешь?

– А нам говорили, что это древний праздник жизни и что в эту ночь человеку открывается астральный мир...

– Ох и набрался ты терминов! Астральный мир... праздник жизни – это точно. Так и надо благодарить Того, Кто эту жизнь тебе дал, а не скакать, как ведьма в Вальпургиеву ночь.

– Вальпургиеву?

– Ты и этого не знал? – всплеснул руками священник. – Чему же вас в институтах учат? Ночь с тридцатого апреля на первое мая – Вальпургиева ночь. В Средние Века, у католиков, считалось, что ведьмы устраивают шабаш на горе Броккен. Наши сатанисты переняли эту традицию. А уж такая ночь да перед Пасхой... Осквернить шабашем надо обязательно! Ты слышал, что в Оптиной пустыне недавно сатанист трех иноков убил?

– Нет... – Сознался Лешка. За новостями он не следил вообще, а уж в последнее время... – А иноки это кто?

– Это монахи. Ерунду индийскую знаешь, а в Православии, вижу, не смыслишь? – грустно вздохнул священник. – И еще крещеным себя зовешь?

Лешке стало стыдно. О религии предков он, действительно, практически ничего не знал. Весь его опыт общения с Православием заключался в случайных и эпизодических походах в церкви, да крещением в четырнадцатилетнем возрасте. Тогда они уехали в Донецк на свадьбу к двоюродной сестре и отец почти силой заставил его сходить в церковь. Истерика у Лешки, считавшего себя истовым комсомольцем, тогда была самая настоящая. Но отец с новыми родственниками настояли на своем и обряд был-таки проведен.

После чего Лешка спрятал алюминиевый крестик, чтобы никто дома не увидел, а потом потерял его и нисколько об этом не жалел. До последних дней своей нелепой жизни.

– Так ты мне скажи, в Бога-то веруешь али как?

– Я не знаю, отец Геронтий! Может... – Лешка начал было мямлить, но священник прервал его.

– Что значит – может? Что значит – не знаю? Здесь, паря, средины нету. Либо веруешь, либо нет! Третьего не дано. Горячий ты, али холодный?

– Наверное... – никак не мог сказать студент.

– Да или нет?

– Да... Да! – наконец выплеснул из себя ответ Алексей. И на душе ему стало сразу легко, будто бы он определился с чем-то очень важным. Как солдат, который долго прицеливался последним патроном, чтобы не ошибиться, чтобы попасть в выбранного врага.

– А веруешь ли, что Господь спасал тебя в часы невзгод, в часы тьмы и отчаяния?

– Верую! – на этот раз уже уверенно ответил Лешка.

– Причащался когда?

– Что?

– Святых Тайн приобщался?

– Во Владимире меня маслом каким-то помазали... – пожал плечами несостоявшийся колдун. – Когда мы туда заряжаться ходили... Прости Господи! – подумав, тихо добавил он, наткнувшись на осуждающий взгляд отца Геронтия.

– То миропомазание. На исповедь когда ходил?

– Ни разу не был. – Помотал головой студент.

– О-хо-хо... – тяжко вздохнул отец Геронтий. – Встать-то сможешь?

Вместо ответа Лешка, кряхтя и постанывая, точно древний старик, спустил избитые, больные ноги и, держась за стенку, сделал несколько нетвердых шагов.

– Вот и ладненько! – похлопал его по плечу старый священник. – Ковыляй за мной до храма!

Лешка послушно заковылял за неспешно шагающим отцом Геронтием. Слава Богу, церковь была не далеко, метрах в ста от дома священника, но за эти сто метров Лешка успел и промокнуть холодным потом, и тут же высохнуть под вечерним солнышком, и всплакнуть от боли, и подержаться за сердце.

В храме было сумрачно, несколько свечек отец Геронтий затеплил и они высветили строгие лики икон бесстрастно разглядывавшие пришельца, словно говоря ему: "Что это за грешник явился в храм Божий?"

– Стой тута! – сердито приказал ему священник и скрылся в алтаре.

Лешка подошел к стене и уселся на лавочку, вытянув негнущуюся, забинтованную ногу.

Трещали свечки, лики святых продолжали разглядывать студента и от этого Алексею было не по себе.

Он попытался отвлечься, подумать о том, что он будет делать, когда вернется в Киров, но мысли эти были столь страшны и отчаянны, что Лешка сразу вернулся в такой, сразу оказавшийся уютным и нестрашным, мирок старенькой церквушки.

Потолки и стены ее, оказывается, были столь обшарпаны, что кое-где проглядывали пятна кирпичей. Еще были видны затертые совсем недавно, нелепые и кощунственные надписи типа "Маша + Витя = Секс" и "ДМБ-76!". Прямо над Лешкой, штукатурки почти не было, сохранился только один кусок, на котором явственно проглядывал чей-то грустный, но пронзительный глаз – то ли неизвестного святого, то ли незнаемого архангела.

Лешке почему-то стало стыдно сидеть перед изувеченной фреской и он тяжело встал, а затем подбрел к большому подсвечнику, стоявшему перед большой, почти в рост человека, иконой. Именно здесь отец Геронтий и поставил три свечечки.

С иконы ласково улыбался, словно поддерживая и одобряя Алексея, Николай Чудотворец. Студент перекрестился и приложился лбом, а потом губами к прохладе дерева. Свечки заколыхались, и Лешке показалось, что святой Николай подмигнул ему.

– Помолился? Теперь подь сюда! – окликнул его отец Геронтий. Голос его так гулко разнесся по храму, что Лешка вздрогнул от неожиданности.

Священник переоделся. Золотая накидка с красными нашитыми лентами, как она называлась Лешка не знал, и проглядывавшие из-под нее поручи делали старого священника похожим на древнего воина.

Лешка подошел к этажерочке, накрытой золотой парчой. На ней лежали толстенное Евангелие и медный крест.

– На колени бы тебе встать... Да уж ладно. Стой так. – Тихо сказал священник, а потом, неожиданным басом громко воспел на весь храм:

– Благословен Бог наш!

А потом, вновь, перекрестившись начал читать молитвы:

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего

очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем.

Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня.

Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отними от меня. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся.

Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, – я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь.

Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже.

Облагодетельствуй, по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

Потом отец Геронтий помолчал и сказал студенту:

– Начинай!

Лешка постоял-постоял, а потом спросил:

– Что говорить-то?

– Что душу мучает, грехи свои вспоминай, начинай с того, что помнишь, глядишь и другие всплывут.

И студент начал.

– Прости меня, Господи. Виноват в колдовстве и убийстве. В прелюбодеянии еще.

После Лешка помолчал и добавил:

– Все вроде...

– Господи прости... – опять тяжко вздохнул священник. – Я читать буду, а ты повторяй за мной про себя.

И отец Геронтий опять начал громко читать:

– Неисчислимы, Милосердный Боже, грехи мои – вольные и невольные, ведомые и неведомые, явные и тайные, великие и малые, совершенные словом и делом, умом и помышлением, днем и ночью, и во все часы и минуты жизни моей, до настоящего дня и часа.

Согрешил я пред Господом Богом моим неблагодарностью за Его великие и бесчисленные, содеянные мне, благодеяния и всеблагое Его помышление. От самой юности моей обетов крещения я не соблюдал, но во всем лгал и по своей воле поступал. Согрешил я пренебрежением Господних заповедей и предания святых отцев; согрешил непослушанием, неповиновением, грубостью, дерзостью, самомнением. Согрешил?

– Было... – сознался Лешка. И впрямь, обетов крещения он не то что бы не соблюдал, а просто наплевал на них. И грубости и дерзости хватало всегда.

– ...суровостью, боязливостью, кичением, унижением других, плотоугодием, строптивостью нрава, бесчинным криком, раздражительностью?

– Было...

– ...биением, ссорою и ругательством; согрешил дерзостью, злословием, небрежностью, торопливостью, ехидством, враждою, ненавистью, подстрекательством, неразумною ревностью, мщением и злопомнением?

– Было... И есть. Я злой человек оказывается. Многих ненавижу, да и просто не люблю.

– ...согрешил сладострастием, неприязнью, нечистотою, мечтанием, своенравием, самочинением, любознательностью, похоти влечением, невоздержанием, объядением, пьянством, прихотью и чревоугодием?

– Было... И пьянство, и чревоугодие. Домой к маме из общаги приедешь, а как свинья обожрешься. Аж порой встать из-за стола не можешь.

– ...согрешил празднословием, сквернословием, рассеянностью, шутками, остротами, смехом, насмешками, безумным весельем, любостяжанием, многоспанием?

– Было. А шутки тоже грех что ли?

– Не к месту если, или над святым кощуничество. Продолжай: ничего неделанием и всяким моим бездействием: в молитве, службе, посте и в добрых делах; согрешил недоумением, охлаждением, безумным велением, скупостью, жадностью, презрением нищего и бедного?

– Точно тут. Молюсь-то я только когда припечет. И то вчера только первый раз помолился.

– ...согрешил алчностью, жаждою, ябедничеством, нерадением, праздностью, саможалением, лживостью, лукавством, беспечностью, неуважением к старости, неподчинением начальствующим;

– И это есть... Как же себя не пожалеть-то... Да и преподов... то есть преподавателей терпеть не могу...

– ...согрешил неверием, кощунством, сомнением, непостоянством, охлаждением, легкомыслием, равнодушием, бесчувствием к святой православной вере и Св. Таинствам, неверностью, невниманием к молитве, к богослужению, посту и добрым делам?

– Само собой...

– ...согрешил безмерною скорбью, печалью, унынием, мнением, отчаянием и всякими скверными лукавыми и хульными помыслами; согрешил призыванием имени Божия

ложно и всуе;

– Ой, наоборот! Вообще не призывал! А вот помыслы... Одни лукавые, блин... Ой, прости Господи!

– ...согрешил маловерием, малодушием, безнадежностью, бранью, лицемерием, лицеприятием, мздоимством, придирчивостью, притеснением, лихоимством, неблагодарностью, татьбой, похищением чужого и присвоением?

– Суп как-то с общей кухни украл. Есть хотелось, а готовить лень было...

– ...согрешил злоупотреблением дарами Божиими, потворством грехам, пустословием, суетностью, роскошью, мотовством, недоброжелательством, зложелательством, злорадством, холодностью к Богу и ближнему, подстрекательством на зло, тайноядением и тайнопитием?

– Чего нет, того нет, я про тайную еду. А вот холодности и мотовства – выше крыши!

– ...согрешил попущением препровождения суетно времени, распространением ложных и хульных своих мнений, произношением обдуманно и необдуманно разного рода проклятий: на людей, себя, скотов, зверей и птиц: согрешил соизволением на всякое помышление неправедное, нечистое, скверное и богопротивное?

– Да! Сколько раз матерился на всех!

– ...согрешил непостоянством, мечтанием, честолюбием, прелестию, притворством, злоухищрением, поползновением языка моего в словах богопротивных, дни и ночи без сна провождением в делах неподобных: кощунстве, глумлении, соблазнении, плясании, картежной игре, смехе и разного рода забавах; согрешил по восстании от сна без мо-

литвы и крестного знамения ядением и питием?

– И это правда...

– ...а также и по захождении солнечном ядуще, пиюще, сквернословяще и праднословяще без зазрения совести. Согрешил я ревнованием во зле, советованием ко греху, ласкательством, сластолюбием, любострастием и укорением пищи; согрешил страстным чтением пустых, соблазнительных книг – разных романов и легенд?

– Очень читать люблю. Пока книгу не дочитаю – уснуть порой не могу.

– ...согрешил нерадением к чтению Святаго Евангелия, Апостола, Псалтири и вообще книг духовно-религиозного содержания; согрешил придумыванием извинений своим грехам и самооправданием, вместо самоосуждения и самообличения; согрешил несохранением тайны исповеди своей и слышанной от других; согрешил недобросовестным исполнением возлагаемых на меня поручений?

– Да. Читать люблю, а вот Евангелие, да и вообще святые книги в руки отродясь не брал.

– лжесвидетельствованием на ближнего; гордостью, тщетною славою, высокоумением, превозношением очес, украшением одежд, желанием чести, люблением суетной жизни, окаменением сердца, пленением лукавыми помыслами и человекоугодием; согрешил в сонном мечтании, по вражию навождению, искушением любострастным и блудным?

– Правда все есть...

– Как часто грешил я по лености не хождением на церковное богослужение: вечерню, утреню и литургию, иноверных храмов посещением, исхождением из храма Божия преждевременно до отпуска церковного, опущением и неисполнением положенного ежедневного молитвенного правила, нечистою исповедью и всегдашним Тела и Крови Господней недостойным восприятием?

– Господи, сколько же грехов-то я натворил...

– Согрешил я недостаточным милостыни подаянием, ожесточением ко убогим, непосещением болящих, по заповеди Евангельской, и в темнице сущих, непогребением мертвых, неодеянием убогих, ненасыщением алчущих, и ненапоением жаждущих?

Согрешил я и тем, что дням праздничным воскресным, Господним Богородичным и святых угодников, не воздавал почитания, должные чести и празднования и нетрезво и нечисто в тех пребывал?

– И это правда...

– Согрешил – сильных старейшин и начальников оклеветанием и хулением, друзьям и благодетелям моим верности и любви несохранением и должного повиновения неисполнением. Согрешил я гордым в церковь Божию хождением, стоянием, сидением и возлежанием и неподобным из нее исхождением, праздным в ней глаголанием, беззаконным в ней деянием, скверным с прочими собеседованием, молитвы, псалмопение и звание Божие нерадиво в церкви Божией творя?

– Хоть бы так мне в церковь-то ходить... Я ведь ни гордым, ни смиренным храм не посещал!

И тут отец Геронтий помолчал и протянул Алексею маленькую красную книжку:

– Читай дальше сам!

И Лешка, с запинками и заиканиями, но сам стал читать дальше:

– Много раз я клялся именем Бога напрасно; часто легко и свободно, иногда даже нагло, дерзко и бесстыдно укорял и оклеветывал ближнего во гневе, оскорблял, раздражал и осмеивал; часто я величался, гордился, тщеславился и хвалился добрыми делами, которых совершенно не имею; много раз я лгал, обманывал, хитрил, льстил и был двуличен и лукав; часто я гневался, раздражался, выражал много нетерпения и малодушия; много раз я осмеивал грех брата моего, опечаливал его тайно и явно, глумился, злорадствовал над проступком, недостатком и злополучением; много раз я враждовал против него, имел злобу, ненависть и зависть; часто я смеялся безумно,

шутил, острил бесчинно, говорил много необдуманного, невежественного и неприличного и выражал бесконечное множество колких, ядовитых, наглых, легкомысленных, пошлых, грубых, дерзких и гнилых слов; часто и мысленно и во сне творил блуд, мыслил о разврате, уязвлялся женскою красотою, питал в воображении и сердце сладострастные чувства, неестественно удовлетворял похоти плоти, чрез мечтание или лицезрение женщин; много раз мой язык выражал бесчинства, пошлости и кощунства о предметах сладострастия; часто я бывал сластолюбив и чревоугодлив, услаждал себя лакомствами и

вкусами, многообразными и различными явствами и винами по прихоти и невоздержанию, до объядания и пресыщения; много раз я был нетрезв и пьян, невоздержан в пище и питии и нарушал священные посты; часто из угождения сластолюбию или вкусу и требованием моды и приличия светского, отказывал нищему и бедному в помощи, был немилостив, скуп, жалел копеек, а для себя, для своей прихоти и

удовольствия не жалел и рублей; часто безвинно, беспощадно и безрассудно осуждал и порицал других, презирал и гнушался их нечистотою, неприятностию – рубищем и безобразием вида и лица, и вообще был сребролюбив, корыстолюбив и любостяжателен; часто и почти всегда входил в храм Божий скверный и нечистый, без страха Божия и трепета, стоял там и молился рассеянно, легкомысленно, неприлично и невежественно и беспечно и выходил оттуда с таким же духом и расположением; в домашней молитве также был всегда холоден, нерадив и молился всегда мало, вяло, лениво, без внимания,

усердия, и благоговения и вообще не исполнял установленных молитвенных правил. Вообще я был ленив и расслаблен негою и бездействием; весьма много часов проводил во сне каждый день; много я времени проводил в пустых и праздных занятиях, удовольствиях, веселых разговорах, речах, шутках, играх, в посещении театров и прочих увеселительных мест и в разных забавах; много безвозвратно погибло у меня времени в болтовне, сплетнях, осуждении и порицании; много потерял часов в пустоделании или ничего неделании; много раз я унывал и отчаивался в спасении своем и милосердии Божием и, по безумному навыку, бесчувствию, невежеству, наглости, бесстыдству и окаменению, совершал грехи произвольно, охотно, в полном разуме, при всем сознании, от доброй воли, намерением и мыслью и самым делом и чрез то самое попирал Кровь Завета Божия и снова распинал в себе Сына Божия и ругался ему.