Текст книги "Неправда"

Автор книги: Алексей Ивакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Ирина Витальевна! Мы тут никак не причем! – раздалось за закрытой дверью. – Нам приказано его доставить и все! А там вообще – хоть трава не расти! У нас, между прочим, вообще выходной сегодня. Мотаемся тут...

– Не орите, молодой человек, я вам еще раз говорю...

Чего там тетка еще раз должна была сказать, Лешка уже не услышал, так как Митрич вывел его на жаркую и пыльную симферопольскую улицу.

Он молча довел его до перронного бесплатного туалета и закрыл в кабинке. С огромным трудом, Лешка сделал свои дела, еле успев непослушными пальцами расстегнуть молнию на штанах.

– Молишься? – неожиданно спросил его через дверь Митрич.

– Н-нет... – растерянно ответил Лешка. – Я ж в туалете!

– В твоем положении без разницы где молиться, лишь бы молиться, понял?

– Хорошо... – и произнес про себя молитву, правда, когда уже вышел из туалета.

– Пошли еще покурим, пока там эти собачатся. – Буркнул Митрич и опять крепко схватил Лешкину руку.

– Ты какие сигареты куришь? – спросил он студента у табачного киоска.

– Любые. – Пожал тот плечами.

Тогда Митрич купил три пачки "Монте-Карло" и сунул их Лешке:

– На-ка вот, куряка. На дорогу хватит тебе. А больше, прости, помочь не могу ни чем. Да в церкви еще свечку поставлю за тебя, раб божий Алексий.

– Спасибо вам, Митрич. Звать-то вас как? – запихал Лешка сигареты по карманам штормовки и едва не расплакался от неожиданного участия совершенно чужого ему человека.

– На что тебе? – покосился водитель на Лешку.

– Хоть помнить буду, да и тоже, свечку потом поставлю.

– Раньше Ванькой кликали, а таперича просто Митрич. – буркнул Иван Дмитриевич и скрылся в клубах табачного дыма сердитой папиросы "Беломорканал". – Ладно-ть, почапали до медпункта, эти поди доругались. – И, выплюнув недотлевший окурок в урну, потащил Лешку обратно.

"Эти" действительно доругались. Сашка спокойно сидел на кушетке, разглядывая потолок и покачивая ногой, а врачиха по имени Ирина Витальевна так же спокойно, как и до их приезда продолжала писать.

– Слышь, псих! А тебе повезло! – встал Сашка, улыбаясь. – В твоем поезде сейчас студенты мединститута проводниками подрабатывают. Так что как генсек поедешь, с личными медсестрами и в купе. Радуйся, что сезон только начался, отдыхающие домой еще не ринулись. А то бы в тамбуре последнего вагона бы поехал.

– Замотайте его обратно. – Равнодушно, не подымая головы, сказала врачиха.

Сашка молчаливо развел руками и скорчил такую физиономию, что сразу стали понятны его мысли безо всякой медитации – мол, прости брат псих, но что тут поделаешь. Рубашку надели на него быстро и усадили у пыльного окна, чтоб Леха не скучал в ожидании поезда.

– Ну пока, шизик! Счастливой тебе дороги! – потрепал его по голове Сашка.

А Митрич перекрестил и добавил:

– Ангела тебе в спину. Благослови тебя Господь.

И мужики скрылись за дверью.

Несколько минут Лешка рассматривал через грязное окно неуклюжие вагоны, людей в разноцветных одеждах, голубей, курлыкающе выпрашивающих семечки у бабуль, милиционеров важно прохаживавшихся по перрону.

И тут снова открылась дверь.

Лешка было напрягся на неожиданный звук, но это вернулся зачем-то Митрич.

– Вам чего? – грозно спросила врачиха.

Но, не обращая внимание на нее, грубоватый пожилой водитель "Скорой помощи" в три шага пересек комнату и подошел к Лешке:

– Вот тебе в дорогу еще. – И сунул ему за ворот смирительной рубашки какую-то картонку. – Никола Чудотворец. Авось поможет тебе в пути. А я в машину себе еще куплю. Ну, Бог с тобой! – и, снова перекрестив Лешку, исчез из жизни студента за дверью кабинета, на этот раз уже навсегда.

Лешка отвернулся к окну, пряча наворачивающиеся зачем-то и почему-то слезы.

Странно бывает в жизни. Видел человека всего-то час, другой, а успеваешь привязаться к нему так, как не получается к кому-то близкому. И, когда расстаешься с ним, как будто отрываешь кусочек сердца. Может быть, от этого умирает человек, когда раздает свое сердце своим любимым людям? Или, может быть, он только тогда начинает жить?

Но додумать ему не дала врачиха Ирина Витальевна.

Она встала, смачно потянувшись, отложила бумаги со стола и достала из ящика веревочку с дырчатым камнем. Такие в детстве, Лешка с друзьями искал на речных пляжах Вятки и называл "куриной слепотой". Детьми считалось, что именно от такой слепоты камни с дырками посредине и лечат.

– Сейчас мы тебе ауру проверим. – Сказала она. – Я еще ни разу шизофреников не диагностировала.

– Не надо, – сиплым от нахлынувшего страха голосом сказал Лешка. – Пожалуйста, не надо.

– Да ты чего? – удивилась врач. – Это не больно. Я маятником повожу вокруг тебя и все.

– Вы не понимаете, не надо, я очень вас прошу! – растерянно взмолился Лешка.

– Не волнуйся. Я же мастер рейки второй ступени. Недавно инициацию прошла. – И подняла руку с маятником, который тут же закрутился против часовой стрелке.

И где-то в таинственных глубинах души и тела зашевелилось что-то темное, злое и нехорошее. Лешка почувствовал как онемела кожа, потом мышцы, рот его безвольно открылся, слюна наполнила его и стала переливаться тонкой струйкой на грудь, язык вывалился и яростно зачесались глаза, будто бы кто-то щедро сыпанул туда песком.

Онемение все быстрее и быстрее пошло внутрь, добиравшись сначала до легких, а потом и до сердца.

И кто-то чужой вылез откуда-то из живота в горло и страшно захрипел:

– Жжет! Жжет! Убери картинку, дура! Жжет!

Мышцы забились в бешеных судорогах, затрещала плотная ткань смирительной рубашки и последними проблесками угасающего сознания Лешка увидел круглые глаза Ирины Витальевны, в которых бился знакомым чертополохом колючий ужас.

И, слава Богу, что мимо него прошло то, как она, повинуясь нечеловеческому хрипу, разрывала бумажную иконку на маленькие частички и жрала их.

15. 10 мая 1994 года. Вторник. Поезд «Симферополь-Киров». Вагон N 9.

И снова что-то стучит и стучит по голове железными звуками, и опять она кружится и желудок просится выйти наружу, и сухой язык опять приклеился к нёбу и кажется намертво. А по темным стенам маленькой комнатки с окном, завешенном шторками на одной из стен, бегут и бегут чьи-то светотени, складываясь в чьи-то лица. И хорошо так, покойно, так бы и жить всегда – лениво перебирая случайные калейдоскопы чужого бытия... И не думать, и не переживать, и не чувствовать... Да. Именно так. В такт колесам поезда – не думать, не переживать, не чувствовать...

Внезапно окно со стуком поехало куда-то внутрь стены и на его месте возникла девушка в синей униформе. Ее длинные волосы светились ореолом, карие глаза улыбались ему, словно бы давно знакомому, в мягких чертах лица пряталась милая нежность.

Лешка прикрыл глаза, отрешенно подумав, что все – началось опять... Девушка подошла к нему и ласково положила на горячий лоб узкую, прохладную ладонь.

Лешка вздохнул и услышал ее участливый голос:

– Ну что, псих, оклемался?

Лешка молча кивнул – значит не показалось, значит – еще можно жить.

– Как чувствуешь себя?

– Нормально. – Хрипло ответил он. – Только пить охота страшно. И тошнит.

– Сейчас чаю принесу. Или водички холодненькой?

– Водички. – Согласился Лешка.

– Попьешь и тошнить перестанет. Это побочный эффект после аменозина. Слушай, ты такой худющий, когда ел-то последний раз?

– Не помню. Дня два-три назад.

– Консерву будешь?

Лешка помотал головой. Мысль о еде едва не вывернула его наизнанку.

Девушка унеслась и через минуту уже вернулась со стаканом воды.

Лешка жадно выпил из ее рук благословенный напиток и тошнота и впрямь резко уменьшилась, а головная боль, дотоле молотом стучавшая в висках, сошла, пульсирующе, на нет.

– Я тебя сейчас развяжу, только ты пообещай, что ты буянить не будешь.

– Постараюсь. – Закрыв глаза от наслаждения ответил девушке Лешка.

Она с трудом развязала старательно завязанный на спине тугой узел смирительной рубашки.

Суставы скрюченных рук и ног немедленно откликнулись острой болью.

– Ой, блин масленичный! – ругнулся он сам на себя.

– Чего, затекли руки?

– Да все тело, будь оно не ладно...

– Ну ладно, сиди пока, вот тебе журнал – листай, чтобы не скучно было. А я пойду, станция скоро.

– Я что в поезде? – потер он виски.

– А ты не понял?

И только сейчас дошло, что девушка была проводницей, а сидит он в пустом купе.

– Вас как зовут, девушка?

– Настя. А тебя Алексей? Я прочитала в сопроводительных бумагах.

– Вроде того...

– Ну отдыхай, Алексей. Я тебе попозже чаю принесу.

Она закрыла дверь и Лешка осторожно, преодолевая ломоту в мышцах, включил свет над изголовником купейной полки. Потом взял журнал и неохотно перевернул несколько страниц. Глянцевое чтиво оказалось "Космополитеном". Ничего интересного там не было. Реклама дорогой косметики, шикарных авто и тонких сигарет. Все это перемежалось приторными статьями о методах соблазнения в офисе, сексуальных позах на кухне, ночных кремах для моментального похудания во сне и гламурных книгах о житии поп-див. Одна статья все же привлекла было внимание Лешки. Она называлась "Как уберечься от дурного глаза и привлечь светлые силы?" Он открыл ее, но тут же, прочитав первые несколько строк захлопнул журнал и отбросил его как ядовитую змею на противоположную полку – "Для того чтобы приготовить чудесный амулет защищающий от сглаза, необходимо вызвать духа своей Стихии..."

"Идиотки!" – протащилась тяжелая мысль. – "Знали бы они, чем это заканчивается..."

Он осторожно привстал, разминая тело и попробовал открыть дверь. Она оказалась закрытой на ключ. Покурить, оказывается, тоже не удастся... Тогда он сел обратно на полку и прислонился лбом к стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь через ночную мглу, проносящуюся за вагонным окном.

Однако, кроме смутно мелькающей стены деревьев и проглядывающих сквозь нее огоньков ничего не было видно.

И тут вновь открылась дверь, проводница по имени Настя принесла два стакана горячего чая в подстаканниках из нержавеющей стали под серебро.

– Оклемался, болезный? – улыбнулась она.

– Ага. А сколько времени? – постарался ответить ей улыбкой Лешка.

– Одиннадцать вечера.

– Понятно что вечера... – вздохнул он. – Спасибо тебе за чай! Только у меня денег нет.

– Ладно уж, не разорюсь на пакетике. – Поставила она стаканы на купейный столик.

– А покурить можно сходить? Да мне бы еще и... выйти надо.

– На улицу тебе нельзя выходить. – Не разрешила Настя.

– Нет, мне не на улицу. Мне бы это...

– В туалет, что ли? Так бы и сказал. Пошли, я тебя провожу. – Проводница приглашающе открыла дверь.

– Да я сам! – смутился Лешка.

– Сам с усам! Пошли давай. – Настя деловито потащила его за рукав. – Что, живот крутит?

– А ты как догадалась?

– После аменозина бывает такое. Побочный эффект.

– Ну у тебя и познания!

– Так я же медик. – Спокойно ответила она. – Через три года заканчиваю институт.

– А здесь подрабатываешь?

– Ага, мы сессию специально досрочно сдали, чтобы в стройотряде поработать.

И они отправились в ближайший туалет по качающемуся коридору вагона. Пассажиров видно не было, видимо, спали уже. Хотя вроде бы еще рановато, в таких вагонах обязательно должна была быть веселая компания гуляк, которая бы вовсю дегустировало бы сорта пива со всех мелькающих станций по ходу следования.

– Нет, кроме тебя нет никого в вагоне. – Ответила ему проводница, когда Лешка поинтересовался отсутствием пассажиров. – Сезон только начался, в Крым полные вагоны идут, а обратно еще никто не собирается. Вот через неделю здесь не протолкнуться будет.

В туалете было открыто окно и свежий воздух приятно полоскал лицо и волосы, пока Лешка делал свои дела. Потом он, приоткрыв дверь, спросил у Насти:

– А покурить здесь можно?

– Пошли в тамбур лучше, я тоже покурю с тобой.

– Что, боишься сбегу?

– Нет, просто тоже курить хочется.

В тамбуре было свежо и чисто, что само по себе необычно для поезда южного направления.

– Леш, а ты голоса слышишь? – спросила его Настя.

– Заколебали вы все! – вздохнул Лешка. – Это обязательно голоса слышать?

– Не знаю. Но обычно зрительные и слуховые галлюцинации сопровождают шизофрению.

– И я не знаю, есть у меня эти галлюцинации или нет? Вот ты кажешься мне или нет? – спросил Лешка.

– Еще чего! – фыркнула Настя. – Я настоящая!

– А чем можешь доказать, что ты настоящая?

– Вот ущипну тебя и узнаешь, настоящая я или нет! – засмеялась она в ответ. Смех ее был похож на лесной ручеек, журчащий по камушкам.

– Ущипну... Подумаешь! – криво улыбнулся Лешка. – Знаешь, эти галлюцинации тебя так щипнуть могут, что ты от боли до потолка можешь подпрыгнуть. И не только ущипнуть.

– Вообще-то да! Я помню из психиатрии, что галлюцинации бывают и обонятельные, и тактильные. А постоянное восприятие неприятных запахов один из признаков надвигающегося безумия.

– А вы уже проходили психиатрию?

– Ага. Мне, кстати, понравилось. Вот думаю, не пойти ли на психиатра квалификацию повышать после интернатуры.

– Ты помнишь о таком синдроме Кандинского-Клерамбо? – спросил Лешка, когда они уже возвращались в купе.

– Да что-то помню... Синдром насильственного восприятия.

– Это как?

– Обычно, сначала появляются фобические реакции, то есть немотивированные страхи – толпы, общения или, наоборот, одиночества. Потом начинают появляться голоса, которые могут диктовать что-то, приказывают что-либо делать или категорически запрещают что-то. Потом появляются видения, которые не соответствуют той реальности, в которой человек находится. Наконец развивается депрессия. Очень часто такие больные под диктовку голосов совершают суицидальные попытки. А что?

– А эти видения они могут физически на реальность воздействовать?

– Это как?

– Ну, например, взять и уронить этот стакан чая. – Показал Лешка на столик.

– Нет, конечно, – опять улыбнулся Настя, – как же может галлюцинация ронять чай? Она же в твоей голове.

– А если я скажу что может, ты мне поверишь?

– Конечно, нет! Я поверю бумагам, где написано что у тебя подозрение на шизофрению. Хотя ты производишь впечатление абсолютно нормального человека.

– Это временно. Вот когда приступ начнется, увидишь, какой я нормальный!

– Просто у тебя шизофрения шубообразная. То есть нормально-нормально, а потом бах – и как шубой накрыло!

– Точное сравнение... Шубой. В нашем детстве слово "шуба" означало "опасность". Училка к классу подходит, или кто-то патрон в костер бросил, или машина поливальная едет.

– А ты чувствуешь начало приступа?

– Да. Сначала вибрации в теле появляются, всего потрясывает с ног до головы и мир как-то расплываться начинает. И тошнить еще начинает. Потом кожа с пальцев на руках немеет, потом мышцы, потом внутренности. И сознание гаснет постепенно. Как свет в кинотеатре. Или как будто пятишься спиной назад в длинный туннель, пока пятнышко света не исчезнет за поворотом. Еще успеваю увидеть реакцию окружающих на меня. Видимо лицо у меня так меняется, что та тетка на вокзале здорово напугалась. А дальше я не помню ничего.

– Интересно...

– Да как сказать. Мне вот совсем не интересно!

– Извини, я не хотела...

– Да ладно! Шизик и есть шизик. А что я на вокзале натворил?

– Ничего особенного. Когда тебя в вагон грузили, ты дрых как сурок. Даже посапывал. А вот медпункт, говорят едва не разгромил. Хорошо, что в смирительной рубашке был. Хотя Ирина Витальевна, врач, сказала, что ты едва не порвал рубашку. А с виду про тебя и не скажешь, тощий, а сильный.

– Это не я же был. Это... моя Тень, вторая личность. Был такой психиатр, Карл Густав Юнг, так он утверждал, что у сознания человека есть как бы Тень, двойник человека, но полностью ему противоположный...

– Я знаю, мы проходили это. А ты что, психолог?

– Нет, на историческом учусь.

– Откуда такие познания в психиатрии?

– А мне галлюцинация моя как-то рассказала.

– Шутишь опять! – засмеялась Настя.

– На этот раз нет. Ой, блин! – Вдруг хлопнул себя по лбу Лешка.

– Что-нибудь случилось? – встревожено спросила его Настя.

– Да иконка у меня была, потерялась что ли? Ты не видела? – как заплутавший ребенок жалобно посмотрел он на девушку.

– Нет. – Пожала она плечами. – А что за иконка?

– Николай Чудотворец вроде бы. Мне ее водитель той "Скорой" подарил, на которой меня до вокзала везли. – Лешка вцепился себе в волосы и крепко зажмурился. Отчаяние его было столь велико, что девушка осторожно, но ласково погладила его по плечу.

– Не переживай, купишь себе еще! Наверное, санитары выронили, когда грузили тебя.

– Знаешь, Настя... – помолчал Лешка, но продолжил. – Я ведь не псих. Я одержимый бесом.

– Да ну тебя! – махнула она рукой и опять серебристо, словно лесной колокольчик, засмеялась. – Чаю еще налить?

– Давай. Жажда пока так и не проходит. – Лешка понимал, что она ему не поверит, а потому не особо и расстроился. Вот иконку... Иконку было очень жаль!

– Хорошо, ты пей пока, а мне выйти надо, сейчас станция будет. Вряд ли кто-то сядет, но так положено.

– Какая станция?

– Шахунья. До Кирова пять часов осталось. Стоянка семь минут, но тебя она не касается.

– А сменщица-то у тебя где? – спросил Лешка, когда Настя принесла ему стакан с кипятком, а также пакетики сахара и чая.

– Спит. Вчера ее смена была. Ты завари себе сам, хорошо? А я побежала! Да вот еще что, я тебя закрою все таки, извини.

– Да ладно. – Ответил Лешка, помешивая сахар в горячущем стакане. – Я бы вообще на твоем месте не открывал бы меня до самого Кирова.

– Угу, чтоб ты все обгадил тут за двое суток без утки? Пей давай! – воскликнула девушка.

– Настена, а ты очень красивая. – Неожиданно сказал Лешка, грустно глядя на милую девчонку. – В другом месте и в другое время я бы за тобой приударил.

Она сначала опешила, а потом звонко рассмеялась:

– В другом месте и в другое время я бы на тебя и не посмотрела бы! Умойся сначала! – А потом она захлопнула дверь, скрипнула ключом и умчалась в рабочий тамбур.

"Ну-ну!" – одернул себя Лешка. – "Ты еще влюбись! Этого тебе еще не хватало!"

"А хорошую идею ты мне подсказал!" – возник внезапно ехидный голос в голове.

Лешка зажмурился от отчаяния. Началось! И только бы Настю он не тронул!

– Какую еще идею? – сказал он в пустоту. – Насчет влюбиться?

"Насчет чая!" – ехидно произнес Володя-Белиал, а это бы несомненно он. Кто ж еще?

Правая рука, все еще размешивающая сахар, вдруг уронила ложку на стол. По ее мышцам пробежали знакомые судороги и Лешка перестал ее чувствовать. Она сама по себе поднялась, обхватила стакан и медленно понесла его к лицу. Боли от горячего стекла студент не чувствовал, только заныли опять плечевые мышцы.

"Сейчас я тебя красавцем сделаю!" – раздался колоколом шепот в голове. "Все хирурги твои будут!"

Леша понял, что собирается сделать Белиал. Студент напрягся изо всех сил, чтобы остановить свою же руку, но это было бесполезно – стакан с кипятком все ближе приближался к лицу.

И только сейчас вспомнил он совет Митрича – "Молись!" Но слова той простой, совсем коротенькой молитвы совсем вылетели из головы.

"Господи, Боже мой!" – взмолился тогда Лешка своими словами. – "Помоги мне, пожалуйста, если Ты есть, не оставь меня! Ну, пожалуйста! На Тебя одна надежда!"

"Бесполезно". – Ответил ему уверенный в своей силе Белиал. – "Ты сам от Него отрекся! Так что ты полностью в моей воле".

После этого бес остановил руку и начал медленно-медленно лить кипяток на правую ногу Лешки.

Дикая, кошмарная боль с такой силой пронзила Лешкины нервы, что он заорал и выгнулся дугой. Заставляя себя не кричать, он прокусил губу и кровь медленно закапала на одежду. Когда стакан опустел, Белиал выпустил его из руки и мелкие осколки звонко разлетелись по всему купе.

Правая нога жутко, пульсирующее нарывала от середины бедра до кончиков пальцев. А левую била непрекращающаяся, холодная дрожь.

"Нравится?" – прошипел Белиал. Несмотря на боль Лешка каким-то шестым чувством почувствовал легкое разочарование в его голосе – "Помаши папе ручкой". Сквозь слезы Лешка разглядел черную тень, отражающуюся в дверном зеркале.

Тогда студент встал и замахнулся послушной рукой на зеркало. Но тут открылась дверь, и вместо непроницаемой тьмы Белиала, перед ним возникла Настя.

При виде окровавленного лица Лешки она испугалась, но быстро взяла себя в руки и спокойно, как будто сталкивалась с этим каждый день, сказала:

– Началось? Сейчас укол сделаю! – И вихрем исчезла в служебное купе.

Правая – чужая! – рука немедленно выхватила из замочной скважины так неосмотрительно оставленные проводницей ключи и захлопнула дверь, закрыв ее на все возможные защелки и цепочки. И вновь перед студентом возник в зеркале расплывчатый облик беса.

И тут тело окончательно перестало слушаться Лешки, хотя сознания на этот раз он не терял.

Оно медленно и деревянно повернулось, сделало пару шагов на негнущихся ногах и подошло к окну.

Затем его руки обхватили горизонтальную деревянную ручку и с такой силой дернули вниз, что Лешка услышал жалобный скрип своих сухожилий и треск суставов. Окно распахнулось, поезд оказывается уже набирал ход, проезжая последние домики станции.

Тело же шагнуло на стол, затем вцепившись до белизны в костяшках стало вылазить в черную дыру распахнутого окна.

В этот момент задергалась ручка двери и голос Насти глухо закричал: "Открой, открой же немедленно!"

Но Лешка уже висел на руках за окном. Бешеный ветер бил по лицу, стараясь высушить его глаза, свистели пролетающие мимо столбы, и гул проводов над крышей вагона надсадно ввинчивался в уши студента.

"Теперь я буду тебя убивать! Медленно-медленно! Вот только поезд скорость наберет, я тебя и сброшу!" – беспощадно шипел голос Белиала.

"Господи!" – вновь взмолился Лешка. "Ты Господь мой, ты Бог, а значит все можешь. Ты един, а значит, Ты сильнее всех, Ты можешь все! Спаси меня!"

"Не слышит он тебя!" – лицемерно вздохнул бес.

"Иисусе Христе! Ты же был человеком, Ты же страдал, и я страдаю, Ты и Бог, и человек, а я просто человек, так спаси же сильный меня бессильного!"

"Какие слова! Тебе бы стихи писать!" – восхитился лукавый.

"Сыне Божий! Ты вочеловечился на земле, я читал, я вспомнил, что читал о Тебе! И Ты меня как книгу читаешь, возьми же меня в руки Твои!"

"Зачем ты Ему нужен? Букашка на груди мира. Да и как ты можешь себя в Его руки отдать, если сейчас в моих находишься?"

"Помилуй меня! Помилуй, яви милость Свою! Прости мне грехи мои, вольные и не вольные, прости что грешил делом, мыслью и чувствами своими!"

"Ишь ты! Чего захотел! Как грешить, так он первый! Нечего! Грехи твои смертные и прощения им нет" – верещал Белиал.

"Помилуй, мя грешного! Грешен я, с детства самого грешен! С рождения! Сам я себя завел в яму эту! Смилуйся, Отче!"

"Все? Помолился перед смертью? Конец тебе!" – закричал страшным голосом дьявол и Лешкины пальцы стали разжиматься, слабеть, соскальзывать с рамы и он оторвался от несущегося поезда. Всего мгновение длиною в вечность летел он, и его тело обрело былую подвижность, и когда жутко ударился он о насыпь, боль была такова, будто снял кто-то кожу со всего тела. Пролетев, подскакивая как нелепый мячик, несколько десятков метров рядом с бешено грохочущими черными колесами поезда, он свалился в кусты разросшегося вдоль линии иван-чая.

Он заревел от невыносимой боли на весь лес, подступавший к насыпи, так что заглушил даже лязг состава.

Но внутренне он даже радовался этой боли, ибо она значила, что Белиал вновь исчез в глубинах бессознательного.

Когда же поезд прогрохотал мимо и Лешку едва не кувыркнуло воздушной волной боль тихонько стала уменьшаться.

Измученный, окровавленный, ошпаренный и избитый, он все же нашел в себе силы подняться, после того как полежал несколько минут. А потом он заковылял прочь от дороги через лес к виднеющимся тусклым огонькам. Сильно хромая, он продирался сквозь густые заросли то и дело шипя от боли, когда обожженной ногой или многочисленными ссадинами по всему телу он натыкался на ветки.

Тупой болью при каждом вдохе отдавала грудная клетка. Лешка подозревал, что сломал ребро, а может быть и несколько ребер. Его сильно знобило, то ли от сырости ночного воздуха, то ли от ожога.

Когда он выбрался из лесополосы, то без сил рухнул на поле с только-только пробившейся то ли рожью, то ли пшеницей. Немного отдышавшись, он попытался приподняться, но не смог – силы стремительно покидали его.

Но шагать надо было, куда он не знал, но понимал, что надо идти, надо двигаться, если он хотел жить. Собрав всю свою злость на себя и на свою нелепую, дурацкую и бессмысленную жизнь, он встал на левое, здоровое колено. Обваренная кожа на правой ноге натянулась и стала невыносимо тереться о грубую ткань джинсов.

– Ахххрр! – зарычал он сам на себя, и, едва не потеряв сознание, все же смог встать. Тяжело дыша и шатаясь как медведь, он тяжело пошел по полю к светлеющим в ночи огонькам. Адреналиновый запал закончился и каждый шаг отдавал невероятными выстрелами боли. Он набычил голову, исподлобья глядя в небосвод, еле-еле подсвеченный серебристым новорожденным месяцем, и запел. Запел, перевирая мелодию, слова, интонации, сбиваясь с ритма, но это была лучшая песня в его жизни:

– Здесь птицы не поют... и травы не растут... и только мы... лицом к лицу... врастаем в землю тут... горит и кружится планета... над нашей родиною дым... а значит нам нужна одна... победа... одна на всех... мы за ценой не постоим... нас ждет огонь смертельный... но все ж... бессилен он... сомненья прочь... уходит в ночь... отдельный... десятый наш... десантный... батальон... десятый наш... десантный... батальон...

Последние слова он орал на всю Вселенную, перебивая свою боль. И песня таки помогла дойти ему до первых огородов какой-то деревеньки.

Цепляясь за плетень, он практически дополз до ближайшего дома и собрав все оставшиеся, последние, в самом буквальном смысле этого слова, силы, ударил окровавленным кулаком несколько раз в темное окно и рухнул на крыльце, словно срубленное безжалостным садовником дерево с худыми плодами.