Текст книги "По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава тринадцатая

Ещё на стадии первоначального планирования Харьковской наступательной операции Максим подробно рассказал Сталину о том, как она задумывалась и осуществлялась в его прежней реальности.

– Очень хорошо, – одобрил вождь. – «Звезда» – прекрасное название. Победное. Значит, пусть так и называется.

Ну и, конечно, подробные консультации были проведены Максимом с командующими фронтами, армиями и представителями Ставки Жуковым и Василевским, которые принимали участие в разработке операции.

Всё это сработало на победу.

Уже к полудню двадцатого августа 2-й танковый корпус СС и вся «группа Ланца» оказались под угрозой окружения.

Ланц приказал сражаться.

Хауссер пожал плечами и возразил, что в сложившихся обстоятельствах находит это бессмысленным.

Что толку, если его корпус сожгут до последнего танка наступающие советские войска, которые значительно – значительно! – превосходят немецкие? Ну уж нет, он этого не допустит. Лучше отступить и сберечь имеющиеся силы для будущих побед над варварскими большевистскими ордами.

Ланц попытался настаивать.

Хауссер послал его ко всем чертям и отдал приказ к отступлению.

Ланц подумал и отдал такой же приказ своей группе.

К утру двадцать первого августа ворвавшиеся в город передовые советские части завязали уличные бои с отступающими немецкими войсками, и в тот же день Харьков был взят.

Сталин немедленно отправил телеграммы Рузвельту и Черчиллю, в которых сообщил о взятии Харькова, Курска и Белгорода и о дальнейшем наступлении Красной Армии. А также намекнул, что вопрос с существенным усилением помощи Советскому Союзу пора решать. Иначе может оказаться поздно, и Советский Союз справится с нацистской Германией сам.

А уже двадцатого сентября сорок второго года, ровно через месяц после Харькова, началась Курская битва.

Так называемой «третьей битвы за Харьков», в ходе которой в прежней реальности Максима немцы отбили Харьков и Белгород, здесь не случилось.

Вернее Третья битва за Харьков и битва на Курской дуге слились в одно гигантское сражение.

К сентябрю сорок второго года у Максима сложилось убеждение, что основные события Великой Отечественной войны повторяются и в этой реальности. Только теперь происходят раньше и с гораздо лучшим результатом для Советского Союза.

Когда он поделился своими мыслями с Людмилой, мудрая жена заметила, что не видит в этом ничего странного:

– Почему? – спросил Максим.

– Потому что решения принимают люди, а они везде одинаковые. Гитлер в твоей прежней реальности мыслит и чувствует точно так же, как и Гитлер в этой. И все его военачальники – тоже. Как хотели они нас уничтожить, а оставшихся в живых сделать рабами, так и хотят. Отсюда и те же планы. С изменениями, конечно, но в своей сути те же.

– Умница, – сказал Максим. – Люблю тебя.

– И я тебя.

– Значит, скоро нужно ожидать Курскую битву, – сделал вывод Максим. – Следовательно, пора предупредить об этом товарища Сталина.

– Делай, что должен, – благословила его жена.

Не откладывая дела в долгий ящик, Максим пошёл к Сталину. Вождь принял его немедленно. За последние месяцы они встречались очень часто, и прекрасно понимали, что им друг без друга не обойтись.

Сталин, который уже почувствовал себя на десяток лет моложе и здоровее, считал появление Максима подарком судьбы или даже высших сил и намеревался воспользоваться его знаниями в полной мере для того, чтобы не только победить в этой войне, но и не допустить распада Советского Союза в будущем.

Максим же твёрдо знал, что без авторитета, острого ума и политического опыта Иосифа Виссарионовича ему не обойтись.

Так что они, желая одного и того же, отлично сработались.

Ко всему прочему Сталин, которого жизнь и политическая борьба давно научила не доверять никому, понимал, чувствовал, что Максиму доверять можно.

При всех своих знаниях и невероятных умениях он чем-то напоминал Сталину ребёнка.

Этот ребёнок уже знал, что мир полон злых, лживых и несправедливых взрослых, но сам таковым становиться упорно не желал.

– Курская дуга, – сказал Сталин. – Да, помню, ты рассказывал. Но напомни ещё раз.

Максим напомнил.

Они подошли к карте боевых действий, которая висела на стене в кабинете Сталина и постоянно обновлялась.

– Харьков и Белгород остались за нами, – сказал Сталин. – Дуга – да, вот она. Выступ. Примерно двести тридцать километров по ширине и полторы сотни в глубину. Если ты прав, а я думаю, что ты прав, немцы ударят на Харьков и Белгород с юга и с севера, с орловского направления, на Поныри и далее Курск. Цель – устроить нашим войскам котёл почище печальной памяти киевского котла прошлого года. Так?

– Абсолютно верно, товарищ Сталин, – подтвердил Максим. – Я не знаю точных данных разведки, но уверен, что резервов у немцев ещё достаточно. Более чем достаточно. К тому же они сберегли людей и технику, когда отступили почти без боя от Белгорода и Харькова.

– Разведка докладывает, что твои предположения близки к истине, – сказал Сталин. – Немцы готовят удар. И удар этот обещает быть сокрушительным. Вернее, это они думают, что он будет сокрушительным, – он улыбнулся в усы, и хитро взглянул на Максима. – Верно, товарищ Седых?

– Верно, товарищ Сталин.

– Пусть продолжают так думать, – сказал Сталин. – А мы подготовим достойный ответ.

Несмотря на все знания, которые хранились в памяти КИРа, Максим не считал для себя возможным вмешиваться в стратегические планы советского командования.

Просто потому, что понимал – он для этого недостаточно компетентен. Полководец – это, в первую голову, талант и характер. А уж потом знания о неприятеле и верная оценка собственных возможностей.

Максим полководцем не был и прекрасно это осознавал. Не было у него таланта полководца. Он не любил командовать и руководить людьми и лучше всего себя чувствовал, когда действовал в одиночку.

В крайнем случае, во главе небольшого отряда, как это было, когда он сражался в партизанах или громил тылы неприятеля с диверсионно-разведывательными группами.

Поэтому ему так нравилось небо и работа лётчика-истребителя.

Да, ты летаешь в паре, группе, звене и всегда готов прикрыть товарища, как и товарищ прикроет тебя.

Но при этом простор для личной инициативы велик, поскольку ситуация меняется так быстро и непредсказуемо, что только и успевай принимать решения.

Его работа в тылу была совсем другой.

Прежде всего, несмотря на покушения, не такой рискованной. Однако не менее сложной.

Труднее всего было налаживать производство той или иной новой техники и материалов, внедрять технологии будущего. Здесь тоже требовался талант сродни таланту полководца, плюс знания и опыт. Нельзя было просто передать чертежи изделия или подробное описание технологии главному конструктору и забыть об этом. Нет, требовался жесточайший контроль, который мог осуществить только Максим.

А вот передать военачальникам и штабам фронтов и армий знания о предполагаемых действиях противника, численности его войск, количестве танков, самолётов, артиллерийских орудий и миномётов, предостеречь от трагических ошибок с нашей стороны, которые уже были допущены в другой реальности, и не превышать при этом роли консультанта, было можно и нужно.

Потому что каждый должен делать своё дело.

Сентябрь тысяча девятьсот сорок второго года выдался сухим и тёплым. Лето решило задержаться на несколько недель, словно желая порадовать измученных войной людей.

На деле оказалось, что люди использовали этот подарок для того, чтобы с ещё большим энтузиазмом уничтожать друг друга.

Только одни делали это ради уродливой и человеконенавистнической идеи превосходства немецкой нации над всеми остальными, а другие защищали свой дом и не хотели становиться рабами первых.

Как сказал Сталин на недавнем заседании Ставки:

– Дело не в том, товарищи, что мы теперь сильнее Германии. Год назад сильнее были они. Настолько сильнее, что едва не взяли Москву. Но не взяли. Потому что, не в силе Бог, но в правде. Эти слова произнёс перед Невской битвой святой благоверный князь Александр Невский, и все мы знаем, чем она закончилась для шведских захватчиков. То же самое будет и сейчас с немецко-фашистскими захватчиками. Потому что правда – за нами. За всем советским народом. Однако, как у нас говорят, на бога надейся, а сам не плошай. Давайте не оплошаем, товарищи. Для этого у нас всё есть.

На том же заседании Ставки (Максим, разумеется, присутствовал) были доложены данные советской разведки, которые подтверждались и британской разведкой, сумевшейперехватить радиосообщения гитлеровцев и расшифровать их.

По этим данным тридцатого августа сорок второго года, всего через девять дней после того, как советские войска взяли Харьков, Гитлер принял план Манштейна.

Согласно этому плану, уже во второй половине сентября текущего года мощными ударами немецкая группа армий «Юг» собиралась разгромить войска Степного фронта, забрать обратно Харьков и Белгород, а затем двинуться дальше, на север.

Одновременно с этим группа армий «Центр» должна была наступать с севера через Орёл и Поныри.

В районе Курска немцы намеревались замкнуть клещи.

В окружении должны были оказаться сотни тысяч советских солдат, тысячи танков, артиллерийских орудий и самолётов. В том числе и новейших.

Как докладывала советская разведка, на решающем совещании Гитлер произнёс целую речь, в которой донёс до сомневающихся необходимость удара именно сейчас. Сказал он следующее:

– Нынешняя ситуация на Восточном фронте напоминает мне ситуацию с нашей партией десятилетней давности, в тысяча девятьсот тридцать втором году. Тогда мы победили только благодаря упрямству, которое многим казалось безумием. Так же мы победим и сегодня. Благодаря упрямству и железной воле нашей партии и всего немецкого народа! Киевский триумф повторится, и большевики уже не оправятся от этого удара. И ещё. Все вы знаете, что русские сейчас производят всё больше новых танков, самолётов, реактивных артиллерийских установок и другого вооружения. Некоторые из них, будем честны, не только не уступают, но и превосходят наши образцы. Особенно это касается танков и самолётов. Однако немецкий инженерный гений в очередной раз доказал, что равных ему нет в мире, и уже сейчас наши заводы выпускают сотни новых тяжелых и средних танков. Это, как вы уже поняли, «Тигры» и «Пантеры». В этих машинах учтены и исправлены прежние недочёты, и теперь они превосходят советские «тридцатьчетвёрки» и даже «исы» (в этом месте некоторые генералы переглянулись, но возражать фюреру никто не посмел). То же самое можно сказать о наших модернизированных истребителях, бомбардировщиках, артиллерийских орудиях. Кроме того могу вас заверить, что уже очень скоро Германия получит такое оружие, которого нет ни у кого в мире. Его мощь ужасающа, а средства доставки способны преодолевать сотни километров за считанные минуты. Но сейчас мы должны сокрушить орды большевистских варваров тем, что у нас есть. А именно: стойкостью и мужеством немецкого солдата, талантом и умением воевать немецкого офицера и генерала, и, как я уже говорил, железной волей к победе всего немецкого народа.

На этот раз, как Максим не рвался на фронт, Сталин его не отпустил.

– Хватит мальчишества, – решительно заявил он. – Твой запас удачи не бесконечен. Нет и не был такого человека, у кого он бесконечен.

– А Суворов Александр Васильевич? – спросил Максим.

– Ты – не Суворов, – отрезал Сталин. – И вообще, не отвлекайся. Я сказал нет, значит, нет. Не хочешь думать о стране и её будущем, подумай о жене и детях. Каково им будет, если тебя убьют?

– Это очень трудно сделать…

– Я сказал – хватит, – Сталин не повысил голоса, но в нём прорезались настолько жёсткие нотки, что Максим внутренне поёжился. – Не злоупотребляй моим доверием и хорошим к тебе отношением, Максим. Не надо.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – ответил Максим. – Не буду злоупотреблять.

– Вот и хорошо.

Так что Курская битва обошлась без Максима. И, надо сказать, обошлась успешно.

Как и было задумано советским командованием, Красная Армия в оборонительных боях измотала немецкие части, а затем, введя заранее подготовленные резервы, перешла в наступление.

Грандиозное танковое сражение, которое в прежней реальности Максима случилось под Прохоровкой, здесь тоже произошло.

Только совсем в другом месте, в районе Казачьей Лопани, к юго-западу от Белгорода.

Здесь лоб в лоб сошлись второй танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Пауля Хауссера (тот самый, уцелевший под Харьковом месяц назад благодаря своевременному отступлению) при поддержке сорок восьмого танкового корпуса и пятая гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта Павла Алексеевича Ротмистрова (в этой реальности армия была сформирована раньше).

Более шестисот немецких танков и САУ, из которых до восьмидесяти процентов занимали модифицированные «Тигры», «Пантеры» и «Фердинанды» [1] против восьмисот советских машин, на сорок процентов укомплектованных старыми «тридцатьчетвёрками» с 76-миллиметровой пушкой и лёгкими Т-60 и Т-70.

Но вот оставшиеся шестьдесят процентов, состоящие из новых Т-34–85 и ИС-2 со 122-миллиметровой пушкой, были по-настоящему грозной силой.

Они и решили исход сражения у Казачьей Лопани.

Они и 1000-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк вкупе с 95-й и 9-й гвардейскими стрелковыми дивизиями.

В первый недавно поступили новейшие 100-миллиметровые пушки БС-3, бронебойный снаряд которых на дистанции в тысячу метров пробивал в лоб «Тигр», а уж о «Пантере» и говорить нечего.

Вторые же были штатно укомплектованы гранатомётчиками, которые уже имели боевой опыт, и теперь уверенно жгли немецкие танки, пытавшиеся стальным кулаком прорвать оборону дивизий.

По данным, имеющимся у КИРа, в танковой битве под Прохоровкой мы потеряли порядка пятисот танков из восьмисот. Немцы – около трёхсот из четырёх с лишним сотен.

При этом потери личного состава с советской стороны оценивались приблизительно в семь тысяч человек (погибшие и пропавшие без вести), а потери немецкой стороны были гораздо меньше.

В битве у Казачьей Лопани, в которой немцы потерпели сокрушительное поражение, соотношение потерь было уже совсем другим.

Пятая гвардейская танковая армия Ротмистрова потеряла двести шестьдесят два танка, из которых большая часть пришлась на лёгкие Т-60 и Т-70.

И полторы тысячи человек убитыми и пропавшими без вести.

А вот второму танковому корпусу СС и сорок восьмому танковому корпусу вермахта воинская удача не захотела улыбаться.

На поле боя остались четыреста восемьдесят три танка, большую часть которых составляли «Тигры» и «Пантеры».

Плюс к этому было уничтожено двадцать одно самоходное орудие «Фердинанд».

Были убиты и пропали без вести более двух тысяч немецких солдат и офицеров.

Итоги же всей Курской битвы оказались ещё более впечатляющими, чем в прежней реальности Максима.

Как и там, немцам не удалось замкнуть Курскую дугу ударами с севера и юга. Красная Армия выдержала эти удары. И не просто выдержала, а настолько измотала атакующие части неприятеля, что они уже практически утратили способность к сопротивлению, когда был нанесён мощный контрудар по всем направлениям.

Утратили и покатились назад.

Точнее сказать, панически побежали, теряя остатки техники и людей.

Крупного окружения немцам удалось избежать, но остановиться и зарыться в землю они смогли только за линией Смоленск-Сумы-Запорожье.

Да и то лишь потому, что советским войскам была необходима передышка.

Всего же в этой Курской битве немцы потерли около полумиллиона человек убитыми, ранеными, пропавшими без вести и взятыми в плен, две тысячи четыреста танков и самоходных штурмовых орудий, почти полторы тысячи самолётов.

Наши потери составили триста двадцать тысяч человек, около двух тысяч танков и САУ и меньше тысячи самолётов.

Это была полная и безоговорочная победа для нас и сокрушительное поражение для немцев.

Поражение, послекоторого, фашистской Германии уже не суждено было поднять свою уродливую голову.

Больно кусаться она ещё могла. Но загрызть насмерть – нет.

[1] Немецкое САУ (самоходное артиллерийское орудие, истребитель танков).

Глава четырнадцатая

Курская битва тысяча девятьсот сорок третьего года длилась пятьдесят дней и ночей – с пятого июля по двадцать третье августа.

Курская битва тысяча девятьсот сорок второго года заняла гораздо меньше времени.

Она началась двадцатого сентября, а уже одиннадцатого октября, в воскресенье, Рузвельт и Черчилль получили одинаковые телеграммы.

«Немецко-фашистские войска разгромлены на Курской дуге. Красная Армия стремительно идёт вперёд. Иосиф Сталин».

Уинстон Черчилль получил телеграмму в три часа двадцать минут дня. Сразу после обеда.

В Вашингтоне сейчас десять двадцать утра, прикинул он. Фрэнк [1] давно на ногах. В прямом смысле этого слова. Он и раньше не залёживался в постели, а уж теперь, когда выбрался из инвалидного кресла, и вовсе стал ранней пташкой. Кстати, и я стал просыпаться раньше да и чувствую себя гораздо лучше прежнего. Следует признать, что эти крохотные медицинские роботы из будущего действительно работают. Впрочем, я это уже признавал.

– Элизабет, – обратился он к своей секретарше, которая принесла телеграмму. – Соедини меня с господином Рузвельтом. Я имею в виду Президента Соединённых Штатов.

– Я поняла, господин премьер-министр, – сказала девушка. – Сейчас.

И вышла из кабинета.

Черчилль проводил глазами её ладную фигурку.

Нет, завести интрижку с собственной секретаршей, это слишком пошло. К тому же совсем не хочется обижать Клементину [2], она этого не заслуживает.

Привычным усилием воли он выбросил из головы непрошеные мысли и сосредоточился на телеграмме.

Она заставляла задуматься.

Хотя подобное развитие событий премьер-министр Великобритании уже не раз прокручивал в своей голове, но одно дело просчитывать возможные варианты и совсем другое, иметь дело с уже свершившимся фактом.

– Господин президент на проводе, – сообщила секретарша по селекторной связи.

– Спасибо, Элизабет, – поблагодарил Черчилль и снял трубку.

Эта линия радиотелефонной связи с Вашингтоном была надёжно защищена, и премьер-министр не боялся прослушивания.

– Привет, Уинстон, – услышал он бодрый голос Рузвельта. – Рад твоему звонку.

– Здравствуй, Фрэнк. Как здоровье?

– С тех пор, как наш друг Макс совершил это маленькое чудо, не жалуюсь. Самое главное – хожу! К чёрту инвалидную коляску! Я теперь хожу сам и приказал убрать её с глаз долой в самый дальний и пыльный угол. Непередаваемое ощущение – ходить самому. Непередаваемое.

– Вижу, ты весьма благодарен этому русскому, – сказал Черчилль.

– А ты – нет? – удивился Рузвельт.

– Отчего же, благодарен. Только я не забываю, что он русский.

– Брось, Уинстон, я знаю, что ты хочешь сказать. Погоди, давай сначала разберёмся с Гитлером и его бандой, а потом уже будем думать, как нам дальше жить с Советами.

– С Гитлером пока разбираются одни Советы. Ты получил телеграмму?

– Конечно. Дядюшка Джо открыто намекает, что тянуть со Вторым фронтом нам больше нельзя. К слову, я сам хотел тебе позвонить, ты меня опередил на пару минут.

– То есть, у тебя уже есть, что мне сказать по этому поводу?

– Да, у меня есть предложение.

– Сейчас ты скажешь, что мне опять нужно лететь через эту чёртову Атлантику, – проворчал Черчилль.

– Она не чёртова, она наша.

– Только хозяйничают там почему-то немецкие подлодки.

– Это временно. В общем, давай, садись в самолёт и прилетай. Думаю, надо собраться на относительно нейтральной территории. Например, в Канаде, в Квебеке. Как тебе?

– Квебек? Нормально. Хоть там и говорят по-французски. Кинг [3] не будет против?

– Я с ним уже поговорил. Он готов нас принять.

– Вот как, – сказал Черчилль. – Уже поговорил. Быстро ты.

– Время дорого, Уинстон, сам понимаешь.

– Да уж понимаю. Русских звать будем?

– В иной ситуации я бы сказал «нет», но с учётом фактора нашего друга Макса говорю «да». Причём именно его и нужно позвать, я считаю.

– Возможно, ты прав, – секунду подумав, сказал Черчилль. – Если не позовём, русские могут обидеться. А с Максом мы договоримся. Он показался мне умным человеком. А главное, готовым на компромиссы.

– Самое главное, Макс нам нужен. С ним нужно дружить. От него зависит будущее всего нашего мира. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Как никто другой. Значит, договорились. Зовём Макса. И думаю, это будет предварительная конференция. Итоговую нужно делать где-нибудь на континенте. О! Например, в Тегеране.

– Отличный выбор, – согласился Рузвельт. – И уже туда пригласим дядюшку Джо. Со всем уважением.

– С чрезвычайным уважением, – сказал Черчилль. – Значит, договорились. Кто позвонит в Москву?

– Я, – сказал Рузвельт. – Позвоню и сообщу, когда тебе вылетать.

– Жду, – сказал Черчилль. – До свиданья и привет Элеоноре.

– До свиданья, – попрощался Рузвельт. – И ты передавай привет Клементине.

Максим вошёл в кабинет Сталина и привычно остановился, подумав, что за последнее время чаще он бывал только у себя дома, да и то не точно.

– Входи, входи, – приглашающее махнул рукой Сталин.

Вождь сидел за рабочим столом с дымящейся трубкой в зубах, быстро просматривал бумаги. Какие-то подписывал, на какие-то ставил пометки красным карандашом и откладывал в сторону.

– Проходи, садись.

Максим прошёл к длинному столу для совещаний, сел с краю.

Сталин просмотрел ещё пару бумаг, перевернул их лицевой стороной вниз, поднялся, пересел за стол к Максиму.

– Вот скажи мне, человек из будущего, мы когда-нибудь избавимся от бумажной волокиты?

– И да, и нет, – ответил Максим.

– Как это?

Максим объяснил, что для решения бытовых вопросов граждан вполне можно будет обойтись без бумаг, заменив их в будущем, электронными документами. Это весьма облегчит жизнь и государству и самим гражданам. Но до конца от бумажных документов избавиться не удастся. Особенно в вопросах политики и государственного управления.

– Да это и не нужно, я думаю, – закончил Максим. – Бумага есть бумага. Что написано пером – не вырубишь топором.

– Ясно, – произнёс Сталин. – Как дома дела? Как жена, дети?

– Дети здоровы, слава Богу. Жена собирается на следующий год восстанавливаться на медицинский факультет. Готовится.

– Да, помню, ты говорил. Помощь нужна с документами?

– Справляемся, товарищ Сталин.

– Это хорошо. Значит, ты готов снова лететь в Северную Америку?

– В США? – уточнил Максим.

– На этот раз в Канаду, – сказал Сталин. – Мне сегодня позвонил Рузвельт. Наша победа на Курской дуге, как я и предполагал, весьма его впечатлила. Его и Черчилля. Мне кажется, они созрели, чтобы открыть Второй фронт. Собирают по этому поводу предварительную конференцию в Квебеке, просят, чтобы ты прилетел. Настоятельно просят.

– Предварительную?

– Окончательная будет, скорее всего, в Тегеране. Там уже буду присутствовать и я. Если договоритесь в Квебеке.

– Иосиф Виссарионович, я не отказываюсь, но не устану повторять. Я не дипломат.

– Когда я начинал революционную борьбу, тоже не думал, что придётся руководить самой большой в мире страной. Однако руковожу. Или ты так говоришь, чтобы заранее соломки подстелить? – Сталин остро взглянул на Максима. – На случай неудачи? Я, мол, предупреждал, что не дипломат.

Максим смутился.

– Нет, конечно, – пробормотал он. – Просто…

– Просто нужно делать то, что тебе поручает партия, правительство и советский народ в моём лице, – отрезал Сталин. – Мне лучше знать, получится у тебя или нет. Получится! Со всем остальным получается и сейчас получится. К тому же отсебятину нести не придётся. Во-первых, рядом с тобой будет наш посланник в Канаде Фёдор Гусев. Молодой, но хваткий. Из крестьян. Молотов его хоть и ругает, но доверяет, а это о многом говорит. Можешь на него положиться, подробные инструкции Гусеву даны. Сам тоже получишь чёткие инструкции. Вот их с Гусевым и держитесь.

– А если придётся импровизировать?

– Значит, импровизируй! В рамках инструкций. Запомни главное. Мы не просим. Мы предлагаем поучаствовать. Как союзники. Не захотят – всё будет наше. Вплоть до Гибралтарского пролива.

– Да ладно, Иосиф Виссарионович, – сказал Максим, втягиваясь в разговор. – Зачем нам Франция с Испанией? Как сказал бы на это господин Черчилль, не великоват ли кусок? Да и Италия… Хотя я намекал сицилийским мафиози на возможное сотрудничество в будущем.

– И как они отнеслись? – спросил Сталин.

– С интересом.

– Италия нам точно не нужна, – сказал Сталин. – К тому же, там вскоре собираются высаживаться те же американцы. Вот и пусть высаживаются, мешать не будем. Даже поможем. Через тех же твоих мафиози.

– Они не мои, – возразил Максим. – Они свои собственные.

– Какая разница, – сказал Сталин. – Главное, они сейчас на нашей стороне. Значит, нужно их использовать. Франция с Испанией – лишнее, ты прав. Обойдёмся. Но американцы с англичанами этого не знают. Так что пусть боятся. Боятся и торопятся. Чем скорее откроют Второй фронт, тем меньше погибнет советских солдат. А больше нам ничего и не надо.

– Если не считать Восточной Европы и Германии, – сказал Максим.

– В правильном направлении мыслите, товарищ Седых! – похвалил Сталин. – А говорите – не дипломат и не политик.

– Приходится учиться, – засмеялся Максим. – Слава Богу, учителя у меня хорошие.

И снова железное брюхо «личного» Ли-2 и долгий перелёт через всю страну, Берингов пролив и Аляску в Канаду.

Хорошо хоть за это время Максим озаботился придать самолёту больше комфортабельности. Салон утеплили, шумоизолировали, поставили удобные кресла, которые при необходимости раскладывались и превращались в кровать, и даже устроили небольшую кухоньку. Улучшили туалет. К экипажу по настоянию Максима прибавились две стюардессы. Летать сразу стало гораздо удобнее.

Так что с трапа самолёта в Квебеке Максим сошёл отдохнувшим и хорошо выспавшимся.

Его встречали. Внизу, у трапа, стояли две машины: роскошный «бьюик» вишнёвого цвета и четырёхдверный голубоватый «форд» прошлого года выпуска.

Возле «бьюика» курил средних лет мужчина с длинным холёным лицом, одетый в хороший костюм и с шляпой на голове.

Возле «форда» стоял в свободной позе посланник СССР в Канаде Фёдор Гусев (Максим узнал его по фото). Еще довольно молодой человек с широко расставленными внимательными серыми глазами, чуть выпяченной верхней губой и глубокими ранними залысинами.

Длиннолицый и Гусев подошли к трапу почти одновременно.

Но Гусев всё-таки чуть раньше.

– Здравствуйте, Максим Алексеевич, – скупо улыбнулся Гусев, протягивая руку. – Я – Гусев Фёдор Тарасович.

– Очень приятно! – Максим широко и обаятельно, как умел только он, улыбнулся и крепко пожал протянутую руку. – Мне говорил о вас товарищ Сталин. Будем работать вместе.

– С радостью, – сказал Гусев.

Длиннолицый представился Чарльзом Смитом, личным секретарём канадского премьер-министра Маккензи Кинга, и предложил ехать в «бьюике».

При этом всем своим видом и тоном давал понять, что лично он считает своё поручение встретить и отвезти какого-то русского явным недоразумением и потерей драгоценного времени.

– Спасибо, – с хорошо рассчитанным холодком поблагодарил Максим. – Но я поеду с товарищем Гусевым. Если вы не возражаете, конечно. А вы нам покажете дорогу, хорошо?

И снова широко и обаятельно улыбнулся.

– Как скажете, – чуть ли не сквозь зубы процедил Чарльз Смит, бросил недокуренную сигарету на бетон, загасил её подошвой и, прямой, как палка, направился к машине.

Гусев усмехнулся и сказал негромко:

– Сбили спесь с господина секретаря. Один-ноль в нашу пользу. Поехали, Максим Алексеевич.

– Можно просто Максим и на «ты». Поехали.

– Тогда я – Фёдор.

Машину Гусев вёл сам. Пока ехали, постарался коротко ввести Максима в курс дела, но тот его остановил:

– Фёдор, смотри. Почти всё, что ты хочешь мне сказать о предстоящих переговорах, я знаю. И знаю очень хорошо. Я ещё в июле летал в Вашингтон и имел там предварительный и приватный разговор с Рузвельтом и Черчиллем. Ты в курсе?

– В курсе? – не понял посланник. – В каком курсе?

– Извини. В смысле, ты знаешь об этом?

– Да, мне сообщили, – кивнул Гусев. – Правда, без подробностей.

– Подробности, если хочешь, могу тебе рассказать, но как-нибудь позже. А если коротко, то я сделал им предложение, от которого невозможно отказаться.

– Понимаю, – снова кивнул Гусев. – Я слышал о том, кто ты на самом деле. До сих пор трудно в это поверить, но меня учили, что с фактами не спорят. Вот это твоё ' в курсе'… У нас так не говорят.

– Правильно учили, – сказал Максим. – Я действительно из будущего, но иногда об этом забываю, тогда разные словечки и выражения и выскакивают.

– Обалдеть. Слушай, извини, не могу удержаться от вопроса. Какая-то машина времени, как у Герберта Уэллса?

– И да и нет. Прототип межзвёздного космического корабля. Я его испытывал. Перенос во времени и пространстве – неучтённый эффект.

– Ничего себе… – посланник СССР в Канаде явно был потрасён до глубины души. – Так что, этот корабль теперь у нас? Ох, прости, это же государственная тайна, я не могу спрашивать…

– Расслабься, корабля нет, – сказал Максим. – Пришлось взорвать.

Гусев помолчал, осмысливая ответ. Потом осторожно спросил:

– Надеюсь, с пользой взорвал?

– Полк немецкой пехоты, – ответил Максим.

– Маловато, – вздохнул Гусев. – Но что есть, то есть. Главное, ты сам жив остался… Погоди, если ты из будущего, то получается знаешь о наших предстоящих победах. И не только о них! Это сильный козырь в переговорах.

– Есть ещё сильнее, – сказал Максим. – Но о нём тебе пока знать не нужно. Что касается наших предстоящих и нынешних побед, то я не просто о них знал. Я их тщательно подготовил. То есть, не я один, конечно, но тем не менее.

– Даже так?

– Даже так. Хотя понимаю, что хвастаться нехорошо.

– Но с фактами не спорят, да? – улыбнулся Гусев, и Максим снова отметил, насколько скупая у него улыбка. Словно этот человек точно знал, что запас улыбок у него ограничен и тратил их с большой бережливостью.

– Да, – подтвердил он.

– Тогда, о чём бы ты хотел узнать? – спросил Гусев. – Кстати, насчёт твоего сильного козыря. Ты, конечно, извини, но, думаю, это секрет Полишинеля.

– Вот как, – сказал Максим.

– Ага, – уже откровенно ухмыльнулся Гусев. – Всем известно, что президент США господин Рузвельт неизлечимо болен и не поднимается из инвалидной коляски. Полиомиелит. А тут вдруг начал ходить своими ногами, как будто ничего не было! Прямо как наш Илья Муромец, который тридцать три года на печи пролежал, а потом калики перехожие сделали его ходячим. Но Илья Муромец – это сказка, а здесь всё по-настоящему. И случилось это как раз после вашей июльской встречи. Опять же, говорят, и товарищ Сталин вроде как помолодел и стал гораздо энергичнее. Да и об Уинстоне Черчилле ходят похожие слухи. Нетрудно сложить два и два. Какое-то чудо-средство из будущего, а, Максим? Обещаю, что никому не скажу. Хотя все и так знают.