Текст книги "По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава шестая

Максим поднял к глазам бинокль.

Луг с тропинкой слегка понижался в сторону Чёрной речки и на другом берегу он разглядел группу немецких военных. Среди них выделялся среднего роста пленный в потёртой советской шинели без знаков различия, заросший чёрной недельной щетиной.

Яков Сталин, Максим узнал его по фото.

Или человек, похожий на сына Сталина как брат-близнец.

Справа от него, почти вплотную, стоял человек в форме группенфюрера СС и с биноклем у глаз.

Мюллер.

Тут же виднелся и немецкий радист с рацией.

Максим протянул руку назад:

– Тангету!

Радист передал ему тангету.

– Это Максим Седых. Группенфюрера мне. Приём.

Он увидел какМюллер убрал бинокль, взял тангету.

– Мюллер на связи. Приём.

– Разговор записывается, Генрих? Приём.

– А ты как думаешь? Конечно. Приём.

Не помню, чтобы мы переходили на «ты», подумал Максим. Но пусть будет так. Наверное Мюллер считает, что таким образом сделает наши переговоры более доверительными.

– Значит, почистишь запись, не мне тебя учить, – ответил Максим, тоже переходя на «ты». – Cлушай внимательно. Если это не Яков Сталин, всё наше дальнейшее возможное сотрудничество безоговорочно отменяется. То же самое, если где-то есть третий снайпер, и он выстрелит. Я успею увернуться от пули, можешь мне поверить, но самим фактом выстрела ты подпишешь себе приговор. Приём.

– Я не люблю угроз, Макс. Приём.

– Это не угроза. Это предложение. Умный поймёт. А ты умный, я знаю. Приём.

– Яков Джугашвили настоящий. Третьего снайпера нет. Я рискую карьерой, но его нет. Даю слово. Приём.

– Тогда мы выдвигаемся.

Максим дал знак Судоплатову. Тот – конвойным. Эван фон Клейст и Фридрих Зикст двинулись вперёд по тропинке.

Навстречу им в окружении конвойных пошёл Яков Джугашвили.

Они встретились на мосту.

Яков прошёл дальше, тут же был окружён своими и уведён.

То же самое произошло с Клейстом и Зикстом.

Группа советских солдат с Яковом посередине приближалась.

Максим, Судоплатов и Ян не уходили с опушки, дожидаясь их.

Максим снова поднял бинокль к глазам. Увидел Мюллера, который точно так же стоял за мостом с биноклем у глаз. Рядом – группа военных.

Максим поднял руку.

Мюллер поднял руку в ответ.

Вижу, мол.

Казалось бы, всё в порядке, но что-то не давало Максиму покоя.

Неужто группенфюрер СС так просто отступился?

Даже не так. Он-то, может быть, и сдержал слово. Но нет ли кого-то, кто подстраховывает Мюллера? Негласно. Тот же Вильгельм Крихбаум. Он вполне мог получить тайное распоряжение от Гиммлера на «подстраховку». Не тот человек Гиммлер, чтобы не подстраховаться в столь важном деле…

– Вижу третьего снайпера, – доложил КИР. – Расстояние – восемьсот тридцать четыре метра.

– Картинку мне, – сказал Максим.

Перед глазами возникло изображение, переданное микродроном-разведчиком.

Снайпер, похожий на клубок веток и листьев, с обмотанным какими-то мохнатыми зелёными тряпками «маузером». Засел почти на самой верхушке мощной раскидистой липы.

А, чёрт, как чувствовал.

– Ваня, – позвал Максим, делая вид, что продолжает смотреть в бинокль.

– Здесь, – негромко ответил с дерева якут.

– Восемьсот тридцать четыре метра от нас на час дня. Раскидистая старая липа. Почти на самой вершине.

Секунда, другая.

Солдаты и Яков были уже совсем близко.

– Вижу гада, – сообщил Николаев.

– Как только я скомандую «ложись», сними его.

– Есть.

Шесть метров до Якова.

– Товарищи, – радостно улыбнулся Джугашвили, приближаясь. – Товарищи, как я рад…

– Максимальное увеличение, – скомандовал Максим КИРу.

На картинке перед его глазами немецкий снайпер уже почти выбрал свободный ход спускового крючка.

– Ложись! – заорал Максим и рванул к Якову, на ходу переходя в сверхрежим.

Немецкий снайпер выстрелил.

Павел Судоплатов и Ян Кос упали, как подкошенные.

Максим проскочил мимо солдат охраны, как мимо стоячих, и одним движением свалил Якова Джугашвили на землю.

Свистнула над головой немецкая пуля и с глухим звуком вошла в ствол дерева.

Откуда-то сверхущёлкнул выстрел – это сделал ответный ход снайпер-якут Иван Николаев.

Остроконечная пуля, выпущенная из винтовки Мосина, преодолела восемьсот тридцать четыре метра меньше, чем за секунду и вошла точно в лоб немецкому снайперу.

Немец, похожий на проросший ветками и листьями мешок, ломая ветви, полетел на землю.

– Отличный выстрел, Ваня! – Максим подхватил Якова и потащил его под защиту деревьев.

Четвёртого снайпера не было.

По дороге подхватил тангету.

– Генрих, мы жедоговаривались. Приём.

– Клянусь, это не я, – ответил Мюллер. – Буду разбираться. Приём.

– Ага. И все виновные будут наказаны? Приём.

Мюллер молчал.

– Вот то-то. Ладно, теперь ты знаешь, что эта выходка дорого вам обойдётся. Очень дорого. Пока, Генрих. Я бы посоветовал тебе себя беречь, но не думаю, что это поможет. Ни тебе, ни всем остальным.

– Подожди, Макс…

Максим оборвал связь и скомандовал радисту:

– Уходим.

Через двадцать минут Яков Джугашвили – в блиндаже Алфёрова и относительной безопасности.

– До сих пор не верю, – Яков слегка растерянно улыбался, держа двумя руками алюминиевую кружку со сладким горячим чаем и прихлёбывая из неё. – Как вам это удалось?

– Ну как, – улыбнулся Судоплатов. – Всего лишь обменяли одного старшего лейтенанта Красной Армии на двух немецких генералов. Как по мне, обмен в нашу пользу. Даже, несмотря на провокацию со стороны немцев.

– Фашистам нет веры, – сказал Яков. – Ни в чём. Убедился в этом за время плена.

– Ваш отец очень переживал за вас, – сказал Максим. – Надо позвонить в Москву и сообщить, что всё хорошо. Товарищ Алфёров, мы можем от вас это сделать?

– Ваня, – обратился Алфёров к телефонисту. – Сообрази нам связь с Москвой.

– Сделаем, товарищ генерал! – бодро ответил телефонист Ваня и закрутил ручку аппарата.

Через пять минут на другом конце провода сняли нужную трубку.

– Поскрёбышев у аппарата, – услышал Максим.

– Александр Николаевич, это Седых. Звоню с Волховского фронта. Дайте мне товарища Сталина.

Щелчок.

– Сталин слушает. Максим?

– Я, товарищ Сталин. Передаю трубку вашему сыну.

Он протянул трубку Якову.

– Поговорите с отцом.

Яков взял трубку, поднёс к уху.

– Папа? – произнёс он по-грузински. – Это я, Яков. Как ты, папа? Со мной всё хорошо, я у своих…

Максим сделал знак, и все, включая телефониста и сержанта-ординарца, вышли из блиндажа.

Молча покурили.

А когда вернулись, Яков Джугашвили почти закончил разговор. Сидел за столом с телефонной трубкой в руке, улыбался, и его глаза блестели от слёз.

– Вас, – сказал он, протягивая трубку Максиму. – Папа просит вас к телефону.

Максим взял трубку:

– Слушаю вас, товарищ Сталин.

– Спасибо тебе, дорогой, – в голосе Сталина слышалось искреннее тёплое чувство. – Большоеспасибо. Диди мадлоба, как говорят у нас в Грузии. Я этого никогда не забуду.

– Это был мой долг, Иосиф Виссарионович.

– Хорошо, – весело согласился Сталин. – Потом разберёмся, кто кому должен. А пока, как можно быстрее, возвращайся в Москву. Ты мне нужен.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– До свиданья.

– До свиданья, Иосиф Виссарионович, – сказал Максим и положил трубку.

Синявинская операция на этот раз началась на полтора месяца раньше.

Седьмого июля тысяча девятьсот сорок второго года, после продолжительной артподготовки и бомбового удара части 55-й армии Ленинградского фронта атаковали позиции 5-й горнострелковой, 121-й стрелковой и 4-й полицейской моторизованной дивизии СС в направлении посёлков Ивановское и Усть-Тосно.

Одновременно в направлении Синявино перешли в наступление войска Волховского фронта.

На следующий день, восьмого июля, силами 70-й и 86-й советских стрелковых дивизий был нанесён удар по немецким позициям в районе Московской Дубровки.

Пятнадцатого июля 6-й и 4-й стрелковые гвардейские корпуса, а также свежие части 2-й ударной армии, сохранённые благодаря своевременному устранению от командования генерала Андрея Власова и командующего Ленинградским фронтом генерал-полковника Михаила Хозина, вышли к Синявино и взяли его.

Ещё через четыре дня, девятнадцатого июля, передовые соединения 24-й гвардейской стрелковой дивизии в составе 6-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майора Алфёрова окончательно прорвали остатки обороны противника в районе Московской Дубровки и соединились с частями 86-й и 70-й стрелковых дивизий. Блокада Ленинграда была прорвана.

На семь месяцев раньше, чем это произошло в прежней реальности Максима.

Количество сохранённых жизней советских людей посчитать точно было невозможно. КИР оценивал их примерно в полмиллиона. Максим склонен был с ним согласиться.

Максим вернулся в Москву шестого июля вечером и целых двое суток наслаждался отдыхом и общением с семьёй.

Он ночевал, завтракал, обедал и ужинал дома.

Разговаривал с женой, и они занимались любовью в любой удобный и даже не слишком удобный момент.

Никогда Максим не думал, что можно так скучать по семье. По жене и детям. Нет, конечно, он до сих пор скучал по навсегда оставленным родителям и друзьям – там, в будущем.

Но это не шло ни в какое сравнение с тем чувством, которое он испытывал сейчас, когданадолго (а это случалось довольно часто) расставался с семьёй.

В самолёте, когда возвращались в Москву с Волховского фронта, Максим поделился этими мыслями с Яном Косом. Храбрый, умный и никогда не унывающий поляк давно стал ему не просто боевым товарищем, а другом.

Таким же верным и настоящим, как Анатолий Михеев и Павел Судоплатов.

Ещё бы не стать, сколько всего они вместе прошли и испытали!

Он надеялся, что и Ян испытывает к нему похожие чувства.

– Эх, – вздохнул Кос, выслушав откровения Максима. – А я вот до сих пор холост. Боюсь, таким уж и останусь.

– Брось, – сказал Максим. – Какие твои годы? Всё впереди.

– Мне уже двадцать семь, – снова вздохнул Ян.

– В древней Спарте мужчина считался совершеннолетним только в тридцать, – сообщил Максим. – Так что тебе, как настоящему спартанцу, ещё целых три года до совершеннолетия.

– Нет, – засмеялся Кос. – Какой там спартанец. Тогда уже афинянин. Верный последователь Эпикура.

– Вот таким и оставайся, – хлопнул его по плечу Максим. – А семья… Встретишь ещё ту, единственную. Уверен в этом.

– Раз ты так говоришь, я спокоен, – сказал поляк, откидывая голову и закрывая глаза. – Удобная это штука.

– Какая? – не понял Максим.

– Иметь в друзьях человека, который знает будущее, – ответил Ян и уснул. Как и всякий солдат, он умел засыпать в любое время. Лишь бы оно, это время, было.

Теперь время было у Максима. Двое суток – это роскошный подарок, и он насладился каждой его минутой.

Сталин вызвал его к себе на третий день утром, сразу после завтрака.

Через пятнадцать минут Максим входил в кабинет вождя.

Сталин, это было сразу видно, находился в бодром настроении и выглядел очень хорошо.

Работают, наноботы, подумал Максим. Работают.

– Работают твои эти наноботы, как ты их называешь, – словно прочитал мысли Максима, сказал Сталин и крепко пожал Максиму руку. – Прекрасно себя чувствую, с тех пор, как ты их в меня запустил. Просто чудеса. А главное, ясность мысли появилась, которой давно не было. Приходилось себя заставлять. А тут она сама вернулась! – Сталин засмеялся. – Садись.

– Это сон, – сказал Максим, привычно присаживаясь к столу для совещаний. – Начали высыпаться, сразу ясность мысли появилась.

– Но я сплю столько же. Может быть, даже меньше.

– Качество сна изменилось, – объяснил Максим.

– Да, – кивнул Сталин. – Тоже так думаю. Я чего тебя позвал… Во-первых, ещё раз спасибо за Якова. Вернул мне сына.

– Как говорят у нас в будущем, обращайтесь, Иосиф Виссарионович, – улыбнулся Максим.

– Обращаться, значит? – хитро улыбнулся Сталин. – Смотри, я тебя за язык не тянул, как говорят у нас, в настоящем. Обращаюсь. Не пора ли тебе, Максим Алексеевич, лететь в Соединённые Штаты? Как думаешь?

– С учётом наших побед на юге и прорыва блокады Ленинграда, пора, – тут же ответил Максим. – Я помню наш разговор о Рузвельте. У нас теперь все козыри.

– Вот и я так думаю, – сказал Сталин. – Поэтому собирайся и завтра лети. Самолёт твой в порядке?

– Он уже мой?

– Тебе нужен? Подарю, – усмехнулся Сталин.

– Не-не-не, – отказался Максим. – Возни с ним. Пусть будет как будет.

– Правильное решение, – кивнул Сталин. – Вот на нём и лети. Американцы уважают такие вещи.

– Понял, товарищ Сталин. Какие-то особые пожелания?

– Пожелание одно. Пусть открывает Второй фронт, как можно скорее. Желательно уже в этом году.

Личный самолёт Максима поднялся в воздух следующим утром, девятого июля, с аэродрома Чкаловский. Маршрут был тем же, каким Максим, Людмила и дети совсем недавно летели из Соединённых Штатов. Только теперь в обратную сторону.

Погода на всём протяжении пути стояла лётная. Правда, над Аляской попали в грозу, но Ли-2, ведомый опытным экипажем, выдержал, и уже утром двенадцатого июля Максим сходил по трапу на лётное поле аэродрома Колледж-Парк.

Внизу его ждали две машины: роскошный правительственный Lincoln K выпуска 1939 года и Packard Clipper. Обе чёрные.

Возле линкольна стояли двое мужчин.

Максим сразу же узнал обоих.

Госсекретарь США Корделл Халл и чрезвычайный и полномочный посол Максим Максимович Литвинов.

Сбоку линкольна и позади него маячила пара охранников.

С обаятельной улыбкой Максим спустился по трапу, и пожал руки Халлу и Литвинову.

– Как долетели? – осведомился госсекретарь.

– Благодарю вас, отлично. Правда над Аляской попали в небольшую грозу, но всё обошлось.

– Вот как, – сказал Халл совершенно серьёзно. – Непорядок. Придётся разобраться с метеорологической службой.

– Не надо, – попросил Максим. – Они не виноваты. Случаются, знаете ли, такие внезапные грозы, которые невозможно предугадать. Эта была из таких.

– Что ж, – сказал Халл. – Вы есть хотите?

– Благодарю вас, сыт, – ответил Максим, который в самолёте, как только проснулся, употребил из пластиковой тубы половину суточной дозы «Универсальной пищи №1» и запил её чашкой крепкого кофе из термоса.

– Тогда поехали, – сказал госсекретарь. – Нас ждут.

– Поехали, – ответил Максим. – Да, надеюсь, о моём экипаже позаботятся?

– Конечно, – ответил Халл. – Их ждёт гостиница и трёхразовое питание. Ваш самолёт тоже обслужим, как полагается.

– Окей, – сказал Максим и направился к машине Литвинова.

Они тронулись и выехали с территории аэропорта. Линкольн госсекретаря, набирая скорость, помчался по шоссе. Паккард Литвинова не отставал.

– Куда мы сейчас, Максим Максимович? – спросил Максим. Он свободно развалился на широком заднем сиденье. Литвинов сидел впереди, рядом с шофёром.

– В Шангри-Ла, – ответил Литвинов. – Знаете, что это?

– Конечно, – ответил Максим, быстро получив информацию от КИРа. – Вымышленная страна, расположенная в Гималаях. Описана в 1933 году в романе писателя-фантаста Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Как я понимаю, на машинах до неё недобраться.

Литвинов засмеялся.

– Ответ верный и неверный, – сказал он. – В данном случае Шангри-Ла – это загородная резиденция президента США. Собственно, сам Рузвельт эту резиденцию основал и так назвал. За пару часов доедем. Это на севере, в сотне километров от Вашингтона.

– А! – воскликнул Максим. – Так это Кэмп-Дэвид. Так бы сразу и сказали. Известное место.

– Какой ещё Кэмп-Дэвид? – не понял Литвинов.

– Расслабьтесь, Максим Максимович, – весело сказал Максим. – Кэмп-Дэвидом резиденцию назовут только лет через десять. Да и то неизвестно. Может быть, так и останется Шангри-Ла [1]

– Всё время забываю, откуда вы, – пробормотал Литвинов.

– Не страшно, Максим Максимович. Расскажите лучше, как у нас сейчас обстоят дела здесь, в США. Чем подробнее, тем лучше.

Два часа пролетели незаметно. За это время Максим получил от Литвинова подробнейшую информацию. Поставки по ленд-лизу худо-бедно продолжались. Но что касается Второго фронта, то перспективы здесь были по-прежнему туманны. Как лежащая за туманами волшебная страна Шангри-Ла.

– Ничего, – сказал Максим, когда они уже практически приехали. – Туман рассеем, горизонт приблизим. Всё будет хорошо, Максим Максимович. Вот увидите.

[1] Название Кэмп-Дэвид дал президент Дуайт Эйзенхауэр в честь своего внука.

Глава седьмая

Максим уже знал, что изначально в этом месте размещался летний лагерь для сотрудников правительства. Любимые американцами каркасные одноэтажные домики без отопления. Бассейн. Парочка теннисных кортов. Спортивная площадка. Парковки. Цветники и деревья. Чистый горный воздух. Вот и вся загородная резиденция.

Правда, следует отдать должное, охрана здесь была серьёзная. Колючая проволока под током поверх высокого бетонного забора. Контрольно-следовая полоса. Патрули. Тщательная проверка документов.

Наконец, въехали. Шины прошуршали по безупречному асфальту, и вскоре машины остановились у длинного деревянного одноэтажного дома.

Максим вышел из салона, огляделся и увидел Франклина Делано Рузвельта.

Президент Соединённых Штатов Америки сидел в инвалидном кресле на террасе и курил сигару.

Рядом в обычном плетёном кресле устроилась его жена Элеонора.

А с другой стороны, тоже в плетёном кресле, с сигарой в одной руке и бокалом коньяка в другой, развалился человек, которого Максим узнал сразу.

Уинстон Черчилль, премьер-министр Великобритании. Собственной персоной.

Это было неожиданно.

Настолько неожиданно, что Максим даже приостановился, обдумывая ситуацию.

Они с Иосифом Виссарионовичем рассчитывали на личный разговор Максима и Рузвельта. Без свидетелей.

Однако Уинстон Черчилль был не тем человеком, которого просто так можно попросить выйти из комнаты.

А и не нужно просить, подумал Максим. Пусть остаётся. Так даже лучше. Одним махом всех убивахом. В смысле, уговоряхом. Или как там будет на древнерусском… А, усетворяхом [1]. Наверное. Лень к КИРу обращаться. Но каков лис! Ай да Черчилль, ай да сукин сын. Почуял и прилетел. Или это Рузвельт его пригласил? Неофициально, так сказать. В таком случае, два лиса. Два старых хитрых лиса. Сожрут и не подавятся. Впрочем, нет, подавятся. То, что я им скажу, они будут долго переваривать. Да как бы не стошнило, хе-хе.

Максим покосился на Литвинова. Судя по слегка ошарашенному виду, товарищ чрезвычайный посол тоже не ожидал подобного поворота событий.

Увидев Максима, Рузвельт улыбнулся и помахал рукой.

Черчилль приветственно приподнял бокал.

Максим, тоже улыбаясь, помахал в ответ.

Они поднялись по каменным ступенькам к дому, вышли на террасу. Поздоровались.

– Рад вас видеть, господа! – поприветствовал их Рузвельт. – Извините, что не употребляю слово «товарищ», как принято у вас. Меня и так некоторые считают чуть ли не пособником коммунистов, который мечтает отменить частную инициативу и заменить её на управляемую и тщательно планируемую экономику.

– А это не так? – улыбнулся Максим.

– Разумеется, нет. Я хоть и демократ, но не до такой же степени! Индивидуализм и свобода предпринимательства в нашей крови и попытаться всучить людям вместо них ваш коллективизм – безумие.

– Однако здоровый и освежающий глоток коллективизма и плановой экономики не помешает, верно? – охотно вступил в дискуссию Максим. – Особенно сейчас, во время войны. Да и раньше… Как думаете, случилась бы Великая Депрессия, если бы вы уделяли больше внимания управляемой экономике?

– Возможно, возможно, – сказал президент. – Между нами, я тоже так думаю. Но некоторых наших политиков и конгрессменов, особенно из числа республиканцев, не прошибёшь никакими фактами. При одном слове «коллективизм» они готовы схватиться за кольт у бедра. И ведь хватаются! Однако извините, я вас не представил. Это никуда не годится, что ж я за хозяин такой. Уинстон, – обратился он к Черчиллю. – Позволь тебе представить нашего юного русского друга Николая Свята. Я тебе о нём рассказывал. С господином Литвиновым ты знаком. Николай – это премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль.

– Рад познакомиться, – чуть поклонился Максим.

– Взаимно, – кивнул Черчилль. – Так это вы тот самый молодой человек, который вместе с Хемингуэем чуть не захватил немецкую субмарину неподалёку от Кубы?

– Да, это я, – ответил Максим. – Хотя выражение «едва не захватил» я бы всё-таки не использовал. Мы с Эрнестом вступили с ней в бой, скажем так. Даже удалось подстрелить парочку немцев. Однако лодка ушла.

– Браво, браво, – Черчилль поставил бокал на столик рядом, сунул сигару в зубы и поаплодировал. – Замечательная история.

– У меня таких много, – пообещал Максим, ловя внимательный взгляд Черчилля.

– А что это мы тут стоим? – спохватился Рузвельт. – Прошу в дом.

Расселись вокруг стола в гостиной. Слуги принесли чай, кофе, печенье и коньяк для Черчилля, который так и не расстался со своим бокалом.

Максим обратил внимание на непритязательную деревенскую обстановку и отсутствие камина. Действительно, летняя резиденция, подумал. Зимой тут не прожить.

– Итак? – осведомился Рузвельт, отпив чаю. – Как я понял, случилось что-то весьма срочное и интригующее. Иначе мне трудно объяснить ваше появление здесь в мой законный уик-энд.

Точно, подумал Максим, сегодня же воскресенье. Для американцев уик-энд – это святое.

– Да, господин президент, – сказал он. – Именно срочное и интригующее. Я бы ещё добавил – весьма радостное и, главное, перспективное.

– Излагайте, – потребовал Рузвельт. – Хорошие новости в наше время большая редкость и получать их лучше сразу, пока они не превратились уже не в такие хорошие.

– Во-первых, вот письмо от товарища Сталина, – сказал Максим, передавая Рузвельту конверт. – Он просил отдать вам лично в руки и добавил, чтобы вы его прочитали тотчас по получении.

– Вот как! – приподнял брови Рузвельт. – Всё интереснее и интереснее. Что ж, посмотрим, что пишет нам дядюшка Джо [2]

Рузвельт распечатал конверт, вытащил письмо и быстро пробежал глазами. Затем ещё раз, уже медленнее.

– Что ж, – сказал он. – Здесь сказано, что наш с вами разговор должен быть конфиденциальным. Без свидетелей. Однако…

– Уверен, что сэр Уинстон Черчилль может остаться, – вставил Максим. – Ему тоже следует знать, что я сообщу.

– Благодарю вас, – с плохо замаскированной иронией сказал Черчилль.

– В таком случае… Элеонора, Корделл, вы не могли бы провести экскурсию по Шангри-Ла для господина Литвинова? – обратился к жене и госсекретарю Рузвельт. – А мы пока побеседуем.

– С удовольствием, – жена Рузвельта легко поднялась с кресла. – Господин Литвинов?

– Буду счастлив, – дипломатично улыбнулся Литвинов, поднялся, пропустил Элеонору Рузвельт вперёд, и они оба вышли из комнаты. Вслед за ними вышел Кордел Халл.

– Мы вас слушаем, Николай, – сказал Рузвельт, когда дверь за ними закрылась.

– Начнём с того, что я не Николай Свят. Настоящий Николай Свят, лётчик-истребитель, умер на моих руках, и я взял его имя. Меня же зовут Максим Седых, я прибыл сюда из две тысячи девяносто пятого года. Случилось это тринадцатого августа прошлого года.

– Так вы путешественник во времени? – с теперь уже нескрываемой иронией осведомился Черчилль. – Как у Герберта Уэллса в его романе «Машина времени»?

– Невольный, – сказал Максим. – И на роман Герберта Уэллса моя история совершенно не похожа. Наверное, потому, что книга Уэллса – это фантастика, а моя история реальна. Я космонавт, испытывал первый в истории нуль-звездолёт за орбитой Юпитера. Нуль-звездолёт – это космический корабль, способный практически мгновенно преодолевать громадные расстояния в миллионы и миллионы километров, – пояснил он.

– Я так и думал, – сказал Черчилль, сделал хороший глоток коньяка и раскурил сигару. – Продолжайте, молодой человек. Пусть это не Уэллс, но история в самый раз для уик-энда. Следует это признать.

– Уинстон, дядюшка Джо в своём письме предупреждает, что всё, сказанное этим молодым человеком, чистая правда, – негромко сказал Рузвельт. – Относись к этому как хочешь.

– Хм. Дядюшка Джо сошёл с ума? Не верю. Это какой-то хитрый русский ход. И где сейчас ваш космический корабль, молодой человек? – обратился он к Максиму.

– Пришлось взорвать, – сказал Максим. – Иначе партизанский отряд, в котором я воевал, погиб бы до последнего человека.

– Очень удобно, – сказал Черчилль.

– Господин премьер-министр, – обаятельно улыбнулся Максим. – Я не настаиваю, вы можете присоединиться к товарищу Литвинову. А мы с господином Рузвельтом побеседуем вдвоём.

– Ну уж нет! – фыркнул Черчилль. – Ни за что не пропущу такой спектакль. Рассказывайте.

И Максим рассказал.

О своём боевом пути лётчика-истребителя, а затем разведчика-диверсанта.

О замке Вартбург, где он встречался с самим Гиммлером, и откуда ему удалось бежать вместе со своей будущей женой.

О знании будущего, благодаря которому Советский Союз этим летом нанёс несколько крупных поражений нацистской Германии, прорвал блокаду Ленинграда, и теперь Красная армия перешла в наступление по всему фронту.

– Доказательства, – закончил он. – Я понимаю, что вам нужны доказательства, а не просто слова. Что ж, можете посмотреть, например, на это, – он достал из принесённого с собой портфеля защитную углеритовую рубашку – копию той, которая была на нём. Положил на стол.

– Что это? – спросил Рузвельт.

– Защитная рубашка. Или, другими словами, бронежилет. Защищает от ударов ножа или штыка, осколков, а также пистолетной, винтовочной и пулемётной пули.

– Ого, – сказал Черчилль.

Рузвельт взял в руки рубашку, взвесил.

– Лёгкая, – сказал с удивлением.

– Она сделана из поляризованного углерита, – пояснил Максим. – Материала, который появится только в середине двадцать первого века. Однако у Советского Союза, как видите, он есть уже сейчас. И не только он.

– Ага, – быстро сообразил Черчилль. – Вы намекаете, что Россия, благодаря вам, очень скоро обгонит весь остальной мир в научно-техническом развитии?

– Совершенно верно, – сказал Максим. – На самом деле уже обогнала, только мы не кричим об этом на всех углах.

– Не верю, – фыркнул Черчилль. – Это какой-то блеф.

– Нет ничего проще, – сказал Максим. – Сейчас я заберу у вас сигару и коньяк, а вы даже не поймёте, как это произошло.

– Валяйте, – ухмыльнулся Черчилль. – С учётом того, что я нахожусь на другой стороне стола…

Максим перешёл в сверхрежим, обогнул стол, вынул из зубов премьер-министра Великобритании сигару, а из пальцев бокал с коньяком.

Вернулся на место.

Сунул сигару в зубы, держа бокал в правой руке.

Закинул ногу за ногу и вышел из сверхрежима.

Премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль был похож на обманутого бульдожку.

Президент Соединённых Штатов Франклин Делано Рузвельт сохранял невозмутимый вид. Только глаза слегка расширились, выдавая изумление.

– Но… но… как? – выдавил из себя Черчилль. – Я действительно ничего не заметил. Вы просто исчезли, а потом… Фрэнк, ты видел?

– Я видел то же самое, что и ты, – ответил Рузвельт. – То есть, ничего. Наш молодой друг исчез, а затем снова появился на том же месте. Но уже с твоей сигарой и коньяком.

– Прошу, – Максим передал Черчиллю сигару и бокал. – Это не фокус и не обман зрения. Просто, когда нужно, я умею двигаться гораздо быстрее, чем обычный человек.

– Даже тренированный спортсмен? – спросил Рузвельт.

– Даже.

– И что, там, у вас, в будущем, все такие?

– Не все. Но большинство советских людей, в особенности молодых, так умеют. Этому учат специально. И не только этому.

– Только советских? – осведомился Черчилль.

– Ну почему же, это не секретная методика, и кое-кто на Западе тоже ей владеет. Но не массово.

– Почему? – спросил Рузвельт.

– Менталитет, – пояснил Максим. – Для советского человека главное – многостороннее развитие личности и процветание социалистической Родины. Для западного человека, уж извините, главное – деньги и то, что за них можно купить.

– Вот только не надо нам рассказывать, что коммунизм в будущем победит, – пробурчал Черчилль. – Не поверю.

– Я и не рассказываю, – пожал плечами Максим. – Я вообще прибыл сюда не для этого.

– А для чего? – Рузвельт, который до этого мял в руках защитную рубашку, поднял глаза на Максима.

Взгляд президента США был ясный, уверенный.

– Чтобы предложить вам, господин президент, исцеление от вашего недуга, – сказал Максим. – Вы снова встанете на ноги, почувствуете себя молодым и здоровым и проживёте ещё долго.

– А в ином случае?

– В ином случае вы умрёте от кровоизлияния в мозг двенадцатого апреля 1945 года. Как раз в День космонавтики.

– Почему космонавтики? – ошеломлённо спросил Рузвельт.

– Потому что первый человек, который полетел в космос в моей реальности – советский военный лётчик Юрий Алексеевич Гагарин. И случилось это двенадцатого апреля 1961 года.

– Через шестнадцать лет после моей смерти, – пробормотал Рузвельт.

– Не будет никакой смерти, – успокоил его Максим. – Я же сказал, что прибыл сюда, чтобы излечить вас.

– Одну минуту, – подал голос Черчилль. – Вы сказали «в моей реальности». То есть, сейчас мы в другой реальности?

– Разумеется, – подтвердил Максим. – Моё появление в прошлом оказало столь сильное воздействие, что возникла новая реальность. Или можно сказать, что реальности разделились, как делятся клетки… Но это долгий разговор.

– А когда умру я? – спросил Черчилль.

– Вы уверены, что хотите это знать?

– Да, – подтвердил премьер-министр Великобритании. – Уверен.

– Сейчас вам шестьдесят восемь лет и, несмотря на вредные привычки, вы относительно здоровый человек, – сказал Максим. – Благодарите за это своих родителей и предков. Хорошая генетика. В моей реальности вы проживёте ещё двадцать три года и умрёте в 1965 году.

– Девяносто один год, – быстро посчитал Черчилль и пыхнул сигарой. – Неплохо. Но, не скрою, хотелось бы подольше.

– От вас зависит, – улыбнулся Максим. – У меня большие полномочия и свобода действий. Но вернёмся к господину Рузвельту. Он первый в очереди.

– Согласен, – сказал Черчилль и сделал глоток коньяка.

– Каким образом вы собираетесь меня исцелить? – спросил Рузвельт.

Максим рассказал о медицинских наноботах, которые, будучи введены в кровь человека, начинают творить настоящие чудеса.

– Как я понимаю, товарищ Сталин уже живёт с этими вашими наноботами? – осведомился Рузвельт.

– Правильно понимаете, – весело ответил Максим. – Можете ему позвонить и спросить о результатах.

– Не нужно, – сказал Рузвельт. – Я вам верю. Только один вопрос. Что взамен?

– Кажется, я догадываюсь, – сказал Черчилль. – Вам нужен Второй фронт и как можно скорее.

– И снова в точку, – сказал Максим. – Но не только это.

– А что ещё? – спросил Рузвельт.

– Отказ от антисоветской политики и вражды с Советским Союзом в будущем, после нашей победы. Сразу должен сказать, что это самый лёгкий пункт договора.

– Потому что после войны Россия настолько вырвется вперёд в научно-техническом и, соответственно, развитии, что нам её уже не догнать? – догадался Черчилль.