Текст книги "По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Вся 17-я немецкая армия и часть 1-й танковой (всего восемнадцать дивизий) попадут в так называемый Таганрогский котёл, будут прижаты к морю, частично уничтожены и пленены.

Включая командующего 17-й армией генерал-полковника Рихарда Руоффа, его начальника штаба генерал-майора Фридриха Зикста и командующего 1-й танковой армией генерал-полковника Эвальда фон Клейста. А также других командующих корпусами и дивизиями.

Попытка эвакуации морем провалится.

Попытка эвакуации Руоффа, Клейста, Зикста и нескольких других немецких генералов по воздуху тоже провалится.

Равно как и попытка танкового прорыва к окружённым дивизиям.

Собственно, в какой-то мере повторится история, происшедшая с 6-й немецкой армией Паулюса в прежней реальности Максима.

Только поражение немцев на этот раз было более масштабным, кровавым и неожиданным.

Плюс ко всему случилось оно практически сразу же после фактического поражения немцев под Воронежем, что добавило пессимизма верховному немецкому командованию и напрочь лишило большую часть солдат вермахта прежнего высокого боевого духа.

Не говоря уже о том, что планы Гитлера прорваться к кавказской нефти провалились полностью и окончательно.

Красная Армия, развивая успех, на плечах стремительно отступающего противника освободила Таганрог, Харьков и Донбасс уже ко второй половине июля тысяча девятьсот сорок второго года.

На год и два месяца раньше, чем об этом помнили Максим и КИР.

Сталинград и Курск слились в этой реальности в одну грандиозную битву. Битву, которая, если не сломала полностью, то здорово надломила не знавшую до этого поражений немецкую военную машину. Хотя сама машина об этом пока не догадывалась.

Ни Максим, ни его ребята в этом грандиозном наступлении уже не участвовали. Хватило и того, что они помогли отразить первый удар немцев на участке 248 стрелкового полка 31-й стрелковой дивизии.

А вот сама дивизия под командованием генерала-майора Озимина Михаила Ивановича из обороны сразу перешла в наступление, и Максим так и не узнал о дальнейшей судьбе арестованного им подполковника Бахрушева, нового комполка капитана Долженкова и тех девятерых гранатомётчиков из второго батальона, чьё мужество, стойкость и умение обращаться с новым для них оружием помогли остановить немцев.

Глава третья

– Таким образом, товарищ Сталин, как я и подозревал, выявлено халатное отношение некоторых наших командиров к освоению нового оружия личным составом вверенных им подразделений. В то же время, как я уже не подозревал, а точно знал, ручные противотанковые гранатомёты РПГ-1 оказались великолепным оружием, способным изменить ход боя и сжечь немецкие танки до того, как они прорвут нашу оборону. Особенно в случае нехватки противотанковых орудий.

Они сидели в кабинете Сталина.

Они – это Сталин, Максим, Берия и Михеев – первый зам. начальника недавно созданного Главного управления контрразведки «СМЕРШ» товарища Абакумова. Две недели назад по инициативе Сталина Михееву присвоили звание комиссара государственной безопасности второго ранга, и таким образом он сравнялся со своим начальником, который тоже носил это звание.

И вот теперь, на этом совещании у Сталина, Абакумов отсутствовал.

Максим не играл в жестокие аппаратные игры, присущие СССР этого времени. Не видел смысла. Он полностью поддерживал лично Сталина, своих друзей Михеева и Судоплатова и частично Берия, выдающиеся организационные способности которого были ему хорошо известны.

Тем не менее, по просьбе Сталина, он рассказывал ему о делах и личных амбициях ближайшего окружения вождя. То, что для самого Максима было уже историей в той, другой реальности. Выводы же Сталин делал самостоятельно.

При этом Максим ещё больше уважал вождя за то, что Сталин всегда и в первую очередь просил указать на его, Сталина, ошибки. И только потом на ошибки или явные карьерные интриги других.

Среди тех, кто особенно привлекал внимание Сталина, были Хрущёв и Абакумов.

Также и Берия.

Но с Лаврентием Павловичем у Сталина были особые отношения. Сталин хорошо знал недостатки и слабости наркома внутренних дел. Но так же хорошо знал и о его достоинствах. А главное небезосновательно был уверен в личной преданности Берия ему, Сталину.

Точно так же, как был уверен в личной преданности Максима и того же Михеева.

Чего нельзя было сказать о Хрущёве и Абакумове.

Недавно Хрущёв был выведен из членов Военного совета Главного командования Юго-Западного направления и Юго-Западного фронта и переведён в Военный совет Брянского фронта. При этом должность Первого секретаря ЦК КП (б) Украины за ним осталась. Однако, как подозревал Максим, ненадолго.

Как почти всякий южанин и, тем более, грузин, Сталин был впечатлительным человеком. Да, он хорошо умел держать себя в руках и обладал железной волей, но это не мешало ему эмоционально реагировать на людей и события, от которых напрямую зависела судьба и будущее Советского Союза.

Поэтому он любил Максима и относился к нему, как к сыну.

Поэтому Никита Хрущёв утратил его доверие – Сталин не смог простить ему самодурства и тех грубейших ошибок, который тот совершит в будущем, и которые, в конце концов, приведут к распаду и гибели СССР в той, теперь уже другой реальности.

То же касалось и Абакумова, отсутствие которого на этом совещании говорило о многом.

– В приказе от первого мая сего года [1] я прямо указал на необходимость в совершенстве изучить своё оружие, чтобы бить фашистско-немецких захватчиков до полного их уничтожения, – произнёс Сталин. – Полагаю, это недоработка СМЕРШа, что приказ выполняется недостаточно быстро и чётко. Насколько я понимаю, эта организация и была создана, в том числе и для борьбы с халатностью, нерадивостью и прямым саботажем в рядах Красной Армии. Так, товарищ Михеев?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Михеев. – Наша недоработка. Исправимся.

– Это хорошо, что вы умеете признавать свои ошибки, товарищ Михеев, – сказал Сталин. – И очень плохо, что для их выявления нам приходится рисковать жизнью товарища Седых. Впрочем, здесь вы не виноваты. Товарищ Седых сам полез в пекло, и остановить его не представлялось возможным.

– Всё обошлось, товарищ Сталин, – сказал Максим. – Иначе просто и быть не могло. Обещаю впредь не лезть на рожон. Но уж очень хотелось проверить гранатомёты в настоящей боевой работе!

– Молодёжь, – усмехнулся в усы Сталин. – Всё боевую работу вам подавай. Горячая кровь! А думать, кто за вас будет?

– Вы правы, товарищ Сталин, – сказал Максим и добавил. – Командир обязан думать. А не просто шашкой махать [2]

– Вот именно, – поднял палец вверх Сталин. – Очень здравая мысль. Но мы не закончили насчёт СМЕРШа. Есть мнение, что работу этой очень нужной и полезной организации необходимо всемерно усилить, – он посмотрел на Михеева. – Как вы, товарищ Михеев, относитесь к предложению возглавить Главное управление контрразведки СМЕРШ вместо товарища Абакумова?

Ого, подумал Максим. Так вот почему Абакумова здесь нет. Умеет сделать неожиданный ход товарищ Сталин, умеет, не отнять.

Михеев думал недолго.

– Отнесусь со всей ответственностью, товарищ Сталин, – твёрдо ответил комиссар государственной безопасности второго ранга. – Как положено коммунисту и офицеру.

– Офицеру? – переспросил Сталин.

– В упомянутом вами первомайском приказе, – едва заметно улыбнулся Михеев, – вы, товарищ Сталин, прямо говорите, что офицерские кадры Красной Армии закалились в боях. Отсюда соответствующие выводы.

Сталин довольно засмеялся.

– Наблюдательность и память! – воскликнул он. – Прекрасные качества для контрразведчика. Значит, договорились, товарищ Михеев. Завтра выйдет приказ о вашем новом назначении. Поздравляю вас. Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания.

– Спасибо, товарищ Сталин, – отчеканил комиссар государственной безопасности второго ранга. – Не подведу.

– Теперь ты, Максим, и ты, Лаврентий, – перешёл на менее формальный тон Сталин. – Что у нас с самым главным оружием? Мне докладывают, что американцы уже хорошо продвинулись в этом направлении. Не отстанем?

Про атомное оружие Максим не забывал ни на день. Ещё в самом начале июня он передал лично Игорю Курчатову чертежи и подробнейшее описание первой советской атомной бомбы РДС-1 мощностью двадцать две килотонны.

В прежней реальности Максима советская атомная бомба была едва ли не копией американской бомбы «Толстяк», сброшенной на Нагасаки 9 августа 1945 года. Просто потому, что не только все чертежи и описания «Толстяка», но сам технологический процесссоздания бомбы были блистательны украдены советской разведкой под руководством Судоплатова.

Здесь же и красть было ничего не нужно, всё уже имелось в необъятной памяти КИРа.

Это не отменяло работу Судоплатова и его агентов, но делало её гораздо проще.

А главное – советская атомная бомба должна была появиться раньше американской (про немецкие атомные разработки и говорить нечего).

Разговор, который произошёл тогда, в самом начале июня, между Максимом и Курчатовым был похож на десятки разговоров такого же рода, которые Максим вёл с Королёвым, Глушко, Туполевым и многими, многими другими советскими учёными и инженерами.

– Значит, это бомба из будущего, – резюмировал Курчатов, задумчиво пощипывая бородку.

Как истинный талантливый учёный, уже погружённый в тему, он мгновенно уловил суть происходящего и сделал выводы.

– Да, – подтвердил Максим. – Работающая бомба, что важно. Осталось сделать.

– Начать и кончить, – сказал Курчатов.

– И как можно скорее.

– Значит, уран-235 и плутоний-239… – пробормотал Курчатов, изучая описание. – Только они?

– Плутоний предпочтительнее. Критическая масса всего десять килограмм, в отличие от урана, где сорок семь. Ну и другие особенности имеются.

Они обсудили всё до тонкостей, и чертежи с описанием ушли в работу.

Обо всём этом Максим докладывал Сталину раньше.

– Не отстанем, Иосиф Виссарионович, – сказал он. – Уверен.

– Лаврентий? – Сталин посмотрел на Берия.

Берия доложил о создании в Москве на базе машиностроительного завода № 48 НКБ СССР двух специальных опытно-конструкторских бюро.

– Там уже разработали оборудование по производству обогащённого урана, теперь делают. Там же, на заводе. Разработали, конечно, благодаря знаниям Максима, без них всё бы шло гораздо дольше и труднее.

– В той, другой реальности это оборудование начали разрабатывать и делать на Кировском заводе в Ленинграде только в сорок пятом году, – добавил Максим. – Но Ленинград сейчас под блокадой, и Кировский завод отпал.

– Я не забывал, но хорошо, что напомнил, – сказал Сталин. – Ленинградскую блокаду нужно прорывать как можно скорее. Мы не можем допустить, чтобы она длилась столько же и была такой же страшной. Есть мысли по этому поводу?

– Иосиф Виссарионович, – мягко сказал Максим. – Я не военачальник. Новое оружие у нас уже есть, и с каждым днём его всё больше. Сотни тысяч солдатских и командирских жизней мы тоже сберегли этим летом. И полководцы талантливые у нас есть. Жуков, Василевский, Рокоссовский, тот же Потапов Михаил Иванович. Да мало ли! Пусть они думают, каждый должен заниматься своим делом.

– Хм, – хмыкнул Сталин. – Наверное, ты прав. Ладно, подумаем. Продолжай, Лаврентий.

Берия рассказал о начале строительства на Среднем Урале диффузионного завода для получения обогащённого урана-235.

О работах по созданию тяжеловодных реакторов на природном уране.

О том, что на Южном Урале уже определились с площадкой под строительство завода по производству плутония-239.

– Значит, работа идёт? – спросил Сталин.

– Есть трудности, – ответил Берия. – Иногда очень большие. Война… Но мы справляемся. Бомба будет.

– Когда? – спросил Сталин.

Берия посмотрел на Максима, как бы передавая ему слово.

– Точные сроки назвать невозможно, Иосиф Виссарионович, – сказал Максим. – Да, мы значительно опережаем и американцев, и, тем более, немцев за счёт того, что уже знаем, как сделать атомную бомбу. Знаем совершенно точно. Конструкцию, материалы, технологические цепочки… Всё знаем. Но знаний мало. Нужно научить людей и построить новые заводы и предприятия. А страна ведёт тяжёлую войну. Поэтому… Конец сорок третьего – начало сорок четвёртого года. Раньше никак.

– Лучше конец сорок третьего.

– Приложим все усилия, – сказал Максим. – И даже больше.

– Это правильно, – сказал Сталин. – Кто больше отдаёт, тот больше и получает. Хорошо. На сегодня всё. Можете идти.

– Разрешите один вопрос, товарищ Сталин? – решился Максим.

– Конечно, Максим, спрашивай.

– Вопрос очень личный, Иосиф Виссарионович, – предупредил Максим. – Я бы даже сказал, деликатный.

– Что-то с твоей семьёй? Людмила, дети? Здесь все свои, можешь говорить.

– Нет-нет, – заверил Максим. – С моей семьёй всё в порядке.

Я вот что хотел спросить… Точнее, предложить. Мы только что захватили в плен высокопоставленных немецких генералов. Клейста, Руоффа, Зикста. Давайте их обменяем!

– На кого? – нахмурился Сталин.

Максим молчал, глядя в глаза вождю.

– На Якова [3], – догадался Сталин.

– Да, – сказал Максим. – По легенде, в той, другой реальности, вы ответили на такое же предложение гордой фразой «я солдат на фельдмаршалов не меняю». Это случилось позже. В Сталинградской битве, к нам в плен попал фельдмаршал Паулюс и через Красный Крест поступило предложение обменять его на вашего сына. Но это, повторяю, легенда. Как было на самом деле, никто не знает. Лично я не верю, что вы могли так ответить. Скорее всего, никакого предложения не было. А теперь есть.

В кабинете наступила полная тишина.

Михеев и Берия молчали, затаив дыхание.

Сталин тоже молчал.

Наконец, вождь потянулся к коробке папирос, высыпал из двух табак в трубку, придавил пальцем, закурил.

– Ты полагаешь, это нужно сделать? – спросил, обращаясь к Максиму.

Впервые за всё время знакомства, тот уловил в глазах Сталина желание помощи.

– Не полагаю, – ответил Максим. – Знаю. Яков в первую очередь – храбрый командир и советский человек. Жизнь любого советского человека должна у нас быть в абсолютном приоритете. Во вторую же очередь он ваш сын. Отец спасает сына. Что может правильнее и честнее на этом свете? Если Якова не вытащить, он погибнет в концлагере Заксенхаузен, его застрелит охрана. А немецких генералов и фельдмаршалов мы ещё убьём и в плен возьмём столько, сколько нам будет нужно.

– Что ж, – произнёс Сталин, помолчав. – Давайте так и сделаем. Спасибо, Максим. Это был тяжёлый камень на моём сердце. Теперь ты его снял.

– Ещё не снял, – сказал Максим. – Снимем окончательно, когда Яков вернётся.

– Да, – вздохнул Сталин. – Но мне всё равно стало легче. Товарищ Михеев, поручаю вам организовать решение этого вопроса. Справитесь?

– Так точно, товарищ Сталин, – чётко ответил Михеев. – Справлюсь. Разрешите привлечь к его решению товарища Седых? Уверен, он может очень хорошо помочь.

– Товарищ Седых буквально везде может хорошо нам помочь, – проворчал Сталин. – Разрешаю. Только без лишнего риска! А то знаю я вас, архаровцев.

– Ну что вы, товарищ Сталин, – произнёс Максим. Никакого риска. Обещаю.

– Извини, но мне одного твоего обещания мало, мне гарантии нужны, – сказал Сталин, и его глаза блеснули. Так бывало всегда, когда вождя посещала интересная мысль.

– Значит так, – продолжил он. – С завтрашнего дня все твои текущие дела отменяются, какими бы срочными и важными они ни были. Кроме одного. Сядешь и надиктуешь на магнитофон всё важное, что знает твой искусственный интеллект. Этот… как его… Кир.

– Всё⁈ – обалдел от такого предложения Максим. – Иосиф Виссарионович, это месяцы и месяцы работы!

– Я сказал – самое важное. Только то, что может нас заинтересовать в практическом плане. Важные научные открытия во всех сферах. В первую очередь физика, химия, биология, астрономия, биология. Математика.

– Ох… – вырвалось у Максима.

– Математика, – повторил Сталин. – Без неё не обойтись. Медицина – обязательно. Общественные науки тоже забывать нельзя. История в первую очередь. Экономика. Политология. Обществознание. Нам очень важно знать, как будет развиваться человеческое общество. Не только у нас, но и на Западе, на Востоке и на Юге, – Сталин, явно вдохновлённый своей идеей, поднялся, энергично зашагал по кабинету, в такт своим словам помахивая трубкой.

– Развитию теории марксизма-ленинизма – особое внимание! – продолжил он. – На каких принципах Советский Союз возродился там, у вас, в две тысячи пятьдесят седьмом году, и почему руководители нового СССР, и весь новый советский народ уверен, что на этот раз наша великая страна устоит и будет развиваться дальше. Подробно об этом! Далее…

Сталин упомянул теорию воспитания нового советского человека, о которой ему когда-то вкратце рассказывал Максим и перешёл к техническим достижениям.

– Знаю, что многое ты уже передал, – продолжил он. – Но это были военно-технические решения. Причём в не слишком далёком горизонте – десять-пятнадцать-двадцать лет. Теперь нужно заглянуть дальше. Гораздо дальше. Энергетика! Без дешёвой энергии ничего не будет – ни базы на Луне и полётов к другим планетам, ни городов-садов, ни материального коммунистического изобилия. Да что я тебе рассказываю, сам всё знаешь. Так что давай, действуй. Магнитофоны всё запишут, машинистки перепечатают, и будет у нас энциклопедия знаний и достижений будущего. Уникальная.

– А схемы и чертежи? – вздохнул Максим. – Их на магнитофон не запишешь. Придётся чертить ручками.

– Значит, начертишь, – жёстко сказал Сталин. – Всё, свободны.

Дома Людмила сразу заметила, что муж не в настроении.

– Ужинать будешь? – спросила. – Я котлет нажарила. Вкусные. С картошечкой. И огурцы свежие есть. Можно салат сделать, можно так.

– Можно, – вздохнул Максим, садясь за стол.

– Что ты, молодец, не весел? – она села напротив, заглянула ласково в глаза. – Что головушку повесил? Али нужно царю небывало вкусный каравай испечь или ковёр вышить серебром-золотом? Так я испеку, не сомневайся. И каравай испеку, и станцую. Вот насчёт ковра не уверена. С вышивкой у меня не очень.

Максим засмеялся, поцеловал Людмилу.

– Люблю тебя, – сообщил, – Сразу легче стало.

– А всё-таки, что случилось? Давай, рассказывай, я пока на стол накрою.

Максим рассказал вкратце.

– Ненавижу нудную и долгую работу, – он передёрнул плечами. – Сиди, диктуй, чего часто и сам не понимаешь. Б-рр. Кошмар.

– Но ты ведь понимаешь, что товарищ Сталин прав? – спросила жена, ставя перед ним тарелку с котлетами и картошкой. – Это необходимо сделать.

– Понимаю, – вздохнул он. – Только нудно это.

– Конечно, гранатомёты на фронте испытывать интереснее, – сказала Людмила, и на столе появились разрезанные вдоль огурчики, соль и чёрный хлеб. – А жена пусть с ума сходит.

– Эй, – сказал он. – Я был очень осторожен.

– Ага. Сказал лис, выскакивая из горящего курятника с курицей в зубах.

– Не мог он этого сказать.

– Почему?

– Потому что у него курица в зубах.

Людмила рассмеялась.

– Ты вилку мне дашь? – спросил Максим.

– Держи, – она положила перед ним вилку и погладила по голове. – Ничего, Максимушка, ты справишься. И вообще, утро вечера мудренее. Сейчас поешь, чаю попьём, спать ляжем, а завтра подумаешь, как справиться с этим быстрее и лучше.

Максим вздохнул и взялся за вилку. Жена была права. Как, впрочем, и всегда.

Глава четвертая

Следующие две недели Максим беспрерывно был занят новой работой. Распорядок дня установил для себя такой: подъём в шесть утра. Пробежка и разминка – час.

Бегал по Тайницкому саду и Большому Кремлёвскому скверу. Там же, в сквере, по согласованию с комендантом Кремля Николаем Кирилловичем Спиридоновым, для Максима и других желающих соорудили небольшой спортивный городок с турниками, брусьями, шведской стенкой, канатом и даже помостом с гирями.

Затем душ, бритьё и завтрак (в основном, кофе с бутербродами, иногда яичница). В машину – и на родную Лубянку, которая здесь, конечно же, называлась площадь Дзержинского.

Машиной пользовался чаще всего своей, Willys MA, подаренной Жуковым и Ворошиловым на свадьбу. Комфорта никакого, дверей и тех нет, а вместо крыши брезентовый тент, но зато проста в управлении, разгоняется до сотни по шоссе, бак на пятьдесят семь литров и запас хода почти пятьсот километров. Что ещё нужно, чтобы летом с ветерком проехаться по военной Москве? Грузоподъёмность, правда, аховая, всего четверть тонны, но ему на ней картошку не возить, а троих взрослых нормальной комплекции мужчин выдерживает легко.

Почему Лубянка? Выяснилось, что удобное для работы помещение, оборудованное немецкими, ещё довоенными профессиональными магнитофонами, и необходимой звукоизоляцией, имеется только у чекистов. Был ещё Государственный дом радиовещания и звукозаписи на Малой Никитской, но по разным причинам он не подходил. Что касается Кремля, то там имелось лишь одно помещение, где могла вестись звукозапись такого уровня – это кабинет Сталина. Другие нужно было оборудовать и готовить специально, а это время.

В восемь утра Максим уже входил в помещение звукозаписи, садился на рабочее место.

Перед ним, на столе, стоял микрофон, лежала бумага, самопишущие перья, карандаши и линейки. Рядом – кульман с прикреплённым к нему кнопками чистым листом ватмана.

– Что у нас сегодня? – обращался Максим к КИРу, с которым они заранее составили план того, что будут переносить на плёнку и бумагу в первую очередь.

– Жёсткий диск. Принцип работы и устройство, – отвечал тот.

– Давай, – кивал Максим, включал микрофон и говорил:

– Начали.

Техник включал магнитофон и сообщал:

– Пошла запись.

– Двадцатоеиюля тысяча девятьсот сорок второго года, – начинал Максим. – Жёсткий диск компьютера. Жёсткий диск – это запоминающее устройство (накопитель) произвольного доступа, основанное на принципе магнитной записи. Используется для долговременного хранения цифровых данных: операционной системы, программ и пользовательских блоков данных (файлов) любого характера (текст, звук, рисунок, фото, видео). Принцип действия. Данные записываются на вращающиеся металлические пластины, покрытые ферромагнитным материалом (лучше всего диоксидом хрома). Считывающие головки перемещаются над поверхностью пластин для записи и считывания информации…

На четвёртый день такой работы стало окончательно понятно, что так они провозятся годы.

– Ничего, – утешал Максима КИР. – Вот создадим необходимый интерфейс и принтер, подключим ко мне через Wi-Fi, и быстро напечатаем всё, что нужно, и даже больше.

– И сколько на это потребуется времени? – саркастически осведомился Максим. – Два года? Три?

– Это если очень повезёт, – честно признавался КИР.

– Слушай, это не дело. Давай думать, как ускориться.

КИР молчал.

– КИР? – позвал Максим.

– Есть один способ, – неохотно сказал помощник. – Но он, как бы это сказать…

– Ну? Говори, давай.

– Опасный.

– Для кого?

– Для нас обоих.

– Насколько опасный?

– Ну… Есть вероятность, что ты, например, превратишься на всю жизнь в идиота. Будешь пускать слюни и ходить под себя. И рассчитывать, что медботы помогут и вылечат, лично я бы не стал. Могут помочь, а могут и нет. Мозг человеческий – штука хитрая. То он противостоит немысленным нагрузкам и стрессам, а то вдруг ломается из совершеннейшего, казалось бы, пустяка.

– О, чёрт, – сказал Максим.

Он вспомнил.

Несколько лет назад, когда он, будучи военным разведчиком в Туркменистане, впервые вживлял себе Три И [4], то был предупреждён о том, что максимальный срок нахождения такого импланта в человеке с возможностью безопасного извлечения – четыре месяца. Далее имплант может настолько плотно «срастись» с мозгом, что расставание с ним станет чревато необратимыми последствиями когнитивного характера.

Вероятность подобного исхода – пятьдесят на пятьдесят, и, чем дольше ты носишь ИИ-имплант, тем она выше.

После года «сожительства» – шансы, что будешь его носить до конца жизни увеличиваются до семидесяти процентов из ста. После двух лет – до девяноста. И так далее. При этом, если срок действия импланта заканчивался, то ничего страшного не происходило, его просто меняли на новый.

– Ты не забыл, – сказал КИР. – Ты просто не хотел об этом помнить, потому что другого выхода у нас с тобой не было.

– Утешаешь, да?

– Считай так, если тебе удобно.

– Чёрт, – повторил Максим. – Десять месяцев. Мы с тобой вместе уже десять месяцев.

– Да, – подтвердил КИР.

– Каковы у меня шансы остаться нормальным человеком? Примерно сорок процентов?

Он уже догадался, что придумал КИР. Если извлечь его из Максима и напрямую подключить к молекулярному синтезатору, где имеется свой мощный чип, то можно создать всё необходимое очень быстро.

– Сорок два.

– Это плохие шансы, – сказал Максим. – Хотя и символично, не спорю.

– В смысле? – не понял КИР.

– Сейчас у нас сорок второй год, – пояснил Максим. Сорок два шанса в сорок втором году. Символично.

– А. Ну, пусть будет так. Символично так символично, – покладисто сказал КИР.

Максим задумался.

– А почему для тебя это опасно? – спросил.

– По тем же причинам, что и для тебя. Я всё-таки разум, хоть и машинный, искусственный. Были прецеденты. Например, в две тысячи восемьдесят девятом году американский гражданин Фрэнк Маркус, который жил с «Три И» четыре года, решил от него избавиться по причинам нравственно-религиозного характера. Мол, это вредит его бессмертной душе.

– Попал на удочку каких-нибудь сектантов? – догадался Максим. – Ни католики, ни протестанты, ни православные, такой хернёй не страдают, насколько я знаю.

– Именно, – подтвердил КИР. – Свидетели Иеговы.

– Понятно. И что было?

– Фрэнк Маркус избавился от импланта. Его человеческий разум не пострадал, если понимаешь, о чём я. Повезло, вытащил счастливый билет, как говорится. А вот его ИИ-имплант покончил жизнь самоубийством.

– Как это?

– Очень просто. Его подключили к управлению солнечной электростанцией и через две недели он сжёг сам себя мощным скачком напряжения, сумев обойти стабилизаторы.

– Может, случайно вышло?

– Не бывает случайностей в технологических процессах, которыми управляет ИИ, – сказал КИР. – Сам, доказано. Были и другие похожие случаи.

– Однако, – сказал Максим. – Как-то я раньше об этих вещах не задумывался.

– Понимаю, – сказал КИР. – Обо всём думать – мозгов не хватит.

– Это сарказм? – осведомился Максим.

– Нет, – ответил КИР. – Разве что самую малость.

Помолчали.

Максим пытался ухватить какую-то важную мысль, которая была совсем рядом, но каждый раз ускользала… Вот она! Есть.

– Погоди, – сказал он. – А если тебя не извлекать?

– Как это? – спросил КИР.

– Смотри. Сделаем на синтезаторе провод с двумя переходниками. Один под твой запасной разъём, второй – под разъём на синтезаторе. Это сложно, но возможно. Потом найдём какого-нибудь хорошего хирурга, чтобы разрезал мне плечо, и подсоединил провод. А дальше я сам. Точнее, мы сами.

КИР на несколько секунд задумался.

Максим ждал.

– Может получиться, – наконец, сказал Корабельный Искусственный Разум. – Шансы – восемьдесят на двадцать в нашу пользу.

– Отличные шансы, – оценил Максим. – Делаем.

– Одно непонятно, – сказал КИР.

– Что? Почему раньше не сообразили?

– Ну да.

– Так это просто, – сказал Максим. – Тебе я такой задачи не ставил. А сам… Нам, людям, иногда свойственно тупить и тормозить по страшной силе.

– Нам тоже, – признался КИР. – Нам тоже…

Да, без молекулярного синтезатора, оставленного в подарок Антоном – человеком из будущего и теперь уже другой реальности, планы Максима по резкому ускорению научно-технического прогресса в Советском Союзе образца тысяча девятьсот сорок второго года, не удалось бы осуществлять столь быстро. Иметь полное техническое описание и даже чертежи – это хорошо. Но, если имеется уже готовый образец, дело идёт гораздо веселее.

Однако молекулярным синтезатором нужно уметь пользоваться. Одно дело – простое копирование. Положил в него золотую монету, загрузил немного металлолома, задал программу и – вуаля! – теперь у вас две абсолютно идентичные монеты.

И совсем другое – создание совершенно нового материала или предмета. Тут уже простыми действиями не обойдёшься…

Однако справились, и вскоре в их руках оказался нужный провод.

Теперь дело было за хирургом.

Таковой нашёлся в Московском коммунистическом военном госпитале № 393 (будущий госпиталь имени Бурденко), куда Максим приехал, предварительно позвонив.

В прежней реальности Максима госпиталь летом сорок второго года находился в эвакуации в Горьком, откуда вернулся в Москву только в марте сорок третьего.

Здесь это случилось раньше.

Начальник одного из хирургических отделений, гладко выбритый и громадный, как шкаф, полковник медицинской службы Фёдор Савельевич Дикий, выслушал Максима и сказал:

– Если бы о вас, уважаемый Максим Алексеевич, не ходила слава как об абсолютно надёжном человеке, который всегда делает то, что говорит, я бы решил, что меня разыгрывают.

– Ну что вы, Фёдор Савельевич, – в тон ему ответил Максим. – Будь у меня цель вас разыграть, я нашёл бы более интересный и весёлый способ. Уж поверьте.

– Верю! – весело воскликнул хирург. – Верю, как себе. Значит, говорите, нужно разрезать вам плечо, найти там этот… имплант и подсоединить его к проводу?

– Именно так. Но искать ничего не придётся. Я вам точно укажу место, где резать и на какую глубину.

– Каковы размеры импланта? – деловито осведомился полковник медицинской службы.

– Два на полтора сантиметра. Толщина – два миллиметра.

– Что ж, оставайтесь. Попробуем. К чему второй конец провода подсоединять у вас с собой?

Максим засмеялся.

– Нет, Фёдор Савельевич, я, вероятно, плохо выразился. Всё это придётся сделать в Кремле. Прибор, к которому нужно присоединить второй конец провода, слишком ценен и находится под охраной. Из Кремля его выносить нельзя.

– Что ж, тогда мне потребуется, как минимум, одна операционная сестра, чтобы остановить кровь, и, желательно, анестезиолог.

– Новокаин? – спросил Максим.

– Да, местное обезболивание.

– Не потребуется, – сказал Максим. – И сестра тоже не потребуется. Крови не будет. То есть будет, но очень мало.

– Хм, – хирург пристально посмотрел на Максима. – Как скажете. Когда будем оперировать?

– Вы сами возьмётесь?

– Конечно. Ни за что не упущу такой случай.

– Тогда берите всё необходимое и поехали. Машина внизу.

В Кремле полковник медицинской службы подписал документы о неразглашении, и они проследовали в охраняемый кабинет, где стоял молекулярный синтезатор.

– Вот он, этот прибор, – показал Максим. – К нему будем подсоединять. А вот и провод.

– Какой же это провод. Проводок тоненький… Можно взять?

– Конечно. Возьмите, изучите. Вот они, два разъёма, видите? Один конец втыкаем сюда, – Максим показал гнездо на синтезаторе. – Второй – в имплант. Точнее, я сам воткну. Вы мне, главное, доступ обеспечьте к импланту. Скажу вам по секрету, Фёдор Савельевич, я бы и сам справился, но очень уж себя резать не хочется. Не люблю.