Текст книги "По прозвищу Святой. Книга шестая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Спасибо, Паша, сыт. Чаю можно, а покрепче позже выпьем.

– Как скажешь, – Коробков крикнул ординарцу принести два чая и ещё раз с улыбкой оглядел Максима. – Нет, ну чистый орёл, Коля!

– Орёл, орёл… Заладил. Давай проверим, орёл я ещё или уже не очень?

– Не понял, – признался Коробков.

– Товарищ подполковник, – Максим поднялся. – Разрешите представиться. Старший майор государственной безопасности, член Государственного комитета обороны и чрезвычайный комиссар по особым поручениям Максим Седых.

Коробков смотрел на него, приоткрыв рот с таким детско-изумлённым выражением лица, что Максим засмеялся.

– Спокойно, Паша, – сказал он. – Сейчас всё объясню.

– Да уж, пожалуйста, объясни, – попросил Коробков.

Максим посмотрел на часы. Стрелки показывали семнадцать тридцать пять.

– А знаешь что, – сказал он. – Дело к вечеру, мне у тебя всё равно минимум до завтра оставаться, а рассказ длинный и без поллитры в нём хрен разберёшься. Так что давай чего покрепче.

Вскоре ординарец накрыл нехитрый стол.

– Спирт, водка, коньяк? – осведомился Коробков.

– Сам что будешь?

– Предпочту коньяк. Он у меня хороший, армянский.

– Пьёт коньяк – Иван Иваныч,

Пьёт вино – Иван Степаныч,

Водку пьёт – Иван Фомич,

Чинит борт – Иван Ильич [1], – пропел Максим.

– Это откуда? – с улыбкой спросил Коробков.

– Из песни про пикирующих бомбардировщиков.

– Не слышал такой. Споёшь?

– Да я сам всего один раз слышал, всех слов не запомнил, – отговорился Максим.

– Чтобы ты да не запомнил? – не поверил Коробков.

Только подняли по первой за встречу, как за открытым по случаю хорошей погоды окном взвыла сирена воздушной тревоги.

– Воздух! – прорвался следом за ней чей-то заполошный крик.

Ударили зенитки.

– Твою мать, – Коробков поставил на стол стакан и схватил телефон. Крутанул ручку.

– Это Коробков! – гаркнул в трубку. – Что там?

Несколько секунд слушал доклад, потом с чувством сказал:

– Раз-зявы. Всех накажу! Дежурному звену – в воздух, остальным – в укрытия! Подготовить мой самолёт.

Бросил трубку, встал из-за стола:

– Извини, Коля, сам видишь. Отобьёмся – продолжим.

– Я с тобой, – сказал Максим. – Самолёт дашь? Новый, Ла-7?

– Все заняты, Коля, нет свободных, извини.

Сирена за окном продолжала орать. Бахали зенитки. Максим услышал приближающийся звук моторов.

– Ю-88, – определил он. – Штук пятнадцать-восемнадцать. И с ними четыре звена «мессеров». Конкретно – «фридрихи». Одним дежурным звеном не справиться, Паша.

– Твою мать, – повторил Коробков и снова потянулся к телефону.

– Коробков! – крикнул в трубку. – Запасным звеньям и всем, кто готов – воздух! Что? Как – сломал? Чёрт знает что. Какой бортовой номер? Восемь? Сейчас пришлю вам лётчика. Он старший майор госбезопасности, но вы на форму внимания не обращайте. Лётчик – от бога. Фамилия… – он прикрыл трубку ладонью. – Как ты, говоришь, твоя фамилия теперь?

– Седых, – сказал Максим. – Максим Седых.

– Максим Седых. Приготовьте ему парашют, скоро будет.

Он бросил трубку на рычаги.

– Сержант Матюхин бежал к самолёту по тревоге, споткнулся, упал и сломал палец на правой руке, – сообщил. – Ты можешь себе такое представить?

– Значит, дашь самолёт?

– За мной, – скомандовал Коробков. – Время не ждёт. Твой – «восьмёрка». Позывной тот же – Святой.

На «виллисе» Коробкова они домчались до лётного поля. На взлётную полосу, один за другим, выруливали истребители, а первые, поднявшись в воздух, резко набирали высоту, ложась на боевой курс.

– Вон твой, – показал Коробков, выскакивая из машины.

– Спасибо, – поблагодарил Максим и кинулся к самолёту.

Возле машины уже ждал молодой авиамеханик с парашютом и лётным шлемом.

Максим пригляделся.

– Сорокин? Владлен?

– Ой, – сказал механик. – Товарищ млад… то есть, простите, товарищ старший майор государственной безопасности! Это вы? – Сорокин попытался принять стойку «смирно».

– Да брось ты! – воскликнул Максим, приобняв своего бывшего механика. – Живой, здоровый, я рад. Давай парашют и шлем, потом поговорим. Машина готова?

– Готова.

Максим взлетел, когда первые «юнкерсы» уже вплотную приблизились к аэродрому.

Дежавю, подумал он, беря ручку на себя. Помнится, я уже попадал в похожую ситуацию там, на Дону, у Кулешовки. Только теперь у меня машина намного лучше. Ну, держитесь, сволочи. Святой в воздухе.

Максим уже летал на Ла-7. Это были тренировочные полёты в тылу, на заводском аэродроме. Но их хватило, чтобы оценить достоинства машины.

Скороподъёмность, маневренность, скорость на малых и средних высотах – все эти характеристики намного превосходили ЛАГГ-3. А уж о «ишачке» и говорить не приходилось.

Но самое главное, самолёт превосходил Messerschmitt Bf 109 °F-4, он же «Фридрих».

У земли Ла-7 разгонялся до шестисот километров в час.

На высоте пять-шесть километров – до шестисот восьмидесяти.

Против пятьсот тридцать пять и шестьсот двадцать у «Фридриха».

Существенная разница не в пользу последнего.

Да, у немецкой машины были выше скороподъёмность и потолок, но по манёвренности он проигрывал Ла-7.

Как и по времени нахождения в воздухе.

Как и по вооружению.

Три 20-миллиметровые скорострельные пушки Б-20 общим весом залпа три с половиной килограмма в секунду на Ла-7 против одной 20-миллиметровой пушки MG FF/M и двух пулемётов MG 17 на «Фридрихе» говорили сами за себя.

Конечно, как это всегда и бывает, очень многое зависело от таланта и умения пилота. Но и здесь с Максимом мало кто из немецких асов мог сравниться. Да, пожалуй, и советских тоже.

Он даже не подозревал, как соскучился по настоящему воздушному бою.

Когдаполностью сливаешься с машиной, и её крыло, хвостовое оперение, мотор и пушки становятся твоим прямым продолжением.

Даже в «сверхрежим» переходить, кажется, не надо – настолько обостряются все чувства.

Всё же он перешёл.

Азарт азартом, но Людмила, дети и Родина сильно расстроятся, если с ним что-нибудь случится.

[1] Песня из кинофильма «Хроники пикирующего бомбардировщика», слова – Ким Рыжов, музыка – Александр Колкер (1967 год).

Глава двенадцатая

«Может быть, ты адреналиновый наркоман, Максимушка? – пришла мысль. – Воевал, воевал, ходил по краю, испытывал острые ощущения и доиспытывался до того, что теперь жить без них не можешь?»

– КИР, – позвал он.

– Здесь, – тут же ответил верный КИР.

– Как думаешь, я адреналиновый наркоман?

– Чушь, – ответил КИР. – Просто ты молод, из тебя энергия бьёт фонтаном и характер соответствующий, чтобы её тратить.

– Соответствующий – это какой?

– Деятельный. Восточная созерцательность тебе не свойственна. Тебе действовать надо.

– А почему меня постоянно в бой тянет?

– Потому что сейчас война, а бой – квинтэссенция войны. Вспомни, зачем ты пошёл в космонавты, а потом пробился в испытатели нуль-звездолёта. Потому что любишь быть на острие. В футбол кем играл?

– Нападающим.

– Вот видишь. Говорю же, свойство характера. Не отвлекайся, дерись, давай, раз уж ввязался.

– Есть драться! – весело ответил Максим.

На самом деле мысленный разговор с КИРом занял не более двух секунд. За это время истребитель успел подняться метров на тридцать, но всё ещё находился ниже атакующих немцев.

Не намного, но ниже.

Те из товарищей Максима, которые взлетели раньше, уже вступили в бой. Но их было мало, и «Фридрихи» не подпускали советские истребители к своим бомбардировщикам.

«Юнкерсы» пока держали строй и уверенно выходили на рубеж атаки.

Один из «Фридрихов» нырнул вниз и, набирая скорость, помчался в направлении Максима.

То есть это немецкому пилоту казалось, что он мчится. Для Максима всё происходило словно в замедленной съемке.

Хочет проскочить надо мною, развернуться и зайти в хвост, догадался он. Ну-ну, давай, попробуй. Тебе на это секунд двадцать нужно. Этого мне вполне хватит. И ещё останется.

Максим перешёл в горизонтальный полёт.

Высота – две тысячи сто метров.

Скорость растёт.

Над ним медленно проплыло брюхо «Фридриха».

Максим вспомнил, сколько сил сейчас тратит немецкий пилот, чтобы справиться с тугой ручкой управления и усмехнулся.

Давай-давай, старайся.

Ага, ложится в левый разворот. Думает атаковать сзади и сверху.

Попробуем старый трюк с «мёртвой петлёй». Он у меня на «ишачке» нормально получался, а уж на этой машине и вовсе сам бог велел попробовать.

Максим добавил газа и взял ручку управления на себя.

Нос истребителя задрался, земля ушла из поля зрения. Теперь он видел перед собой только небо и несколько самолётов – вражеских и наших.

Где «Фридрих»?

Вон он, прошёл под ним, – немецкий пилот не успел среагировать на маневр. Правильно, он и не должен был успеть.

Что ж, сам виноват.

Максим вывел машину из «мёртвой петли» и оказался в хвосте немца.

Спокойно и надёжно поймал вражескую машину в прицел.

Нажал на гашетку.

Три скоростные пушки выплюнули тяжёлую порцию 20-миллиметровых снарядов.

Есть, попал!

Хвост «Фридриха» разлетелся на куски.

Машина потеряла управление, свалилась в неуправляемый штопор и пошла к земле.

Пилот не выпрыгнул.

Не теряя времени, Максим набрал высоту, развернулся и атаковал ближайший «юнкерс». Вскоре тот задымил, развернулся и пошёл со снижением в сторону немцев, так и не успев сбросить бомбы.

Преследовать его Максим не стал.

«Фридрих» и два Ю-88 – таков был личный итог Максима, когда он посадил свой Ла-7 на аэродром.

Товарищи тоже постарались.

Немцы потеряли в этом налёте девять бомбардировщиков (один из них был сбит зенитчиками' и пять истребителей.

У нас был сбит только один самолёт, но лётчик выжил, благополучно выпрыгнув с парашютом.

Оставшиеся целыми «юнкерсы» и «мессеры» развернулись и ушли к себе. Несколько бомб, попавших на территорию аэродрома, практически не нанесли вреда. Остальные и вовсе упали в чистом поле.

Атака на аэродром была успешно отбита.

Чистая победа.

Больше всех переживал о случившемся сержант Матюхин. Тот самый, который сломал палец, и чьим самолётом воспользовался Максим.

После боя он нашёл Максима, чтобы извиниться за случившееся. Видимо, сержанту уже рассказали, кто сел в его самолёт и сбил троих немцев. Теперь сержант явно опасался оргвыводов. Потому что одно дело получить взыскание от командира эскадрильи, полка или даже дивизии и совсем другое, если этим случаем заинтересуется целый старший майор государственной безопасности. Который, к тому же, и сам оказался летчиком. Да ещё каким! Как бы в саботажники не записали. Нет, лучше объясниться.

Все эти мысли Максим легко прочитал на круглом юном лице сержанта.

– Как получилось-то? – спросил участливо.

– Сам не знаю, товарищ старший майор государственной безопасности, – виновато ответил сержант. Палец уже был в гипсе, рука перебинтована и на перевязи. – Бежал к самолёту, кочку не заметил, упал…

– Очнулся, гипс, – закончил Максим.

– Что? Нет, сознания я не терял.

– Не обращай внимания, это я так, вспомнил кое-что. Не переживай, сержант, у меня к тебе претензий нет. Учись падать, пригодится.

– А… как? – спросил Матюхин.

Разговаривали они в штабном коридоре, где были чисто мытые дощатые полы.

– Смотри, – огляделся Максим. – Показываю один раз, потом сам будешь тренироваться.

Он прыгнул, подставил ладонь, перекатился через плечо и снова оказался на ногах. – Понял? Падаешь, перекатываешься. Очень просто.

– Здорово. Я… я попробую, товарищ старший майор государственной безопасности, – сказал Матюхин.

– Только не сейчас. Дождись, когда палец страстётся. И не сломай себе, что-нибудь. Помни, если лётчик ходит, он уже спортсмен.

– А как же… – захлопал глазами сержант.

– Шучу, расслабься, – Максиму уже надоел этот разговор. – Побольше собранности и внимания, сержант, и всё будет хорошо. Свободен.

Сержант неуклюже отдал честь повреждённой рукой, развернулся и ушёл. Максим вздохнул, покачал головой и направился в кабинет Коробкова.

Комдив уже был у себя и в отличном настроении.

Ещё бы! Не каждый раз удаётся столь удачно отбить налёт на аэродром, а Коробков к тому же лично завалил один «мессер», чему радовался, как мальчишка.

– Садись уже, – приглашающее махнул рукой подполковник.

Максим сел и взял стакан.

– Давай, за сбитые, – предложил Коробков. – Пусть они дохнут, а мы живём.

– Давай, – согласился Максим.

Выпили, закусили.

– Мне докладывали, ты троих сбил? – спросил комдив.

– Двоих. Один повредил. По крайней мере, я не видел, как он упал.

– Пехота внизу видела. Уже позвонили, доложили. Упал, взорвался, экипаж погиб. Так что троих. Сколько у тебя всего теперь?

– Можно посчитать, – сказал Максим. – Было двенадцать в воздушных боях плюс два с земли из винтовки. Всего, значит, четырнадцать. Теперь ещё три – семнадцать. И двадцать один «юнкерс» на немецком аэродроме в составе диверсионно-разведывательной группы. Итого, получается тридцать восемь.

– Ого! – воскликнул Коробков. – Это на третьего Героя тянет.

– Паш, я тебя попрошу. Давай сделаем так, что этого вылета не было, а три моих сбитых запишем насчёт группы. Можно?

– Всё можно, если осторожно, сам знаешь. Только не понимаю, зачем? Опасаешься чего-то?

– Не хочу лишних разговоров. Помнишь, что я тебе говорил? Я теперь не лётчик-истребитель младший лейтенант Николай Свят, а старший майор государственной безопасности Максим Седых, который не имеет права рисковать собой. Только учти. Хочешь всё узнать – нужно подписать бумагу о неразглашении. Это пока ещё государственная тайна.

– Пока ещё?

– Слухами земля полнится, сам понимаешь, и на каждый роток не накинуть платок. Но тем не менее. Будешь подписывать?

– Буду, – сказал Коротков. – Одной тайной больше, одной меньше…

Максим достал из офицерского планшета заранее отпечатанный бланк, передал Короткову.

– Вот здесь впиши своё звание, должность фамилию и инициалы. Внизу – дата и подпись. Ну и прочитай, что подписываешь.

– Так, – Коротков пробежал документ глазами. – Я, такой-то такой-то, обязуюсь хранить государственную тайну, касающуюся старшего майора государственной безопасности товарища Седых Максима Алексеевича… Ого.

– Ага, – подтвердил Максим.

Комдив ещё раз, уже медленнее, прочитал текст, взял ручку, подписал, отдал бумагу Максиму.

– Вот теперь слушай, – сказал тот.

Не торопясь, но и не погружаясь в ненужные подробности, Максим рассказал бывшему командиру и старому боевому товарищу свою историю.

Про то, как испытывая космический корабль, способный мгновенно преодолевать десятки и сотни миллионов километров пустоты, неведомым образом оказался в августе сорок первого года на территории оккупированной Украины.

Как взял себе имя и документы умершего на его руках лётчика-истребителя Николая Свята.

Как нашёл партизан и начал бить немцев и мельниковцев.

– Дальше ты знаешь. Оказался в плену, угнал Ю-52, посадил на твоём аэродроме, так мы и познакомились.

– Похоже на сказку, – признался Коробков, разливая по стаканам коньяк. – Если бы не знал тебя, решил, что это розыгрыш. Правда, непонятно, с какой целью, но – розыгрыш.

– Всё чистая правда, Паша, – уверил его Максим. – Уже многие об этом знают. И, как видишь, я до сих пор не в психиатрической лечебнице.

– Например, кто?

– Например, товарищ Сталин. Товарищ Берия. Товарищи Жуков, Будённый, Ворошилов, Молотов. Хватит? Могу назвать ещё два-три десятка имён, включая президента США Франклина Делано Рузвельта, премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля и даже рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и Гитлера. С последним, правда, лично не удосужился познакомиться. Пока. Но он обо мне знает.

– Однако, – крякнул Коробков и помотал головой. – Нет, такое дело надо точно запить.

– Запьём, – сказал Максим. – Но сначала – за победу.

– Пусть враги сдохнут, а мы будем жить, – поддержал Коробков.

Чокнулись, выпили.

– Постой, – вдруг осенило Коробкова. – Так эти все новые танки, о которых я слышал, какие-то лёгкие и непробиваемые бронежилеты у пехоты, гранатомёты и прочее – это всё ты? Знания из будущего?

– Ага, – подтвердил Максим. – И новые Ла-7 тоже. Кстати, как тебе машина? По-моему, отличная.

– По-моему, тоже.

– А будут ещё лучше. Думаю, через годик у нас уже появится реактивная авиация. Не массово, но первые машины вступят в бой.

– Реактивная… – зачарованно повторил Коробков. – Ты это серьёзно?

– Абсолютно. Первые турбореактивные двигатели уже изготовлены и проходят испытания. Как тебе машина, которая будет развивать до девятисот десяти километров в час на высоте четыре с половиной тысячи метров и более восьмисот километров в час у земли? Потолок тринадцать тысяч метров. Взлётная масса – пять тонн. Дальность – восемьсот километров на высоте десять тысяч метров. Три пушки – две 23-миллиметровые на крыльях и одна 37-миллиметровая на носу[1].

– Ох, ё, – сказал Коробков. – Звучит как научная фантастика.

– Никакой фантастики, всё реально. Затем пересядем на сверхзвуковые машины, а там, глядишь, и до первых космических полётов рукой подать, – Максим подмигнул ошеломлённому Коробкову и поднял стакан. – Давай, чтобы нам дожить до всего этого.

– Давай, – согласился комдив.

Харьковская наступательная операция началась восьмого августа 1942 года. По своему замыслу она мало отличалась от той, которая случилась в прежней реальности Максима в феврале–марте 1943 года.

После поражения немцев под Воронежем и Ростовом-на-Дону, стратегическая инициатива перешла к Красной Армии.

Этим необходимо было воспользоваться.

Чем скорее, тем лучше. Дабы отнять у немцев время на укрепление обороны и подтягивание резервов.

По замыслу советского командования войска трёх фронтов: Воронежского, Юго-Западного и Южного должны были уничтожить несколько десятков немецких дивизий (до семидесяти пяти).

Задачей Воронежского фронта было взять Харьков.

Юго-Западного и Южного фронтов – очистить от немецко-фашистских захватчиков Донбасс.

При этом усиленным 6-й и 1-й гвардейским армиям Юго-Западного фронта ставилась задача отрезать донбасскую группировку противника от основных сил, прижать её к Азовскому морю и уничтожить.

Планы советского командования удались блестяще.

Как и в прежней реальности Максима, Харьков широким фронтом прикрывала так называемая «группа Ланца» (командующий – генерал-лейтенант Хуберт Ланц), войска которой, без учёта эсэсовских частей, насчитывали порядка тридцати тысяч человек.

Ланц должен был продержаться до прибытия основных сил второго танкового корпуса СС под командованием обергуппенфюрера СС Пауля Хауссера.

Продержаться и дать время корпусу Хауссера развернуться, чтобы нанести контрудар по наступающим частям Красной Армии.

Однако продержаться не удалось.

Точнее, удалось, но очень недолго.

Восьмого августа сорок второго года перешли в наступление войска Юго-Западного фронта.

Десятого августа ударила по врагу 3-я танковая и 6-я армия вместе с 18-м отдельным стрелковым корпусом.

На следующий день, одиннадцатого августа, вступили в бой 40-я и 60-я армии.

Шестнадцатого августа войска 60-й армии взяли Курск.

Семнадцатого августа 40-я армия выбила немцев из Белгорода и с севера повела наступление на Харьков.

В это же время с востока через Волчанск прорывалась 69-я армия, а с юго-востока, форсировав Северский Донец, рвалась к Харькову 3-я танковая армия Павла Семёновича Рыбалко и 6-й гвардейский кавалерийский корпус.

Советские танковые войска в августе сорок второго года уже кардинально отличались от тех, которые в качестве поддержки пехоты начинали войну год назад.

Теперь в танковом корпусе было сто шестьдесят восемь танков: двадцать тяжёлых ИС-2, сто восемь Т-34–85 и Т-34–76 и сорок лёгких модернизированных Т-60 и Т-70.

Всего: три танковые бригады, мотострелковая бригада, зенитно-артиллерийский, минометный, истребительно-противотанковый полки и гвардейский минометный дивизион.

Таким образом, танковый корпус становился отдельной грозной силой, способной при умелом руководстве решать любые задачи.

Силой, которой немцам нечего было по большому счёту противопоставить.

Ещё год назад и меньше танковые клинья Гудериана, Гота, Клейста, словно острый нож консервную банку, вскрывали советскую оборону, прорывались вглубь, замыкали клещи, огнём и гусеницами громили, потерявшие управление и боевой дух части Красной Армии.

Теперь ситуация изменилась зеркально.

Когда-то один из создателей бронетанковых войск Германии Хайнц Гудериан в шутку заметил: «Нет ничего страшнее русского танка с необученным экипажем».

В августе сорок второго года ему и остальным немецким военачальникам стало не до шуток.

Новые советские танки с хорошо подготовленными экипажами порывали оборону вермахта, а вслед за ними в прорыв шла пехота. Много пехоты.

Пехота, облачённая в лёгкие прочные бронежилеты и каски, которые выдерживали почти любую пулю и осколок.

Пехота, вооружённая ручными гранатомётами, способными уничтожить на расстоянии до полукилометра не только танк или бронетраспортёр, но и пулемёт, артиллерийское орудие или ДЗОТ [2].

Закалённые в боях под Воронежем и Ростовом и пополненные свежими людьми части, которые уже почувствовали вкус победы. И этот вкус им понравился.

А в небе царили новые Як-9, Ла-7, модернизированные Пе-2 и другие советские боевые самолёты.

Дошло до того, что многие советские пилоты отказывались от ленд-лизовских американских «аэрокобр» в пользу наших новых «яков» и «ла», хотя ещё полгода назад американский истребитель котировался очень высоко.

Похожая история произошла и с танками М4А2 «Шерман». Мы их брали, но использовать старались только там, где противотанковая оборона врага была слабее обычной, и можно было рассчитывать, что американские танки прорвутся, не понеся слишком больших потерь.

К тому же каждый красноармеец и командир (погоны, как и слова «офицер» и «солдат» уже возвращались в Красную Армию, но большинство всё ещё пользовались старыми названиями) знали о новых «волшебных» средствах и лекарствах, начавших поступать в госпитали и санчасти и спасавшие тысячи и тысячи жизней.

Речь, в первую очередь, шла о пенициллине.

Максим лично нашёл микробиолога Зинаиду Ермольеву, передал ей технологию производства крустозина и всемерно способствовал ускорению клинических испытаний, а затем промышленному производству чудо-лекарства.

Совместными усилиями Ермольевой, Максима и десятков других людей – химиков, технологов, врачей и рабочих производство крустозина удалось наладить уже к июлю сорок второго года (в прежней реальности Максима клинические испытания лекарства пошли только в сорок третьем году).

Кроме этого, с помощью КИРа, молекулярного синтезатора и компьютера Максим получил образцы новых заживляющих бинтов и пластырей, а также улучшенный вариант медицинского клея БФ-6, который уже разрабатывался в СССР группой учёных под руководством химика Петрова.

С последним Максим быстро нашёл общий язык.

Доктор технических наук Григорий Семёнович Петров пришёл в полный восторг от революционных предложений и технологий Максима и с энтузиазмом взялся за работу.

Так что в ближайшей перспективе в Советском Союзе должны были появиться и новые пластмассы с удивительными свойствами, столь необходимые во всех областях народного хозяйства.

[1] Характеристики турбореактивного советского истребителя МиГ-9 (первый полёт 24 апреля 1946 года).

[2] Деревоземляная огневая точка.