Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Это ты мне? – небрежно осведомился Максим.

– Тебе, тебе, – сказал главарь. – И корешу твоему. Собрали манатки и быстро канайте отсюда. Это наши шконки. Только клифт оставь – главарь кивнул на полушубок Максима. – Он мнекости согреет холодной ночью.

Максим почувствовал на себе тревожный взгляд Лиса.

Не ссы, Олежек, подумал. Всё нормально будет.

– Блатота недорезанная, – сказал Максим, чуть подобравшись. – По плодам их узнаете их [4]. Что, тюремные порядки решили здесь навести? Хрен вам по всей морде, а не ваши порядки. Проходите мимо, пока я добрый. Увижу или услышу вас ещё раз, добрым быть перестану.

– Ах ты сука, – главарь, как ему показалось мгновенно, выхватил из рукава заточенный до остроты шила гвоздь и ткнул им Максима в лицо, целясь в глаз.

Не попал, конечно.

Максим перехватил руку и сделал ей очень больно, одновременно соскакивая с нар.

Уголовник взвыл.

Не дожидаясь, пока его дружки сообразят, в чём дело, Максим ударил ладонью в основание носа одному, после чего развернулся и заехал локтем в горло второму.

Затем, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, ухватил первого уголовника за голову и от души врезал ему коленом по лицу, ломая нос и в кровь разбивая губы.

После чего подобрал с пола гвоздь-шило, сунул его в карман и, как ни в чём не бывало, уселся на нары.

Как раз вовремя, – в вагон заскочили двое немецких солдат с автоматами наизготовку. За ними появился унтер-офицер с пистолетом в руках.

– Скорее, господин унтер-офицер! – воскликнул Максим, вскакивая с нар. – Вот эти трое, – он указал на валявшихся на полу, хрипевших и матерящихся от боли уголовников, – хотели затерроризировать весь вагон и навести здесь свои порядки. Я не дал. Вот их оружие, – он протянул унтер-офицеру гвоздь-шило. – Наверное, умудрились спрятать при обыске.

– Имя? – спросил унтер-офицер.

– Николай, – отрапортовал Максим, вытягиваясь по стойке «смирно». – Николай Колядин.

– Кто может подтверждать его слова? – обратился унтер-офицер к заключённым.

– Так и было, господин офицер!

– Это блатные, уголовники, они первые напали!

– Он правду говорит! – послышалось со всех сторон.

– Гут, – сказал немец. – Всё так, как я говорить.

Он забрал у Максима отточенный гвоздь и кивнул подчинённым.

– Этих троих вывести и расстрелять, – сказал по-немецки.

Уголовники догадались и заголосили:

– За что, начальник! Мы не при делах! Эта подстава!

– Молчать! – прикрикнул унтер-офицер и угрожающе повёл стволом «вальтера» – Schnell! [5].

Уголовников безжалостно выволокли из вагона.

Вскоре две длинные автоматные очереди подтвердили, что унтер-офицер слов на ветер не бросает.

В вагоне притихли.

Кто-то начал разжигать печку.

Снаружи доносились обрывки приказов, голоса военнопленных, убиравших трупы с платформы.

– Ну ты силён, Коля, – с уважением сказал Лис.– Уважаю.

– Это не я силён, это они слабы, – сказал Максим. – Уголовники всегда слабы, хоть и бывают опасны. Шакалы. Да и чёрт с ними, забудь.

Он вдруг понял, что не испытывает ни малейших угрызений совести. Прежний Максим Седых остался в далёком двадцать первом веке. Здесь и сейчас, на нарах в теплушке, в немецком плену, в начале февраля тысяча девятьсот сорок второго года сидел совсем другой Максим. По прозвищу Святой. Святой, умеющий убивать.

Но я убивал и раньше, подумал он. Там, возле Кушки, в бою с «томми».

Там было иначе, ответил он сам себе. Немного, но иначе.

Ещё через несколько минут охрана зашла в вагоны и всем раздали по ломтю чёрного хлеба из большой корзины. После этого двери в теплушку закрылись, раздался паровозный гудок, вагон дёрнулся и тронулся.

– Поехали, – сказал Лис и перекрестился. – С Богом.

[1] Молчать! Не разговаривать! (нем.)

[2] Открывайте! (нем.)

[3] Садитесь все! (нем.)

[4] Евангелие от Матфея (глава 7, стих 16).

[5] Быстро! (нем.)

Глава шестая

– Ты верующий? – спросил Максим у Лиса.

– Я-то? – переспросил Олег. – Так-то не особо, но с тех пор, как на войну попал – уверовал. А ты разве нет? Казаки же все православные.

– Водку пью, в бога верую, – сказал Максим шутливо. – Хочешь, перекрещусь?

– Мы не в запорожском войске, – вздохнул Лис и с лукавой улыбкой добавил. – Но перекреститься ты, конечно, можешь. Это никогда не помешает.

Старый паровоз тащил их вагоны на юго-восток. Тащил медленно, часто останавливаясь и пропуская большие воинские эшелоны. Немецкие, конечно.

Миновали Гомель.

Рано утром, когда поезд долго стоял на какой-то станции, Максим выглянул в слуховое окошко под крышей и разглядел надпись на здании вокзала: «Житомир».

Ты смотри, знакомые места, подумал он. Куда же нас всё-таки везут… Неужели прямо в Варшаву? Судя по направлению, похоже.

Он знал, что в Варшаве расположена крупнейшая разведшкола немцев. Организовали её в октябре сорок первого, и сейчас, к началу февраля сорок второго, она уже вовсю работала. Что ж, увидим.

После Житомира паровоз побежал шибче, без остановок. За Ровно их железнодорожный путь лёг почти строго на юго-запад, и ещё не стемнело, как поезд замедлил ход и через какое-то время, пыхтя, остановился.

Двери теплушки откатились в сторону.

– Выходи, стройся!

Максим выпрыгнул из теплушки, огляделся. Это был крытый вокзал, какие бывают только в крупных городах.

– КИР, – позвал Максим. – Не знаешь, где мы?

– Думаю, это Львов, – ответил КИР. – Только здесь похожий вокзал.

– Никогда не был.

– Я тоже, – сказал КИР. – Сейчас нас выведут наружу, и узнаем точно.

Серый зимний свет ещё не успел превратиться в сумерки и, когда их вывели на привокзальную площадь, Максим увидел впереди и левее, за голыми ветвями деревьев и фасадами домов в нескольких сотнях метров два шатровых шпиля какого-то собора, тянущихся к низкому, затянутому облаками, небу.

– Это костёл святой Елизаветы, – подсказал КИР. – Или Эльжбеты, как здесь говорят. Католический, неоготика, ему едва тридцать лет исполнилось. Я был прав, мы во Львове.

Подкатили три старых дребезжащих автобуса.

Надо же, подумал Максим, автобусы подают. Культурно. Европа, мать её. Значит, точно не в лагерь.

Их отвезли куда-то за город, на северо-запад. Но недалеко, километров восемь. Там, на окраине небольшого городка автобусы въехали в ворота в кирпичном заборе, по верху которого вилась колючая проволока, и остановились.

Их снова построили в шеренгу по три перед двухэтажным зданием. Справа и слева от входа, во флагштоках, колыхались на ветру алые нацистские флаги с белым кругом и чёрной наклонной свастикой посредине.

Короткий зимний день уже уходил, но было ещё светло.

На крыльцо вышел немецкий майор.

Лет сорок, определил Максим. Лишний вес, тяга к крепким напиткам и плотским удовольствиям. Но дело своё, судя по всему, знает, – взгляд твёрдый, уверенный.

– Я – майор Людвиг Шафер, – провозгласил он на довольно неплохом русском языке. – Начальник разведшколы, куда вы прибыли. Подчиняться моим приказам следует быстро, точно и беспрекословно. Школа находится в местечке под названием Брю-хо-ви-чи, – тщательно вывел он по слогам. – Это рядом с городом Львовом. Здесь вы будете какое-то время жить и учиться. Не все. Те, кто выдержит проверку. Сейчас вы – никто. Просто стадо военнопленных, из которых ещё предстоит сделать тех, кто хоть как-то будет полезен великому рейху. Я не говорю – людей. До настоящих людей вам ещё очень и очень далеко. Но шанс ими стать есть у каждого. Запомните это. У каждого, – он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил. – Сейчас вас помоют, покормят и разведут по казармам. Завтра с утра проверка, потом всё остальное. Большего вам пока знать не следует.

Майор ещё раз окинул взглядом военнопленных, развернулся и скрылся в здании.

Утром, после завтрака (кусок хлеба с маргарином и жидкий чай без сахара) их разбили на четыре группы по двадцать человек в каждой, и началась проверка.

Первым шло собеседование. У каждой группы – свой кабинет и куратор. Заходили по одному, остальные ждали своей очереди, сидя на длинной лавке вдоль стены коридора.

Максим был одиннадцатым. Сидел спокойно, расслабленно и даже полусонно. Следом за ним в очереди шёл Олег Лучик, и он явно волновался – ёрзал на месте, вздыхал, оглядывался по сторонам.

– Чего ты? – спросил Максим. – Спокойно. Нервничать вредно.

– Эх, сейчас бы покурить, – вздохнул Лис. – Не дали нам покурить после завтрака. Да и нет у меня курева. Уши пухнут.

– Герр обершутце [1], – обратился по-немецки Максим к охраннику, который сидел напротив и лениво изучал потолок. – Разрешите обратиться?

Тот перевёл на Максима заинтересованный взгляд, сел ровнее. Он явно не ожидал, что кто-то из этих русских животных знает язык высшей расы.

– Чего тебе?

– Разрешите выйти покурить? Мы с товарищем, – он кивнул на Лучика, – очень волнуемся. Надо как-то унять нервы, – и он обаятельно улыбнулся.

– Надо же, какой наглый русский, – усмехнулся немец. – Люблю наглых, сам такой. Хорошо, идите покурите, бежать тут некуда. Да и не побежите вы, оно вам не надо. Пять минут даю. Шнель!

– Благодарю вас, герр обершутце! – вскочил Максим и толкнул в плечо Лучика. – Пошли.

Оставшиеся девятнадцать человек проводили их завистливыми взглядами.

Благо, собеседование их группы шло на первом этаже и никуда далеко идти не пришлось. Будь иначе, охранник вряд ли позволил себе быть настолько добрым.

Вышли на крыльцо, Максим угостил Лиса сигаретой (у него ещё оставалось три штуки в пачке, которую он получил от немцев вчера). Дал прикурить.

– А ты? – спросил Лис.

– Не хочу, я мало курю.

– Удивляюсь твоей невозмутимости.

– Боишься, не возьмут?

– Боюсь. Не хочу обратно в лагерь. Это верная смерть. А так есть шанс… – он быстро посмотрел на Максима, отвёл глаза.

– Перейти на нашу сторону и сдаться? – тихо спросил Максим.

– Я этого не говорил.

– Но подумал. Да не ссы, не сдам.

Лучик молчал, только быстро и нервно курил.

– Спокойно, спокойно, Олег, – повторил Максим. – Ты вот что. Когда будут спрашивать, сделай упор на своё умение рисовать и память. Скажи, мол, у тебя, как у художника, отличная зрительная память и нарисовать ты можешь всё, что угодно, не хуже любого фотоаппарата. В том числе по памяти.

– Считаешь, это поможет?

– Обязательно. Тут главное – железная уверенность. Даже если твоя память оставляет желать лучшего, её можно натренировать. Я помогу.

– Понял, спасибо тебе, – сказал Лучик искренне. – В долгу не останусь при случае.

– Сочтёмся, – сказал Максим. – Всё, докуривай и пошли, время.

Он обратил внимание, что у всех собеседование занимает разное время. Кто-то выходил из кабинета уже через несколько минут, кто-то задерживался дольше.

Дошла очередь Максима.

Вошёл.

– Николай Колядин прибыл для собеседования! – доложил чётко.

Быстро оглядел кабинет.

Стол с бумагами, два стула, окно с раздвинутыми шторами, два закрытых шкафа. На стене – фотографический портрет Гитлера.

За столом – куратор. Коротко стриженный, седоватый подтянутый мужчина лет пятидесяти. Внимательный взгляд серых глаз, высокий лоб, породистый нос. Гладко выбритый подбородок, аккуратные – строго до края губ – усы.

– Садитесь, Николай, – кивнул на другой стул мужчина.

Максим сел.

– Мы с вами тёзки, – продолжил куратор. – Меня зовут Николай Петрович Полянский. Бывший ротмистр. Не армии большевиков, разумеется, – он едва заметно усмехнулся. Ныне – инструктор и преподаватель в этой школе. Если пройдёте собеседование, будем с вами встречаться каждый день.

– Надеюсь на это, – сказал Максим.

– Я посмотрел ваше дело, – сообщил он. – Не совсем понял, почему вы решили перейти на нашу сторону. Расскажите подробнее.

– Причин несколько. Во-первых, я не верю в могущество советской власти. Советский Союз – это колосс на глиняных ногах. Он только кажется большим и сильным, а ткни, как следует, – развалится. Немцы и есть та сила, которая это сделает.

– Разве вас не воспитала советская власть, и вы не должны ей быть за это благодарны?

– Ну да, ну да, благодарен за то, что она убила моего отца, которого я даже никогда не видел. А затем мать и всю родню. Голод начала тридцатых, по-вашему, из-за чего возник? Большевики просто отбирали хлеб у тех, кто его выращивал. Весь, подчистую. Кто сопротивлялся – убивали. Это забыть невозможно. Я и не забыл.

– Значит, вторая причина – это месть?

– Пожалуй, и так, – согласился Максим. – Месть. Но мстить одному – глупо и непродуктивно. Что я мог? Смешно. А вот когда за твоей спиной вся мощь великого немецкого народа – другое дело.

– Значит, вы верите, что немецкий народ велик?

– Я сам немец наполовину. А душой так и на все сто процентов. Да, верю. Только немецкий народ с его великой культурой, дисциплиной, моралью, умением мыслить и работать способен преобразовать этот мир, который давно нуждается в преобразовании, – Максим шпарил, как по писанному, сам удивляясь про себя, откуда у него только берутся нужные слова.

– Мир, который нуждается в преобразовании, – повторил за Максимом бывший ротмистр. – Значит, уничтожение евреев, цыган и дажеславян вы считаете необходимым преобразованием мира?

– Что касается евреев и цыган – абсолютно. Первые распяли Христа, придумали ростовщичество и хотят тайно править миром, дёргать за все ниточки. Вторые же просто бесполезны и даже вредны, поскольку живут обманом, работать не желают и только рожают себе подобных ворюг и мошенников.

– Любопытно, – сказал куратор. – Значит, евреи распяли Христа?

– А кто? – спросил Максим. – Конечно, евреи. Они кричали Пилату: «Распни Его!» Об этом и в Евангелии написано.

– Вы читали Евангелие?

– Конечно. Я – православный. И в Бога верю, и Евангелие читал. И это, к слову, третья причина, по которой я перешёл к вам. Большевики преследуют верующих и убивают священников. Их бог – Ленин. Мне это противно. Есть только один бог, который одновременно и человек – это Иисус Христос. Всё остальное – богохульство. А всякое богохульство и отступление от Господа рано или поздно будет наказано.

– Что ж, следует признать, аргументы веские, – сказал бывший ротмистр. – Курите?

– Курю, но экономлю.

– Курите, – Полянский взял сигарету из пачки, лежащей на столе, протянул пачку Максиму.

Максим взял сигарету, поблагодарил.

Полянский прикурил от зажигалки, дал прикурить Максиму.

Некоторое время оба молча курили.

– Вопрос, – промолвил, наконец, Полянский. – По документам, у вас среднее школьное образование в… – он заглянул в папку, – трудовой коммуне имени Дзержинского, затем токарные рабочие курсы. Даже не училище. Потом работа на заводе, служба в армии. Так?

– Всё верно.

– Но вы производите впечатление образованного и мыслящего человека. Не похожи на советский рабочий класс. Те обычно и трёх слов связать не могут, если они не матерные. Как вы это объясните?

– Очень просто, – сказал Максим. – Я всегда ощущал себя среди пролетариев белой вороной. Всегда много читал. Вообще хорошую книгу предпочитаю пиву или водке. Думать тоже люблю. Человеку вообще свойственно мыслить, как птице летать, разве нет? К тому же в трудовой колонии имени Дзержинского, которая дала мне путёвку в жизнь, действительно, хорошо учили. Следует признать. Особенно тех, кто учиться хотел. Я – хотел.

– А сейчас?

– Что сейчас?

– Сейчас вы хотите учиться?

– С удовольствием. Люблю узнавать новое.

– Предположим, перед вами выбор. Диверсионное дело, разведка, радиодело. Что предпочтёте?

– Первые два, – не задумываясь ответил Максим. – Хотя и от третьего не откажусь. Факультативно.

– Как у вас с физической подготовкой? Здесь у меня, – от снова коснулся папки, – имеются сведения, что вы, якобы, можете спокойно подтянуться сорок раз и сделать сальто с места.

Максим поднялся, отодвинул стул и сделал сальто назад. Он был в сапогах, но приземлился мягко, почти без звука, словно кошка.

– Отлично, – похвалил бывший ротмистр. – Просто отлично. Занимались спортом?

– Гимнастика и бокс. В колонии имени Дзержинского.

– Бокс? – глаза Полянского заинтересованно блеснули. – И каковы ваши успехи в боксе?

– Ну, в крупных соревнованиях я не участвовал, но наш тренер говорил, что у меня отличная реакция и хороший прямой правой.

– Что ж, проверим. Как стреляете?

– С пятидесяти метров из пристрелянной винтовки три пули в «яблочко» положу.

– Три из трёх?

– Три из пяти. Дверядом.

– Лёжа?

– И лёжа, и стоя, и с колена.

Брови Полянского приподнялись.

– Ну-ну, – сказал он, – это тоже проверим.

– Проверяйте, буду только рад.

– Здоровье?

– Не жалуюсь.

– Что ж. Вы нам подходите. Вот вам бумага и ручка, пишите, я буду диктовать. «Расписка. Сим подтверждаю, что я, бывший красноармеец Николай Иванович Колядин тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, русский, добровольно перешёл на сторону великой Германии. После чего, опять же добровольно, согласился стать курсантом разведшколы, расположенной в городе Брюховичи Львовской области. Обязуюсь хорошо учиться, а затем честно служить великой Германии, не жалея сил, здоровья и собственной жизни. Хайль Гитлер! Число, подпись».

– Готово, – Максим протянул расписку Полянскому.

То прочитал, промакнул бумагу пресс-папье, спрятал в папку.

– Прекрасно, – поднялся, протянул руку. – Поздравляю вас, Николай Колядин. Отныне вы курсант нашей разведшколы. Надеюсь, мне не придётся за вас краснеть.

– Приложу все усилия, господин ротмистр! – Максим тоже встал, пожал протянутую руку.

– В прошлом, – улыбнулся Полянский. – Увы, всё в прошлом. Ныне просто инструктор и старший преподаватель.

– Кто знает, – позволил себе улыбнуться в ответ Максим. – Жизнь иногда делает совершенно непредсказуемые повороты. Знаю по себе. Разрешите высказать небольшую просьбу Николай Петрович.

– Слушаю.

– Следом за мной идёт военнопленный Олег Лучик. Он – отличный рисовальщик, и я уверен, что он может быть полезен. Честно признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он тоже стал курсантом.

– Успели подружиться?

– Не то чтобы прямо подружились, но сошлись, да.

– Что ж, обещаю отнестись к вашему товарищу с должным вниманием.

– Спасибо. Разрешите идти?

– Пока нет, – сказал Полянский. – Ещё одно. После зачисления нашим курсантам присваиваются клички. Или, если хотите, позывные. После чего о своих настоящих именах можете временно забыть. Отныне к вам будут обращаться только по кличкам, и вы друг к другу тоже. Это понятно?

– Понятно.

– Клички даю я, у меня к этому, скажем так, талант, – Полянский снова улыбнулся. – Ваша будет… – он оценивающе посмотрел на Максима, прищурился. – Святой. Да, Святой.

Максим чуть невздрогнул. У этого бывшего царского ротмистра и впрямь был талант.

– Святой… – повторил Максим. – По-моему, я не похож на святого.

– Конечно, нет, – усмехнулся Полянский. – Как и все мы. Будем считать, что здесь есть доля иронии. Идите.

Максим развернулся кругом и вышел из кабинета.

Олег Лучик тоже попал в школу, за что Максим был благодарен бывшему ротмистру Николаю Полянскому (как он узнал позже, кличка Полянского среди курсантов была именно Ротмистр). За эти пару дней он успел привязаться к художнику и ему было бы жалко, пропади тот в лагерях. А так оставался шанс, что он не только выживет, но ещё и принесёт пользу родине – Союзу Советских Социалистических республик.

Рыжий Лис. Такую кличку получил Лучик от Полянского, и Максим в очередной раз подумал о проницательности и таланте бывшего ротмистра. Даже жаль, думал он, что такой человек на стороне врагов. Было бы очень неплохо убедить его принять правильную сторону. Он ведь русский, должен понимать, что немецкая власть не несёт России ничего хорошего.

Это ты думаешь, возразил он сам себе. А он, возможно, понимает только одно: царь был свергнут, он сам и его семья зверски убиты большевиками, а Белое движение проиграло. Той России, которую он знал и любил, которой служил, больше не существует. Что остаётся? Месть за поруганные идеалы. И слабая, очень слабая надежда, что хотя бы что-то можно отыграть обратно. Эта жажда мести вместе с тенью надежды и толкнули его на службу к немцам. Переубедить такого будет трудно.

Но можно, сказал он себе.

Впрочем, предпринимать какие бы то ни было шаги в этом направлении рано. Пока рано. Поживём – увидим.

[1] Старший стрелок (нем.)

Глава седьмая

Из восьмидесяти трёх человек проверку прошли тридцать шесть. Они и стали курсантами. Остальных в тот же день вывезли за пределы школы, и дальнейшая их судьба Максиму была неизвестна. О чём он, впрочем, совершенно не беспокоился. Абсолютное большинство этих людей было сознательными предателями Родины, а значит, вполне заслужили ту незавидную участь, которая им была уготована.

Занятия начались в тот же день.

Для начала новоиспечённых курсантов собрали в актовом зале и объяснили им правила жизни и учёбы в школе.

Объяснял высокий, скуластый, мосластый и лысый старший преподаватель по имени Сударин Александр Игнатьевич.

– Вы уже знаете, что в школе приняты обращения по кличкам. Это не относится к преподавателям, но клички есть и у нас. Моя – Сударь. Сообщаю сразу, чтобы не придумывали своих. Я – заместитель начальника школы, буду преподавать вам топографию и ориентирование на местности. Ну и по хозяйственным вопросам тоже следует обращаться ко мне.

Далее Сударь объяснил, что занятия в школе проводятся каждый день, начиная с восьми часов утра и до семнадцати часов тридцати минут с сорокопятиминутным перерывом на обед. Подъём в шесть, далее умывание и зарядка, потом завтрак, построение и развод на занятия. Отбой в двадцать два часа. Обед с тринадцати часов до тринадцати сорока пяти. Ужин – в восемнадцать часов. С девятнадцати и до двадцати одного часа – личное время. Но и оно часто бывает занято под лекции, общие собрания, просмотр документальных кинофильмов и других мероприятий. С двадцати одного до двадцати двух часов – вечерняя поверка и прогулка по территории школы. Выход в город запрещён. Первые две недели категорически. Потом могут быть послабления при условии отличных показателей в учёбе и безукоризненном поведении. За самовольную отлучку – немедленное отчисление из школы.

– Сегодня и завтра, – продолжал Сударь, расхаживая по сцене, вас будут проверять на наличие тех или иных знаний и способностей, после чего разобьют на группы по двенадцать человек. Первая – группа агентурной разведки. Вторая – диверсионной работы. И третья – группа радистов. Разумеется, каждый из вас, кроме специализации, будет учиться и другим навыкам. То есть основы агентурно-разведывательного, диверсионного и радиодела будут преподаваться всем без исключения.

Ещё до перехода линии фронта Максим вместе с Михеевым и Судоплатовым тщательно разработал не только легенду, но и линию поведения и даже характер новоиспечённого перебежчика Николая Колядина.

– Он, несомненно, человек выдающийся, – рассказывал Судоплатов. – Почти как сам Николай Свят. Но только почти.

– В смысле, чуть хуже?

– Да. Чуть хуже по всем качествам. Если у Николая Свята память практически абсолютная, то у его тёзки – просто хорошая. Если первый видит в темноте и стреляет как бог, то второй видит в темноте чуть лучше обычного человека и стреляет неплохо. Иногда – очень неплохо. Физическая подготовка – то же самое. Показатели отличные, но ничего сверхвыдающегося.

– Всё верно, – подтвердил Михеев. – Николай Свят и Николай Колядин похожи. За исключением идеологии. Николай Колядин люто ненавидит советскую власть и убеждён, что она должна быть уничтожена любыми средствами.

– И великая Германия с её доблестным вермахтом подходит для этого как нельзя лучше, – вставил Судоплатов.

– Именно, – продолжил Михеев. – И ещё. В отличие от Свята, Колядин очень амбициозен и любит деньги. Он искренне считает, что советская власть не может ему дать того, что он заслуживает, ни при каких обстоятельствах.

– А заслуживает он многого, – закончил Максим с воодушевлением. – Самых красивых и сексуальных женщин, самых мощных и дорогих машин, виллы на берегу Средиземного моря, солидного банковского счёта.

– Мало поношенный смокинг, лакей-японец, и главное – слава и власть, которую дают деньги, – улыбнувшись, процитировал Судоплатов.

– Хорошая книга «Золотой телёнок», – сказал Максим.

И вот теперь пришла пора показать, насколько хорошо Максим вжился в роль Николая Колядина.

Оказалось, что неплохо вжился. Это идти на рекорд трудно, а занижать свои умения – запросто.

В тире он легко показал отличные, но не сверхвыдающиеся результаты.

То же самое при проверке памяти, зрения и реакции.

На стометровке «выбежал» из тринадцати секунд.

На километр потратил три минуты двадцать секунд.

Турник, брусья, опорный прыжок – лучше, чем большинство.

Муляж гранаты весом семьсот грамм бросил на сорок метров.

Ну и так далее.

Самым трудным испытанием оказался боксёрский поединок с инструктором по физподготовке и строевой подготовке Ильёй Давыденко по кличке Боксёр. Этот бывший капитан Красной Армии и довоенный чемпион Забайкальского военного округа по боксу в тяжёлом весе был тяжелее Максима килограмм на десять и выше ростом. Сломанный нос и посеченные шрамами брови неоспоримо свидетельствовали о том, что их обладатель и впрямь боксёр. А когда Максим перебинтовал руки, натянул перчатки и вышел на ринг, то убедился в этом окончательно.

– А капа? – спросил он у инструктора.

– Обойдёмся, – ухмыльнулся он. – У нас не соревнования. Да ты не бойся, останутся целы твои зубы, так проверю чуток, на что ты способен. Говоришь, занимался боксом?

– Занимался.

– Вот и проверим. Ну что, три раунда по полторы минуты?

Чем-то этот Давыденко Максиму не нравился. Хотя, понятно чем. Это был враг, а любить своих врагов мог только Иисус Христос и святые. Да и то не все.

– Жалеете меня, господин инструктор?

– Конечно. Мне с тобой ещё работать.

– А вы не жалейте. Три раунда по три минуты, как положено. И рефери на ринг.

– Даже так? – взгляд Давыденко потяжелел.

– Только так. И рефери на ринг.

– Ну смотри, сам напросился. Баран! – позвал он.

Плотный, среднего роста курсант, прибывший в школу на две недели раньше Максима, оторвался от работы с мешком, подбежал:

– Слухаю, пан инструктор!

– Не слухаю, а слушаю, и не пан, а господин. Сколько раз я должен повторять? По-русски говори!

– Извините, па… господин инструктор! Больше не повторится!

– Вот так, другое дело. Ты пойми, дурья башка, твоя мова – лишний повод к подозрениям за линией фронта. Ладно, сними перчатки, возьми секундомер в подсобке на столе и на ринг. Будешь рефери. Три раунда по три минуты.

– Бокс! – скомандовал Баран, когда Максим и инструктор сошлись в центре ринга и стукнулись перчатками в знак традиционного приветствия.

Давыденко не стал тратить время на разведку и сразу пошёл вперёд, работая классическими двойками в голову.

Удар, ещё удар. Джеб [1] левой, кросс [2] правой. И снова джеб левой, кросс правой.

От первого «двойки» Максим ушёл, сделав шаг назад и в сторону. Второй джеб принял в перчатки, уклонился от кросса, пропуская правую руку соперника рядом с головой, и тут же ответил левым хуком [3] в голову.

Попал!

Не особо сильно, но чувствительно, – это было видно по тому, как мотнулась в сторону голова инструктора.

Тут же нанёс правый апперкот в туловище, но этот удар не прошёл – Давыденко вовремя подставил локоть и тут же разорвал дистанцию, нанеся Максиму два прямых удара и отступив на шаг. Он был выше ростом и поэтому понимал, что нужно пользоваться своим преимуществом и не пускать соперника в ближний бой.

Впрочем, пока ещё инструктор думал, что пропущенный им удар – случайность.

Чёрт побери! Он – чемпион Забайкальского военного округа в тяжёлом весе, кандидат в мастера спорта, а тут какой-то непонятный средневес, который, по его словам, и на ринг-то выходил всего несколько раз. Что там у него, небось, третий разряд? Пусть даже второй. Это смешно.

Максим читал намерения Давыденко, словно в открытой книге – лишить свободы маневра, зажать в угол и ошеломить тяжёлыми ударами. Какой-то да пропустит. А как пропустит, так и «поплывёт». А когда «поплывёт» можно и добить. Нокаут – и конец боя. И плевать, что обещал щадить новичка. Уж больно наглый. Наглость должна быть наказана.

Однако удары инструктора, пусть и классически правильные, и опасные не достигали цели. По одной простой причине. Для Максима они были слишком медленные.

Как и сам Давыденко.

Инструктору было уже хорошо за тридцать, пик спортивной формы позади. «Порхать как бабочка и жалить как пчела» по выражению великого Мухаммеда Али, он давно не мог, а значит, был в полной власти молодого и быстрого, пусть и более лёгкого Максима.

Правда, об этом он пока не догадывался.

Первый раунд так и прошёл: Давыденко гонялся за Максимом, тот танцевал по рингу, уходя от ударов и время от времени бил сам. Редко, но точно.

Во втором раунде Давыденко начал уставать и больше ошибаться. Сказывался возраст. Максим же оставался всё таким же свежим, хоть и не показывал этого. Наоборот, делал вид, что тоже устал и всё чаще опускал руки, открывая голову.

Это сработало.

Давыденко бил, Максим в последнюю долю секунды уходил от удара. Но не шагом назад, а чуть вперёд и в сторону, нанося при этом встречный удар.

Левый джеб в голову.

Правый кросс в печень.

Инструктор, окончательно разозлившись, сокращает дистанцию и пытается нанести хук правой.

Нырок и тут же ответ левой в печень и прямым правым в голову.

Снова попал!

Второй раунд закончился с полным преимуществом Максима.

В третьем раунде Максим начал поддаваться. Несколько раз «пропустил» удары так, чтобы сопернику показалось, что он в миллиметрах от успеха. Дважды вошёл в клинч, изображая, что сильно устал.

Всё чаще опускал руки и тяжело дышал.

Но при этом не забывал бить и бил точно.

Секунд за тридцать до окончания боя подставил лоб под прямой правой, сделал вид, что потерял равновесие, и упал.

– Стоп! – скомандовал курсант Баран, хорошо вошедший в роль рефери. – В угол!

Давыденко отступил, опустив руки. По его лицу градом катился пот. Правая бровь была в очередной раз разбита. В глазах плескалась усталость.

– Раз, – махнул рукой перед лицом Максима рефери. – Два, три, четыре…

На счёт «шесть» Максим, пошатываясь, поднялся, принял стойку.

– Бокс! – скомандовал рефери.

Но бокса уже не получилось. При малейшей возможности Максим входил в клинч, после команды «брэк!» делал шаг назад с поднятыми руками, уходил от удара и снова входил в клинч.

В очередном клинче и вышло время третьего раунда, и боксёры разошлись по углам.

– Браво! – раздался звучный голос откуда-то сбоку.

Максим посмотрел. Неподалёку стоял Ротмистр и медленно аплодировал.

– Браво! – повторил он. Весь бой я не видел, но то, что видел, меня впечатлило. Давно не получал такого удовольствия от бокса. Рефери, кто победил?

– Я думаю, победили опыт и мастерство, – сказал Максим, кивая на инструктора. – Это был тренировочный бой, без боковых судей. Но господин инструктор сумел отправить меня в нокдаун, а я к концу боя совсем выдохся, если честно.