Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Разве ваша невеста не знает, кто вы? – резко спросил Мюллер.

– Знает. В той мере, которую я счёл необходимой.

– Похвально, – заметил Гиммлер добродушно. – Что ж, разговор у нас, действительно, будет серьёзный. Женщине, да ещё и русской, слушать его совсем не обязательно. Извините, фрау, – обратился он к Людмиле, – вас сейчас проводят в ваш номер.

– Иди, любимая, – сказал Максим. – Я приду, как только смогу.

– Я буду ждать, – Людмила поднялась, коснулась плеча Максима и вышла в сопровождении охраны.

– Возможно, это совершенно не моё дело, – сказал Максим, – но охрану я бы тоже удалил. Зачем нам лишние уши?

Эсэсовсцы переглянулись.

– Даю слово, что никто не пострадает, – сказал Максим.

– Ну-ну, – сказал Мюллер. – Нас четверо и все вооружены, а вы один и без оружия.

– Поверьте, господа, – сказал Кифер. – Если этот человек захочет, мы его не остановим. Вы не представляете, на что он способен. Но его слову можно верить.

– Я не понял, – раздражённо сказал Гиммлер. – Нам убирать охрану или нет?

Мюллер пожал плечами. Крихбаум и Кифер промолчали. Максим допил кофе.

– Ладно, – сказал Гиммлер. – В конце концов, я всегда говорил, что в родной стране мне бояться нечего. – Гауптштурмфюрер, – обратился он к начальнику охраны. – Оставьте нас одних.

– Но… – начал тот.

– Это приказ!

– Яволь! – щёлкнул каблуками гауптштурмфбрер.

Охрана вышла.

– Что ж, – сказал Максим. Он, наконец, вошёл в роль, поймал кураж и даже развеселился. – Пожалуй, можно начинать. Вы разрешите, я закурю?

– Мне говорили, вы не курите, – сказал Гиммлер.

– Не курил. Но, как говорят в России, с волками жить – по-волчьи выть. Пришлось закурить.

– Курите, – разрешил Гиммлер. – Пожалуй, и я закурю.

Рейхсфюрер достал из внутреннего кармана бумажную пачку (Jakob Saemann [1] – прочитал на ней надпись готическим шрифтом Максим), оттуда сигару.

Пауль Кифер почтительно дал ему прикурить.

Остальные закурили тоже.

– Я слушаю, – сказал Максим. – Чего от меня хотят представители высшего руководства рейха?

[1] Сигары, выпускавшиеся специально для эсэсовцев.

Глава шестнадцатая

Они проговорили два с половиной часа.

В основном вопросы задавал Гиммлер, но иногда отдавал инициативу и своим подчинённым – Мюллеру и Крихбауму (Пауль Кифер большей частью помалкивал).

Через час все заказали по кружке пива, а ещё через час – по второй и по большой рюмке яблочного шнапса.

Ещё бы. Новости и предложения, которые они услышали от этого странного человека Макса Губера, на абсолютно трезвую голову воспринять было трудно. Даже им – убеждённым националистам и при этом прожжённым и циничным политикам, аппаратчикам и карьеристам.

Максим повторил всё то же самое, что уже говорил некогда советскому лётчику-истребителю младшему лейтенанту Николаю Святу, штандартенфюреру Паулю Киферу и Людмиле.

Только акценты сместил, учитывая с кем разговаривает.

Да, Германия в том будущем, которое он знал, была разгромлена советскими войсками, а также войсками союзников, открывших второй фронт в начале июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года.

Наголову разгромлена и поделена на два государства: Федеративную Республику Германии и Германскую Демократическую Республику.

Первая отошла к Западному миру. Вторая – к СССР и его союзникам, которыми стали страны Варшавского договора. А именно: Албания; Польша; Румыния; Венгрия; Болгария; Чехословакия. Ну и ГДР, конечно.

– Вы должны понимать, что всякое государство, разделившись, в конце концов, гибнет. Это закон.

– Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит, – процитировал Мюллер.

– Евангелие от Матфея, – кивнул Максим.

– Вы коммунист? – неожиданно спросил Гиммлер.

– Пока нет, кандидат.

– Это здесь и сейчас, – догадался рейхсфюрер. – А там, в будущем?

– В будущем коммунистическая партия Советского Союза давно не играет той роли, которая принадлежит ей здесь и сейчас. Так что – нет, в будущем я не коммунист. Как и абсолютное большинство советских граждан.

– Это очень интересно, – сказал Гиммлер. – А НСДАП?

– Прекратила своё существование после капитуляции Германии и более не возрождалась.

– Вы говорили, что мы можем избежать участи безнадёжно проигравших. Каким образом?

– Я вижу только один путь, – сказал Максим. – Изменить политику. Отказаться от тотального уничтожения евреев, славян и других народов, которые вы считаете неполноценными. Отвести войска с территории Советского Союза. Прекратить войну. Таким образом, вы сбережёте не только Германию, но и миллионы человеческих жизней. Немецких жизней, в первую очередь.

Гиммлер рассмеялся.

– Я вижу другой путь, – сказал он, резко посерьёзнев. – С помощью сверхоружия и новых технологий, которые вы нам дадите, мы выиграем войну и приведём весь мир к тому порядку, который нам кажется единственно верным. Германия превыше всего, а немцы – высшая раса, хотите вы это признавать или нет. Когда я говорю «вы», то имею в виду не только большевиков и евреев, но также гнилых буржуазных интеллектуалов и либералов всех мастей, несущих чушь про гуманизм и права человека.

– Почему вы уверены, что я вам всё это дам?

– Потому что вы в наших руках, а не мы в ваших.

– Это вам только кажется, но спорить я не хочу. Просто спрошу. Что будет, если я откажусь?

– Не откажетесь. В наших руках не только вы, но и ваша беременная невеста. Неужели столь очевидные вещи нужно объяснять?

– Хорошо, – вздохнул Максим. – Попробую сказать иначе. Что вы называете сверхоружием? Ядерное, основанное на использовании внутриядерной энергии при делении ядер урана? Ракетное, вроде «ФАУ-1» и «ФАУ-2», которые вы сейчас с переменнымуспехом испытываете на полигоне в Пенемюнде? Новые танки, намного лучше ваших «Тигров» и «Пантер», которых пока даже не появились на поле боя? Сверхбыстрые истребители и бомбардировщики с реактивными двигателями? Что?

– Всё, что вы перечислили, и многое другое, – сказал Гиммлер. – Я уверен, что у вас в будущем имеется такое оружие, которое мы пока и представить себе не можем.

– Имеется, – сказал Максим. – И я даже готов поделиться примерными схемами и принципами действия. Но, повторю, с одним условием. Вы должны изменить политику. Про внутреннюю я не говорю, это ваше дело. Внешнюю. В этом случае Германия останется великой, приобретёт технологическое могущество (не сразу, это потребует времени гораздо большего, чем год-два), а вы лично останетесь живы и будете процветать. Сколько вам лет, господин рейхсфюрер? Сорока двух ещё нет? Насколько я помню, вы девятисотого года рождения. А вам, герр Мюллер? То жесамое. Два Генриха, два ровесника. Господину Крихбауму чуть больше, сорок пять. Самый старший здесь – герр штандартенфюрер Пауль Кифер, которому за пятьдесят, насколько я понимаю.

– Мне пятьдесят два, – признался Кифер.

– Примерно так я и думал, – кивнул Максим. – С моей точки зрения человека будущего, вы все – молодые, полные сил и энергии, люди. Вам ещё жить и жить, вершить великиедела с присущим вам талантом, – Максим, войдя в роль и поймав кураж, искренне и безбожно врал и льстил. – У нас, в будущем, средняя продолжительность жизни – девяносто лет (тут он сказал правду, умолчав, что девяносто лет – это средняя продолжительность жизни в Советском Союзе. В остальных странах мира жили меньше). Активной – восемьдесят. И поверьте, я поделюсь с вами и технологиями омоложения, и формулами лекарственных препаратов, которые продлевают жизнь. В том случае, если мы договоримся, разумеется. А если не договоримся… – он медленно оглядел присутствующих и театрально указал пальцем на Гиммлера. – Вы, господин рейхсфюрер, покончите жизнь самоубийством в конце мая сорок пятого года. Точного числа не помню, уж извините. Проглотите цианид. Вас, – он перевёл палец на Мюллера, – ждёт то же самое. Господину Крихбауму повезёт немного больше, и он дотянет до пятьдесят седьмого года, если память мне не изменяет. Про вашу судьбу, господин штандартенфюрер, сказать ничего не могу, не знаю. Но уверен, что ничего хорошего вас не ждёт.

Максим умолк и принялся спокойно допивать пиво.

– А фюрер? – спросил Гиммлер охрипшим голосом и прокашлялся. – Что будет с фюрером?

– Фюрер и его жена Ева Браун покончат жизнь самоубийством тридцатого апреля сорок пятого года. Их тела обольют бензином и сожгут во дворе рейхканцелярии в Берлине.

– Ева Браун выйдет замуж за фюрера? – пробормотал Мюллер. – Эта блондинка-секретарша? Невероятно.

– Станет, – подтвердил Максим. – Они поженились за сорок часов до самоубийства. Кстати, – добавил он, отчаянно блефуя, – передайте фюреру, что в свои пятьдесят два года он тоже человек в расцвете сил, и его впереди ждёт ещё лет тридцать полноценной жизни. С моей помощью, разумеется.

Они торговались ещё какое-то время.

Дошло до прямых угроз.

В какой-то момент Мюллер вытащил пистолет и, изображая из себя очень злого полицейского, стал орать, что прямо сейчас пристрелит это большевистское дерьмо, а вслед за ним его подстилку с ублюдком внутри, и пусть всё катится к чертям.

Даже не переходя в сверхрежим, Максим одним движением отобрал пистолет, разрядил его и вернул группенфюреру.

– Осторожнее, герр Мюллер, – сказал спокойно. – Ещё выстрелит, не приведи господь. Хотя да, вы же теперь не верите в Бога. Чем весьма огорчаете ваших почтенных родителей. Я прав?

– Однако, – побормотал Мюллер. – Как вы это сделали? И откуда вам известно про моих родителей?

– Я же из будущего, – ответил Максим. – Не забыли?

В конце концов, Гиммлер поднялся, сказал, что ему нужно позвонить фюреру и вышел.

Остальные остались ждать. Заказали ещё по пиву, рюмке шнапса и солёные орешки.

Закурили.

– Мне вот что интересно, – спросил Мюллер, как ни в чём не бывало. – Как всё-таки вышло, что Германия в будущем превратилась в столь отвратительную и ужасную во всех смыслах страну, о которой вы рассказываете? Мне даже не верится. Эмигранты какие-то, арабы, негры…

– Славяне, – подсказал Максим.

– Ну, эти-то ещё ладно, – буркнул Мюллер.

– Боюсь, фюрер бы с вами не согласился, – усмехнулся Максим.

– Ну, мы же о будущем говорим, верно?

– О будущем, о будущем. Немцы сами виноваты. Они попросту отказались размножаться и возжелали комфортной жизни. Как раз за счёт эмигрантов. Впрочем, не только немцы. Вся белая раса утратила пассионарность.

– Что утратила?

– Неудержимоестремление к высокой цели. Как и саму цель. Только русские её сохранили. Ещё отчасти американцы. Русские за счёт социалистической идеи и вечных поисков справедливости, американцы из-за своей неистребимой веры в частную инициативу и гений предпринимательства.

Они немного поспорили на философские темы, но тут как раз вернулся рейхсфюрер.

– Генрих, Вилли, мы возвращаемся в Берлин, – сообщил он. – Кифер, вы остаётесь здесь и продолжаете работу до особого распоряжения. То же самое касается вас, Губер, и вашей невесты. Остаётесь здесь и продолжаете работу с нашими учёными. К слову, послезавтра сюда должны прибыть ещё несколько человек. Напоминаю, что от вашей готовности к сотрудничеству зависит не только ваша жизнь и благополучие, но и жизнь и благополучие вашей невесты. О чём бы вы здесь нам ни рассказывали. Не заставляйте нас идти на крайние меры. Господа, нам пора.

Мюллер и Крихбаум отставили недопитое пиво, поднялись и вышли вслед за рейхсфюрером.

Зная истеричный характер фюрера, его неутолимую жажду власти и фанатичную уверенность в правоте и конечной победе немецкого национал-социализма, Максим быстро просчитал, что будет дальше. Гитлер отозвал Гиммлера, Мюллера и Крихбаума, чтобы выслушать их лично, ознакомиться с магнитофонной записью и убедиться в том, что идея дать Максу Губеру относительную свободу и даже предоставить ему возможность жить с будущей женой – плохая.

Обнаглел человек из будущего.

Условия ставит.

К тому же такие, на которые ни фюрер, ни его ближайшие соратники пойти не могут.

Да и с какой стати?

Неудача под Москвой временная. Уже в этом году победоносный вермахт нанесёт Красной Армии такие удары, после которых та уже не оправится. А следом придёт черёд Англии и ненавистным Соединённым Штатам. Никакой океан их не спасёт.

Что касается сверхоружия и технологий будущего, то мы их всё равно получим. Нет таких людей, которых не смогло бы сломать гестапо. Нет и быть не может. Не хочет «товарищ» Губер или как там его по-хорошему, будет по-плохому.

Для верности Максим подключил КИРа. Тот повёл анализ и сделал вывод, близкий к тому, к которому Максим пришёл самостоятельно.

Главное в нём было даже не то или иное решение фюрера. Даже, если представить невероятное и допустить, что Гитлер примет условия Максима, выполнять их нельзя. Потому что с нацистами не договариваются. Нацистов уничтожают. Желательно на корню.

Тем не менее, Максиму удалось выиграть, как минимум, один день. Завтрашний. Значит, нужно его использовать.

Утром, сразу после завтрака, Максим проводил Людмилу в номер и шепнул ей в коридоре на ухо:

– Улыбайся, смейся и слушай. Сегодня ночью мы отсюда исчезнем. Твоя задача – хорошенько отдохнуть и быть готовой в любую минуту.

– Спасибо, дорогой, я тоже тебя очень люблю, – ответила Людмила и, улыбаясь, чмокнула его в губы.

Из сегодняшнего меню, которое висело в столовой, Максим уже знал, что на ужин будет гуляш из свинины и компот из сухофруктов. Знал он также, что и охрана замка, и все работники, и начальство питаются из одного котла. Если на ужин свиной гуляш и компот из сухофруктов, значит, все будут есть свиной гуляш и запивать его компотом.

После семнадцати часов, когда работа с Эрвином Хёттгесом и Хорстом Лёром была закончена, он подошёл к дверям кухни. Огляделся – никого.

Ну, с Богом.

Открыл двери и вошёл.

Довольно жарко. Запахи готовящейся еды. Шкворчание и шипение. Стук ножей по разделочным доскам. Звук льющейся воды. Несколько человек в белых халатах и таких же шапочках деловито снуют туда-сюда, занятые своим делом.

– Что вам? – перед Максимом остановилась дородная женщина лет пятидесяти, облачённая в белый поварской халат. – Сюда нельзя посторонним.

– Прошу меня извинить, – он улыбнулся свой самой обаятельной улыбкой. – Мне очень нужен шеф.

– Зачем?

– Видите ли, моя жена беременна, и я хотел…

– Ясно, – смягчилась женщина. – Чего-нибудь особенного на ужин, да?

– Вроде того.

– Вон он, – показала женщина крупного мужчину с широкими покатыми плечами и выдающимся мясистым носом, который, казалось, жил своей жизнью, то и дело к чему-то принюхиваясь. – Колдует над гуляшом. Только халат наденьте.

– А…

– Сейчас, подождите.

Женщина нырнула в подсобку и тотчас вышла оттуда с чистым халатом в руках.

– Вот, возьмите.

– Спасибо. Ой, извините ещё раз, а шефа как зовут?

– Кох [1]. Герхард Кох.

– Символично, – улыбнулся Максим. – Спасибо, вы мне очень помогли.

Он поцеловал женщине руку (от чего та неожиданно зарделась) и направился к шеф-повару.

– Герр Кох! – с широкой жизнерадостной улыбкой начал Максим, подходя. – Наконец-то я вижу человека, благодаря которому питаюсь так вкусно и качественно, как, скажу вам честно и открыто, не питался никогда в жизни! Позвольте выразить глубочайшее восхищение вашим кулинарным талантом, а также поблагодарить вас от всего сердца за всё то, что вы делаете для нас, грешных…

Когда Максим хотел, он мог говорить без остановки. Этому нехитрому приёму он научился у одного своего приятеля времён студенческой юности. Тот при желании мог заболтать, кого угодно. Чем частенько пользовался на экзаменах, при соблазнении девушек или неприятных уличных встречах с хулиганами.

Кончилось тем, что герр Кох милостиво согласился приготовить что-нибудь лёгкое и необычное для беременной русской невесты этого безобидного психа по имени Макс Губер, с которым невесть почему так носится всё начальство.

В ходе продуктивной беседы Максим умудрился «нечаянно» свалить на пол стопку алюминиевых мисок, а также большой чайник с кипятком. И, пока, работники и работницы кухни под руководством Коха восстанавливали порядок, перешёл в сверхрежим и опорожнил большую часть фляжки с морфопропином в кастрюлю с гуляшом и остатки – с компотом.

После чего вышел из сверхрежима и кинулся помогать наводить порядок, причитая какой он неуклюжий.

– Идите, идите ужеотсюда герр Губер! – не выдержал Кох. – Не мешайте работать, пожалуйста. Я всё понял, вашу просьбу выполню, но только уходите, прошу вас.

– Ухожу, ухожу, – заверил Максим, прижимая руки к груди. – Ещё раз тысяча извинений.

Вышел их кухни и перевёл дух. Кажется, получилось. Теперь осталось недолго подождать.

К концу двадцать первого века, из которого пришёл Максим, немцы во многом утратили свою любовь к порядку и дисциплине. Но здесь, в тысяча девятьсот сорок втором году, эти их качества были ещё на высоте. Если ужин по расписанию в девятнадцать часов, то он начнётся ровно в девятнадцать часов, и ужинать будут все – от простого солдата и уборщицы до самого высокого начальства.

Все, кроме Максима и Людмилы.

Для невесты Макса Губера была приготовлена жареная форель с картофельным пюре, Максим же и вовсеобошёлся без ужина, сославшись на усталость и отсутствие аппетита.

Полчаса на ужин.

И ещё полчаса на то, чтобы морфопропин подействовал.

Он подействовал, как надо, и к двадцати ноль-ноль в замке Вартбург непробудным сном спали все.

Людмила уже была полностью готова.

– Посиди ещё немного здесь, – сказал Максим. – Мне нужно кое-что забрать и всё проверить.

Он действовал быстро. Нашёл ключи от подвала и забрал, упаковав в большой прочный рюкзак, всю свою корабельную «заначку», до последнего предмета.

Отнёс рюкзак в гараж и уложил его в надёжный, скоростной Horch 830 – служебную машину господина штандартенфюрера Пауля Кифера. Туда же добавил две канистры бензина. Проверил бак (полный).

Заглянул на кухню, побросал в сумку хлеб, копчёную колбасу из холодильника, несколько банок разных консервов, несколько пачек чая, полтора десятка обёрток кускового сахара (по два куска в обёртке). Налил воды в большую флягу.

Зашёл в номер Эрвина Хёттгеса и Хорста Лёра, убедился, что господа учёные спят, как младенцы.

Отобрал для себя гражданский костюм Лёра, несколько рубашек, галстук, а так же его шляпу и ботинки (и костюм, и обувь вполне подошли по размеру). Позаимствовал чемодан и оставил на столе деньги за взятое.

Затем отправился в номер Йегера. Господин штурмбанфюрер спал в кресле, свесив голову на грудь. На полу – номер журнала «Signal», столе – початая бутылка коньяка и бокал.

Максим открыл шкаф, где аккуратно висела форма Йегера. Достал, нашёл в кармане удостоверение личности. Как он и предполагал, удостоверение Йегер поменять не успел, или не захотел, и на фото был изображён ещё без обезображивающего ожогового шрама на пол-лица.

Они с штурмбанфюрером примерно одного роста и сложения. Даже черты лица чем-то похожи – рубленые, чёткие. Носы прямые, подбородки твёрдые, волевые. Глаза разного цвета (у Йегера серые, у Максима карие), но на чёрно-белом фото это не особо заметно. На фото Йегер в фуражке, и это тоже хорошо. Во-первых, головной убор закрывает волосы, которые у Максима темнее, а во-вторых, отвлекает внимание от самого лица.

Здесь же, во внутреннем кармане, Максим нашёл и водительские права Йегера, выданные в тридцать девятом году. Тут на фото штурмбанфюрер выглядел моложе, был без головного убора и в гражданском костюме.

Максим переоделся, надел фуражку и портупею с люгером в кобуре, натянул вычищенные до идеального блеска сапоги, которые так же оказались впору. Посмотрел в зеркало, кривовато усмехнулся – так, как иногда усмехался сам Йегер.

Сойдёт. Не идеально, но сойдёт.

Теперь главное.

Он подошёл к креслу, в котором спал штурмбанфюрер.

Вытащил пистолет.

Этот человек – враг и причинил ему столько горя, что убить его, как говорится, сам бог велел.

Максим передёрнул затвор, приставил ствол к голове спящего.

Один выстрел, и Георг Дитер Йегер больше никогда не встанет у него на пути.

[1] Кох по-немецки значит «повар».

Глава семнадцатая

Прошла секунда, потом другая.

– Это, конечно, совершенно не моё дело, – услышал он КИРа, но время уходит. Чего ты ждёшь? Стреляй, давай, и поехали отсюда.

Крайне редко, но КИР позволял себе проявлять инициативу и начинать разговор первым.

– Тебе-то что?

– Как это – что? Сто раз говорил. Ты живой – и я живой. Ты мёртвый, и я мёртвый. Этот штурмбанфюрер спит и видит, как сделать тебя, а значит и меня, мёртвыми. Неужели не ясно? Другие, включая даже Гиммлера и Мюллера, а может, и самого фюрера, думают, как нас с тобой поиметь, и получить с этого наибольшую выгоду, а этот хочет именно убить. Будь его воля, он бы нас давно пристрелил.

– Да, наверное, – согласился Максим. – Но я не могу.

Он разрядил пистолет, вернул патрон в магазин, снова вставил магазин на место, спрятал люгер в кобуру.

– Чистоплюй, – сказал КИР.

– Какой есть, – Максим ещё раз бегло оглядел комнату и вышел.

Проверил посты в замке – все часовые спали беспробудным сном.

На всякий случай прихватил два MP-40 с двумя подсумками и шестью запасными магазинами.

Осталось последнее дело.

Поднялся на самый верхний этаж сторожевой башни. Здесь находилась радиорубка, и была установлена записывающая аппаратура. Не мудрствуя лукаво, Максим расстрелял всю аппаратуру, включая радиостанцию и магнитофоны из автомата. Затем нашёл большую брезентовую сумку, собрал в неё имеющиеся магнитофонные бобины, спустил сумку во двор. Облил бензином и поджёг.

Проследил, как чернеет и плавится в огне магнитофонная плёнка и удовлетворённо произнёс вслух:

– Вот так. Бережёного бог бережёт, а небережёного конвой стережёт.

Затем вернулся к Людмиле.

Та смотрела нанего с тревогой и ожиданием.

– Всё хорошо, – улыбнулся он. – Ты готова?

– Готова, – она поднялась.

– Забыл спросить. Ты из этого умеешь стрелять? – показал немецкий автомат.

– Коленька, – чуть снисходительно улыбнулась она. – Я партизанка. Конечно, умею.

– Извини. Это хорошо. Надеюсь, не придётся. Но на всякий случай имей в виду. Что до Коленьки…– он подмигнул. – Как говорится, назови хоть горшком, только в печь не суй.

– Прости, мне нужно привыкнуть. Ты не представляешь, сколько раз я мысленно называла тебя Коленькой. А вот Максимом как-то не сложилось. Поехали?

– Поехали.

Мотор хорьха завёлся, что называется, с пол-оборота, заурчал тихо и мягко, словно гигантский довольный кот.

Через пять минут Максим гнал машину по горной дороге, с каждым мгновением удаляясь от Вартбурга. Ему предстояло преодолеть около пятисот километров.

Здесь, в глубине Германии, Максим почти не опасался того, что в его времени, называлось «блок-постами», и с чем он не раз сталкивался на фронте. Проверки на дорогах, мать их. Сколько он их уже прошёл с разной степенью риска – и не сосчитать. Будем надеяться, что с ними покончено. Хотя бы на какое-то время. Ну, а если паче чаяния, придётся столкнуться, поможет форма штурмбанфюрера и его же документы. В самом крайнем случае – люгер и автомат.

– Если что, – сказал он Людмиле, которая спокойно сидела рядом. – Ты моя жена и ты немая.

– Немая жена – находка для мужчины, – ответила она.

Максим засмеялся.

– Люблю тебя, – сообщил. – Ничего, займёмся иностранными языками, перестанешь немотствовать.

– С радостью. Немецкий я уже лучше знаю, чем до войны. Но ещё, конечно, учить и учить. Французский ещё хочу выучить, он красивый.

– Французского практически не знаю, – признался Максим. – Так, несколько слов и выражений. Бонжур, пардон, уи и шерше ля фам, конечно же. А вот английским владею.

– Почему именно английским? Немецкий понятно, ты говорил, что твоя мама немка.

– Так сложилось, что английский к концу двадцатого века и у нас, в двадцать первом, стал языком межнационального общения для всего мира.

– Как русский для народов СССР? – догадалась Людмила.

– Точно.

Так они ехали, разговаривая о разном, перескакивая с одной темы на другую. Благо, поговорить им хватало о чём. Дороги за поздним временем были практически пустые, и Максим летел по ним, почти не сбавляя скорости.

В какой-то момент он поймал себя на том, что практически счастлив. Хорошая дорога, тихая ночь, послушная машина, скорость, любимая женщина, беременная его ребёнком, рядом, и никто не стреляет. Много ли человеку надо?

Однако полностью расслабляться было нельзя. Да, в замке Вартбург все спят и будут спать ещё довольно долго. Но существует, например, телефонная связь.

Достаточно одного незапланированного звонка из Берлина от высокого начальства, чтобы поднять тревогу.

Конечно, пока доедут до Вартбурга, пока обнаружат, что случилось и организуют перехват, пройдёт время.

Сколько именно он не знал.

Желательно, как можно позднее.

За несколько километров до Франкфурта-на-Майне в дальнем свете фар Максим заметил припаркованный у обочины Opel Kadett.

Из-за машины вышел полицейский в шинели и кобурой на животе. Властно поднял руку.

– Сделай вид, что спишь, – сказал Максим.

Людмила тут же опустилась глубже на сиденье, склонила голову к плечу, руки сложила на животе и закрыла глаза.

Максим сбавил скорость, остановился, не доезжая метров десяти до полицейского.

Тот, не торопясь, направился к машине. В свете фар Максим разглядел лейтенантские погоны.

Максим плохо разбирался в структуре немецкой полиции времён нацизма, но пока ему это было и не нужно. Достаточно того, что на нём самом была форма штурмбанфюрера.

Полицейский подошёл, постучал в окно.

Максим опустил стекло.

– Что-то случилось, лейтенант? – осведомился небрежно. – Я спешу.

Луч фонарика скользнул по форме Максима, по его лицу, переместился вглубь салона, быстро его обшарил, вернулся назад.

– Лейтенант Мартин Карль, – представился лейтенант. – Транспортная полиция. Проверка документов, герр штурмбанфюрер.

Максим протянул удостоверение и права.

Несколько секунд полицейский (на вид ровесник Максима или на пару лет моложе) изучал документы под светом фонарика, затем сказал:

– Выйдите, пожалуйста, из машины.

– Это ещё зачем? – надменно произнёс Максим. – Повторяю, я тороплюсь.

– Выйдите из машины и откройте багажник.

Это ты зря, лейтенант, подумал Максим. Впрочем, может и к лучшему.

– Хорошо, – сказал он и вышел из машины.

Открыл багажник.

Лейтенант включил фонарик, склонился, откинул в сторону эсэсовский плащ.

Блеснули два MP-40, уютно лежащие рядышком.

– Это… – начал лейтенант.

Договорить он не успел.

Одним движением Максим развернул его к себе и коротко ударил ребром ладони по горлу.

Полицейский захрипел и повалился.

Максим подхватил его, уложил на асфальт. Забрал свои документы.

Выпрямился, махнул рукой и крикнул:

– Скорее сюда! Лейтенанту плохо!

Со стороны водителя открылась дверь и вышел второй полицейский.

– Что случилось? – крикнул он.

– Вашему лейтенанту плохо! – повторил Максим. – Сознание потерял! Давай сюда, помоги его в машину отнести!

Полицейский – вахмистр лет сорока с роскошными густыми усами и лишним весом – тяжело подбежал, присел рядом с лейтенантом.

– Да как же это, – произнёс растерянно. – Он жив?

– Нет, – сказал Максим, выхватил люгер и дважды выстрелил. Сначала в голову вахмистра, потом – лейтенанта.

Тела дёрнулись, засучили ногами и затихли.

Где-то неподалёку громыхнул гром и на асфальт упали первые капли дождя. Максим посмотрел на часы. Двадцать три часа пять минут. Хорошее время, чтобы замести следы.

Хлопнула дверца машины – это вышла Людмила.

– Ты их убил? – спросила, подходя.

– Ага, – подтвердил Максим. – Другого выхода не было.

– Если ты думаешь, что я против, ты ошибаешься, – сказала она.

– Ты – лучшая, люблю тебя.

– И я тебя.

На то, чтобы перегрузить вещи в опель (Максим подогнал его ближе), а трупы в хорьх, ушло минут десять.

Шоссе по-прежнему оставалось пустым, и Максим невольно порадовался, – всё-таки в тысяча девятьсот сорок втором году есть свои плюсы.

Ещё десять минут на то, чтобы убрать хорьх с дороги и уткнуть его капотом в ближайшее дерево. Сильно не получилось, но и так сойдёт.

Он достал канистру и обильно полил хорьх бензином внутри и снаружи.

Зажёг спичку, бросил.

Машина вспыхнула.

Когда опель уже съезжал с автобана, сзади раздался приглушённый взрыв, и в зеркало заднего вида Максим увидел огненный шар, поднявшийся над лесом, – это рванул бензобак хорьха.

До границы со Швейцарией, которая пролегала по Рейну, добирались окольными дорогами. Эта часть пути прошла без неожиданностей, и к трём часам ночи Максим остановил машину на окраине городка Грёнцах, рядом с железнодорожной станцией.

Судя по карте, отсюда до Рейна было около километра. На той стороне уже Швейцария. Лесной массив Зихехольц, рядом город Базель. То, что нужно.

Километр – это многовато, подумал он, надо подобраться ближе к берегу.

– Ну что, любимая, – сказал он Людмиле. – Последний этап. Молись, чтобы всё получилось.

– Я комсомолка, – ответила любимая.

– Ладно, – сказал он. – Тогда я помолюсь за нас обоих. Правда, я кандидат в члены партии, но мне можно.

– Я уже заметила, что тебе много чего можно, что нельзя другим, – сказала Людмила.

– Это тебя огорчает?

– Наоборот, радует. У меня муж не такой, как все. Особенный!

По нерегулируемому железнодорожному переезду опель пересёк железную дорогу и вскоре подъёхал к одинокому острокрышему домику, жмущемуся к реке. Свет в окнах домика не горел.

– Посиди здесь, – сказал Максим.

Он вышел из машины, подошёл к калитке, проверил. Закрыто на обычный крючок.

Постоял, вслушиваясь. Собаки нет, уже бы залаяла. Это хорошо, меньше возни.

Бесшумно сбросил крючок и отворил калитку (молодец хозяин, петли смазаны, порядок), бесшумно жевошёл. Обогнул дом.

Вот он – лодочный причал с вёсельной лодкой на привязи. То, что нужно.

Вернулся назад, поднялся на крыльцо, уверенно постучал в дверь. Раз, второй и третий.

За окошком затеплился огонёк свечи.

– Кто там? – послышался за дверью хриплый спросонья мужской голос.

– Гестапо, – сказал Максим. – Открывайте!

– Дева Мария… – испуганно произнёс голос. – Сейчас, сейчас…

Лязгнул засов, дверь отворилась. За ней обнаружился человек в длинной ночной рубашке и с горящей свечой в руке. Было ему на вид хорошо за пятьдесят – лысый, рыжая полуседая борода и такие же усы.

– У меня жена болеет, извините, спит, доктор снотворное прописал… – забормотал он.

– Ваша жена мне ненужна, – сказал Максим и перешагнул порог. – Ведите на кухню, есть разговор.

На кухне, которая располагалась здесь же, на первом этаже, хозяин зажёг керосиновую лампу, сел на табурет, предложил сесть незваному ночному гостю. Было заметно, что он испуган, но держится.

– Спокойно, не пугайтесь, – сказал Максим, садясь за стол. – Как вас зовут?

– Курт Пёльзен, – ответил хозяин. – Я простой бакенщик, ничего плохого не сделал, люблю нашего фюрера и…