Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Давно пора, – сказал Максим. – Какое?

– Подробности позже, но готовься опять за линию фронта.

– С моими ребятами?

– Нет, на этот раз один.

– Твои ребята тоже родине послужат, не переживай, – сказал Судоплатов, укладывая на хлеб два кружочка колбасы, тонкий, почти прозрачный ломтик сыра и с аппетитом откусывая от этого бутерброда. – Я найду, чем им заняться. По полной.

– Поступишь в распоряжение Паши, – сказал Михеев, разливая по рюмкам. – Завтра отдыхай, а второго начнём, благословясь.

– Да что за тайны мадридского двора? – делано возмутился Максим. – Хоть намекните.

Михеев и Судоплатов переглянулись.

– Видишь ли, Коля, – сказал Судоплатов. – Последнее время у немцев активизировалась работа разведшкол. Признаемся честно, они доставляют нам кучу неприятностей. А своих людей в этих разведшколах у нас практически нет. Понимаешь, о чём я?

– Нужен засланный казачок, – кивнул Максим. – Понимаю, как не понять.

Михеев и Судоплатов снова переглянулись.

– Погоди, – сказал Михеев. – Ты откуда про казачка знаешь?

– Ничего я не знаю, – с искренностью, достойной великих актёров, открестился Максим. Он уже понял, что ляпнул, не подумав, и теперь надо выкручиваться. – Мы так говорили в моём беспризорном детстве. Засланный казачок – значит, пацан, который работает с клиентом под видом скромного домашнего мальчика. Потерялся, заблудился, от поезда отстал, переночевать негде.

– Потом ночью выносит подельникам из дома ценные вещи? – догадался Судоплатов.

– Что-то в этом роде, – улыбнулся Максим. – А что, разве у вас таких иначе называли?

– Иначе. Мы таких называли «утками».

– От «подсадная утка»? – спросил Михеев.

– Думаю, да.

– Ну вот, – сказал Максим. – У вас были «утки», а у нас «засланные казачки». Или просто «казачки», для краткости. Это как с «жадиной-говядиной».

– То есть? – не понял Судоплатов.

– Ну… Жадина-гвядина… продолжи.

– Солёный огурец, – уверенно продолжил Судоплатов. – На полу валяется, никто его не ест.

– Правильно, – сказал Максим. – И мы так говорили.

– А мы не так, – засмеялся Михеев. – Жадина-говядина пустая шоколадина!

– Тоже правильно. Ты откуда родом, не из Ленинграда часом?

– Кемляки мы, – важно сказал Михеев.

– Кемь недалеко от Ленинграда. А москвичи, к примеру, говорят «жадина-говядина турецкий барабан, кто на нём играет – противный таракан».

– Каждый раз поражаюсь, – сказал Михеев. – Откуда ты всё это знаешь?

– Просто я любознательный, – пояснил Максим и память у меня хорошая. Так что там с засланным казачком?

Максим вышел из здания НКВД в половине седьмого вечера. Уже стемнело, но Москва явно оживала после недавней осады. Казалось, даже уличных фонарей прибавилось, и горят они ярче. Вместе с окнами, которые тоже светились тёплым электрическим светом, под которым искрился и переливался на обочинах свежевыпавший снег.

Врага остановили и отбросили от столицы на каких-то полторы сотни километров, но чувствовалось, что настроение у жителей уже совершенно другое. Было ещё рано, Максим решил прогуляться и с удовольствием наблюдал за прохожими, которых тоже прибавилось. Многие из них радостно несли домой ёлки и явно не пустые сумки и пакеты.

Максим прошёл по Театральному проезду и Моховой, свернул на Воздвиженку, которая в этом времени называлась улицей Коминтерна, дошёл до Арбатской площади. Здесь, прямо из кузова полуторки продавали ёлки, и вокруг грузовика образовалась небольшая толпа.

Пришла мысль, не купить ли ёлку, но, подумав, он от неё отказался. Одной еловой лапы будет вполне достаточно.

Протолкался поближе к кузову, в котором небритый мужик в ватнике и шапке-ушанке ловко перебирал и выхватывал, елки и передавал их второму, ждущему внизу с измерительной рейкой и похожему на первого, словно брат-близнец.

– А вот кому еловую метровую! – раздавался над толпой его весёлый зычный голос. – Сам бы взял да некуда и всех денег – две полушки с гривенником!

– А продай-ка, товарищ, одну еловую лапу фронтовику, – сказал Максим. – Добавлю тебе рубль к гривеннику.

– Целый рубль? – восхитился зазывала. – Тимоха, дай фронтовику одну лапу, есть там у тебя?

– Найдётся, – мужик в кузове нагнулся, подал большую красивую еловую лапу.

– Держи, фронтовик! – зазывала вручил Максиму лапу. – Рубль себе оставь, так и быть. С наступающим!

– Спасибо, – поблагодарил Максим. – С наступающим!

В кинотеатре «Художественный», расположенном рядом со входом в метро, шло в эти новогодние дни целых два фильма: музыкальная комедия «Антон Иванович сердится» и «Александр Невский».

Максим посмотрел на расписание сеансов. Девятнадцать часов – 'Александр Невский. Начало через четыре минуты.

А что? Последний раз он смотрел «Александра Невского» ещё в детстве и, разумеется, не в кинотеатре.

Подчинившись внезапному порыву, Максим прошёл к кассам, купил билет и вскоре сидел в почти полном зале. Свет погас, где-то наверху затрещал киноаппарат, и сеанс начал

ся.

Глава третья

Сначала показали киножурнал № 114 от двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года. То есть совсем свежий по нынешним меркам. «Центральная студия кинохроники», – прочитал Максим титры: ' Режиссер: Р. Гиков. Операторы: А. Каиров, Н. Левитан, Г. Попов. Кинорепортаж с фронта. Освобождение Ростова-на-Дону'.

Сердце забилось сильнее.

Первые кадры – крупно газета «Известия» с передовицей «Советское знамя снова водружено над Ростовом».

«9-я и 56-я советские армии под командованием генералов Харитонова и Ремизова, – читал Максим с экрана газетную полосу, – освободили Ростов-на-Дону от немецко-фашистских захватчиков. Слава доблестным частям Красной Армии – освободителям Ростова!»

«Наша победа на Юге» – это уже передовица «Красной Звезды».

«Крепче удары по врагу!» – «Правда».

Поздравление товарища Сталина главнокомандующему юго-западного направления маршалу товарищу Тимошенко и командующему южного фронта генерал-полковнику товарищу Червиченко, а также войскам 9-й и 56-й армии. Тоже газетное.

Дальше пошли съемки живых и мёртвых.

Атаки красной конницы и пехоты. Разбитая немецкая техника и трупы немецких солдат вдоль дорог. Наше знамя на центральной площади Ростова. Трупы ростовчан, расстрелянных немцами прямо на улицах: мужчины, женщины, старики и дети. Убитые пленные красноармейцы на ростовском вокзале. Разрушенные знакомые и незнакомые дома. Слезы и клятвы живых: «Не забудем, не простим!»

Киножурнал оставил сильное впечатление. В какой-то момент Максим почувствовал, как защипало глаза, и горький комок подступил к горлу. Он любил этот город, защищал его своей жизнью и кровью, но Ростов всё равно пришлось сдать. Ненадолго, всего на восемь дней, но за это время фашисты успели натворить столько зверств, что Максим был согласен с каждым словом диктора. «Не забудем, не простим! Мы отомстим. Отомстим за всё! Жители оккупированных районов, советские граждане, ждите, мы придём! Красная Армия освободит вас от немецких разбойников и палачей. За полный разгром фашистских захватчиков! Смерть немецким оккупантам!»

А затем, словно художественное продолжение киножурнала, начался гениальный «Александр Невский».

Максим сидел в прокуренном зале, согретом не столько радиаторами парового отопления, сколько дыханием и теплом тел сотен зрителей и думал, насколько всё символично. Он, советский человек конца двадцать первого века, воевавший с врагами России на южных рубежах в невообразимо далёком две тысячи девяносто втором – девяносто третьем годах, сидит здесь, в кинотеатре «Художественный», в городе Москва тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, и смотрит фильм про разгром немецких псов-рыцарей русскими людьми под предводительством князя Александра Невского.

Вот она, живая пульсирующая нить истории.

Протянулась от весны тысяча двести сорок второго года к зиме сорок первого – сорок второго и дальше, дальше через все победы и поражения, взлёты и падения, к две тысячи девяносто пятому.

Году, откуда он сюда пришёл.

Зачем?

Может быть, только для того, чтобы ощутить эту живую нить и понять всем своим существом неразрывное единство народа, времени и страны?

«Но кто с мечом к нам войдёт, от меча и погибнет. На том стоит, и стоять будет русская земля» – прозвучали последние слова Александра Невского в исполнении Николая Черкасова. Фильм закончился.

Домой Максим пришёл около девяти часов вечера. Разделся. Выгрузил на стол еловую лапу, непочатую бутылку коньяка, одну мандаринку и кусок полукопчёной колбасы, завёрнутый в бумагу (коньяк и колбасу ему чуть ли не насильно всучил Михеев), и понял, что хочет есть.

А не приготовить ли мне праздничный ужин? Выбор продуктов, конечно, небогат, но что-нибудь можно придумать. Наверное.

Он провёл инвентаризацию.

Из продуктов имелось: кусок полукопчёной колбасы, кусок сала, пяток яиц, немного сливочного масла, три луковицы и дюжина картофелин. А также полбутылки молока, банка тушёнки. Хлеб и соль. Это не считая чая, колотого сахара и коньяка. Мандаринка ещё. Не так уж плохо на самом деле. Даже, можно сказать – шикарно.

Но сначала – ёлка. Точнее, еловая лапа.

Он нашёл пустую стеклянную банку, налил в неё воды, поставил лапу в банку. Вырвал из блокнота пару листов бумаги, вырезал из них снежинки, повесил на лапу. Добавил три конфеты, привязав к ним нитки. Нашёл кусок фольги, вырезал из неё силуэт красноармейца-горниста в будёновке и добавил его к снежинкам и конфетам.

Он как раз стоял с ножницами в руке и критически оглядывал дело рук своих, когда в дверь постучали.

Открыл.

На пороге в форме лейтенанта стоял невысокий сероглазый крепыш с русым чубом и весёлыми серыми глазами.

– Здорово, сосед, – улыбнулся он. – С наступающим Новым годом!

Максим узнал Терентия, того самого лейтенанта-танкиста, с которым они осенью дежурили на крыше общежития во время авианалёта, и который рассказывал ему об особенностях немецких зажигательных бомб.

Терентий, Григорий и Фёдор, вспомнил он. И ещё Марина… Н-да, совсем недавно было, а кажется, прошла безднавремени.

– Здорово, Терентий, – улыбнулся он, отступая в сторону. – С наступающим, заходи!

Терентий вошёл, огляделся.

– Ух ты! – увидел еловую лапу. – Ёлку украшаешь?

– Ну!

– Красиво получается. Я что пришёл… Во-первых, спросить, чего не заходишь, а во-вторых, пригласить к нам. Встретим Новый год вместе. Ко мне жена приехала на праздники и выпуск из Нижнего. Гриша будет с невестой. Помнишь Гришу?

– Как не помнить. Конечно.

– Вот. А невеста, между прочим, с подружкой, – он подмигнул многозначительно. – Незамужней.

– Так вы меня что, женить решили? – засмеялся Максим.

– Это уж ты сам решай, – сказал Терентий степенно. – Так-то мы решили, что тебе скучно будет одному Новый год встречать. Неправильно это.

– Хорошо, – сказал Максим. – Спасибо за приглашение. Приду. Когда собираетесь?

– Сейчас у нас двадцать один двадцать, – сообщил Терентий, посмотрев на часы. – К десяти приходи, все к десяти придут.

– Понял. Буду, как штык.

Терентий ушёл, А Максим взял картошку и отправился на кухню – чистить. Вопрос праздничного ужина отпал сам собой, но явиться с пустыми руками он не мог.

Ровно в десять с алюминиевой кастрюлей и авоськой в руках, при полном параде, Максим спустился на второй этаж и постучал в дверь комнаты Терентия, за которой уже слышались весёлые голоса.

Дверь открыл Терентий и замер. Глаза его расширились, рот приоткрылся. Взгляд был прикован к парадному кителю Максима, на котором тесно поблёскивали ордена и медали.

– Гостей принимаете? – спросил Максим весело. – Или на пороге держите? Предупреждаю, я не один.

– А… кто ещё? – Терентий выглянул в коридор.

– Вот, – Максим продемонстрировал кастрюлю, в которой томилось вкуснейшее, только что приготовленное картофельное пюре, и авоську с бутылкой коньяка и банкой тушёнки.

– Заходи, все уже в сборе, – Терентий пришёл в себя и пропустил гостя.

Максим вошёл.

Подружка невесты Григория по имени Наташа (невесту звали Галина и была она под стать своему жениху – невысокая, худощавая, чернявая и молчаливая) поначалу не произвела нанего особого впечатления. Девушка и девушка. Чуть выше среднего роста, кудрявая, голубоглазая, большеротая и длинноносая. Чуть нескладная, но фигура хорошая. Очки в роговой оправе. Голос негромкий и мягкий, но уверенный.

– Наташа преподаёт у нас в академии, – сообщил Терентий, представляя их друг другу. – Математику.

– Ого, – уважительно сказал Максим. – Царица наук!

– Увы, мало кто это понимает, – сказала Наташа, и в голосе её Максим уловил одобрение.

Впрочем, дальнейшего развития их интерес друг к другу не получил. Наташа была, несомненно, симпатичной девушкой. Но и только. Для того чтобы хотя бы на время забыть о Людмиле и отдаться внезапно нахлынувшей страсти, нужен внутренний огонь. И гореть он должен, в первую очередь, в женщине. Гореть так ярко и жарко, что он ощущается сразу, с первых мгновений знакомства. Как это было у Максима с Мариной.

Здесь – нет. Этого огня Максим не ощущал. А приложить старания, дабы оный огонь разжечь? Можно, конечно. Но зачем? Праздник закончится, он уйдёт на очередное задание за линию фронта и неизвестно, вернётся ли живым.

А женщина, обласканная и обнадёженная, останется одна.

Да, во время этой страшной войны, когда и мужчины, и женщины гибнут сотнями тысяч, даже минутная ласка – облегчение и радость. Потому что, возможно, это последняя ласка.

Но так всё равно нельзя.

Плохо это.

Перетерпим, взрослые люди. Зато душа болеть не будет.

Тем временем Зоя, жена Терентия, заглянула в кастрюлю, обрадовалась и заявила, что лучшего гарнира для праздничного стола и придумать нельзя, и он, Николай, просто большой молодец.

Стол был уже практически накрыт.

Проводили старый год, поднимая традиционные тосты за скорейшую победу и за товарища Сталина. Не чокаясь, помянули погибших.

Когда разлили по четвёртой, Максим поднялся.

– Я предлагаю выпить за живых, – сказал он. – Случилось так, что мне пришлось воевать с врагом и в небе, и на земле. И всегда рядом со мной были мои боевые товарищи. Полные жизни, беззаветной преданности Родине, храбрости и умения владеть оружием и воевать. Только это помогало нам побеждать и, уверен, поможет разгромить фашистов окончательно и поднять знамя Победы над поверженным Рейхстагом. Выпьем за жизнь! Будем жить!

– Будем жить! – с энтузиазмом подхватили Терентий и Григорий.

Чокнулись, выпили.

– Ой, – сказала Зоя. – Мне очень неловко, но… А что такое Рейхстаг?

Никто не засмеялся.

– Райхстагсбойде. Здание имперского собрания в Берлине, – пояснил Максим. – Главное здание Третьего рейха.

– Как наш Кремль?

– Что-то вроде этого. Только наш Кремль гораздо красивее, больше и на полтыщи лет древнее. Придёт время, и мы, бойцы и командиры Красной Армии, оставим на Рейхстаге свои имена.

– А они свои поганые имена на кремлёвской стене никогда не оставят, – сказал Терентий.

Выпили за это.

Поговорили о том, что Терентию и Григорию скоро на фронт.

– Фактически сразу после Нового года, – сообщил Терентий. – Всё, отучились, скорее бы в часть.

Жена Зоя только вздохнула, но ничего не сказала.

– А вы, Николай? – спросила Наташа.

– Что я?

– Вам когда?

– Извините, Наташа, но это военная тайна, – улыбнулся Максим. – По большому счёту дажеТерентий не должен был ничего говорить по этому поводу.

Он посмотрел на танкиста, тот отвёл глаза.

– Да ладно, тут же все свои, – пробормотал.

– Я не об этом, – сказал Максим. – Военная тайна потому и называется тайной, что сообщать её не следует никому. Даже близким. Знают только те, кому положено знать. Всё. Близким доведут в части их касающихся.

За столом разлилось напряжённое молчание. Все как-то сразу чётко осознали, что рядом с ними сидит лейтенант государственной безопасности. К тому же Герой Советского Союза и четырежды орденоносец. Это не считая медали «За отвагу», которая сама по себе стоит многих орденов, потому что сидя в тылу её не получить.

Максим всё понял. Оглядел всех, широко улыбнулся.

– Эй, отставить постные лица, – сказал. – Я кто, по-вашему? Напомнить должен был, да, это мой долг. Ваш, кстати, тоже, если приведётся. Всё, забыли. Давайте лучше выпьем. У меня ещё один тост есть.

Разлили.

Максим поднялся.

– Предлагаю выпить за наших замечательных, женщин, сидящих за этим столом. За их красоту, ум и верность. И умение ждать. Разрешите прочесть стихотворение Константина Симонова, как раз к этому случаю.

– Просим! – воскликнула Наташа и несколько раз хлопнула в ладоши. – Мы любим Симонова. Правда, девочки?

– КИР, – мысленно позвал Максим, сделав вид, что готовится, вспоминает.

– Здесь я.

– Дай-ка мне текст «Жди меня» Симонова, боюсь, сам всё не вспомню.

– Нет проблем, держи.

– Спасибо, – поблагодарил Максим. Перед его внутренним взором возникли бессмертные строки.

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Сидящие за столом притихли. Но это была уже совсем другая тишина. Благоговейная.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Максим умолк.

– Какое стихотворение… – завороженно прошептала Наташа. – Какое стихотворение….

Зоя и Галя украдкой вытирали слёзы. Да и у Терентия с Григорием глаза подозрительно блестели.

– За вас, женщины, – ещё раз сказал Максим и выпил.

Вот теперь он почувствовал, что напряжение окончательно ушло, и в комнату вернулся праздник.

– Так это Симонов? – спросила Наташа.

– Константин Симонов, – подтвердил Максим.

– Он его летом написал, оно ещё не напечатано. Но уже очень скоро будет. Кажется, «Правда» взяла его в печать.

– А откуда же… – начала Зоя. – Ой, я и забыла, где вы служите.

Максим засмеялся.

– Предлагаю всем перейти на «ты» и забыть уже, где я служу. А то лично мне неловко, – он посмотрел на часы. – Ого, время к двенадцати. Сейчас новогодняя речь Калинина по радио должна быть. Слушать пойдём?

– Конечно! – поднялся Терентий. – Обязательно!

Оделись, спустились во двор, где возле репродуктора на столбе уже собирались люди. Было морозно. Слышался женский смех, скрипел под ногами московский искристый снег.

– Внимание, – голос Левитана оживил репродуктор. Люди затихли. – Говорят все радиостанции Советского Союза. Сейчас прозвучит новогоднее обращение председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Михаила Ивановича Калинина.

– Дорогие товарищи! – раздался голос «всесоюзного старосты». – Граждане Советского Союза! Рабочие и работницы! Колхозники и колхозницы! Советская интеллигенция! Бойцы, командиры и политработники Красной Армии и Военно-Морского Флота! Партизаны и партизанки! Жители советских районов, временно захваченных немецко-фашистскими оккупантами!

Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом, а по случаю наступления Нового года разрешите представить вам краткий итог войны.

Дальше последовали общие слова о кровопролитной войне, которую ведёт наша страна «против немецко-фашистских оккупантов».

О том, что нет ни малейших сомнений, «что враг будет разбит».

О надеждах жителей Белоруссии, Украины и Прибалтики на скорейшее избавление из «фашистского ада».

О стойкости советского народа.

О том, что умением и геройством красноармейцев, командиров и политработников враг остановлен, и недалеки те дни, когда «оккупированные немцами советские города будут навсегда освобождены от немецкого ига».

– Наши силы в борьбе с врагом растут, – продолжил Калинин. – Мы уверены в победе.

Порукой нашей победы, победоносной борьбы с гитлеровской армией служат первые успехи советских войск на всех фронтах.

Порукой этому служат прибывающие на фронт резервы.

Порукой этому служит то, что вождь нашей армии товарищ Сталин уверенно ведёт Красную Армию на уничтожение зарвавшегося врага, на освобождение всех народов, порабощённых германским фашизмом.

Дорогие товарищи! Граждане и гражданки Советского Союза! Бойцы, командиры и политработники!

По поручению советского правительства и Центрального Комитета нашей ленинской партии поздравляю вас с Новым годом и желаю всем советским народам в новом, 1942 году разбить без остатка наших смертельных врагов – немецких захватчиков.

С Новым годом, товарищи!

Ударили кремлёвские куранты.

Хлопнули две или три бутылки шампанского.

– С Новым годом! – раздался чей-то радостный возглас. – Ура, товарищи!

Все кинулись обниматься и поздравлять друг друга.

– Товарищи! – продолжил тот же голос некоторое время. – Есть предложение! Чего мы сидим по своим комнатам, как не родные? У меня патефон есть, пластинки. Я сейчас вынесу его на третий этаж, в вестибюль, который перед кухней, и давайте танцевать! Приходите, кто хочет. Только сразу предупреждаю – закуска и выпивка с собой! А столы можно на кухне взять, чтобы из комнат не тащить.

Предложение было поддержано с большим энтузиазмом, и все повалили обратно в общежитие.

Через десять минут на третьем этаже заиграл патефон, и звуки пасодобля [1] «Рио-Рита» произвели не меньший эффект, чем сказочная дудка гамельнского крысолова. Празднование Нового тысяча девятьсот сорок второго года началось по-настоящему.

[1] Испанский танец, имитирующий корриду.