Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава девятнадцатая

– Если коротко, нам нужны надёжные документы, хорошая квартира, машина, ключ для радиосвязи, паяльник и всё необходимое для пайки. Или адрес магазина, который торгует радиоизделиями, чтобы я мог всё купить и сделать ключ сам.

– У вас своя рация, но без ключа?

– Да.

– То есть, радист вам не нужен?

– Пока нет. Возможно, позже.

– Хорошо, будет вам ключ и всё остальное. Деньги?

– На первое время есть. Правда, швейцарских франков нет.

– А что есть?

– Рейхсмарки, советские рубли и немного золота.

– Советские рубли здесь обычная бумага. Остальное можно обменять в банке, но без документов это не сделать. Два варианта. Или ждёте документы, а на жизнь я вам пока одолжу немного. Или доверяете мне, я вам поменяю.

– Если вам доверяет Андреа, то я – тем более.

– Это правильно, – засмеялся Луиджи. – Как уже было сказано, мы хорошо погуляли в Роттердаме.

Максим, не торопясь, достал сигареты, закурил, пуская дым в сторону от Людмилы. Пока совершал все эти действия, позвал КИРа.

– Здесь, – откликнулся тот.

– Почему он говорит о Роттердаме, не знаешь? – спросил Максим.

– Как не знать, – ответил КИР. Двадцать третьего мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года в городе Роттердаме был убит глава украинских националистов Евгений Коновалец. Взрывчатка в коробке с шоколадными конфетами. Непосредственным исполнителем был Павел Судоплатов. Кличка – Андрей.

Максим передал Луиджи три тысячи рейхсмарок. По словам Луиджи, этого вполне хватало на квартиру и аренду машины.

– А документы? – прямо спросил Максим.

Луиджи почесал подбородок.

– Дело такое, – сказал он. – Я, конечно, могу достать вам документы практически бесплатно, но они будут не слишком надёжны. Если есть деньги, лучше заплатить.

– Сколько будут стоить абсолютно надёжные документы?

Луиджи поднял глаза к потолку, пошевелил губами.

– Два швейцарских паспорта плюс водительские права для вас. Так?

– Так.

– Десять тысяч. Это в рейхсмарках.

– Не вижу препятствий, делайте. Сколько времени это займёт?

– Три дня. С авансом – два.

– И как велик аванс?

– Пятьдесят процентов. Да, мне нужны ваши точные имена и даты рождения.

Этот вопрос Максим с Людмилой уже обговаривал. Сошлись на том, что она будет его женой по имени Луиза Губер, родившейся тринадцатого января двадцать третьего года в городе Дрездене.

– Ты действительно тринадцатого января родилась? – спросил тогда Максим. – В двадцать третьем?

– Ага, – подтвердила она. – Мне недавно девятнадцать лет стукнуло. А что?

– Нет, ничего. Просто я старше тебя на сто сорок восемь лет.

– Ой, – сказал она. – С виду и не скажешь. А биологически?

– В этом году мне двадцать пять исполнилось, двадцать третьего февраля. Получается, я старше тебя на шесть лет. То есть, семнадцатого года рождения. Хотя Николай Свят, которым я считаюсь до сих пор у наших, родился в двадцатом году, девятого апреля.

– Постараюсь не запутаться, – вздохнула она.

– Будет не просто, – засмеялся он.

– Особенно, когда родится ребёнок, – она погладила живот. – Если мы оба по документам немцы, то как его назовём?

– Что-нибудь придумаем, – пообещал он. – Что-нибудь мы обязательно придумаем.

Из пачки в десять тысяч, которая лежала у него в кармане, Максим отдал две тысячи бакенщику и три Луиджи. Как раз оставалось пять тысяч.

Он вытащил эти деньги и положил на стол.

– Ровно пять тысяч, можете пересчитать.

– Обязательно, – сказал Луиджи. – Я всегда пересчитываю деньги. Привычка.

Он пересчитал, кивнул, спрятал рейхсмарки в карман.

– С вами приятно иметь дело, Макс, – сообщил. – Вторую часть оплатит Андреа?

– Не будем его беспокоить, – сказал Максим. – Сам заплачу.

– Отлично. Ну что, вы готовы?

– К чему?

– Ехать на квартиру.

– Конечно, – сказал Максим. – Надеюсь, там имеется душ и горячая вода?

– Обижаете, – улыбнулся Луиджи. – Всё есть.

Двухкомнатная квартира с кухней, отдельным туалетом, чугунной ванной и душем располагалась на Обервилерштрассе, километрах в полутора к западу от кофейни «Палермо». Второй этаж трёхэтажного дома с окнами, выходящими на парк Цологишер-Гартен.

До места Луиджи довёз их на своей машине – чёрном Mercedes-Benz-W143, глядя на который Максим сразу вспомнил киношного Штирлица и его точно такую же машину.

А не прост господин Бруно, подумал он. Ох, не прост. Что-то мне кажется, что простому владельцу кофейни такая машина не по карману. Ладно, выясним.

Квартира оказалась с мебелью, уютная, с газовым отоплением и всем необходимым, вплоть до телефона. Имелась даже неотапливаемая кладовка для хранения продуктов.

Максим оставил в квартире вещи, быстро побрился, умылся и они отправились фотографироваться.

– Паспорта и права будут уже послезавтра, я вам их привезу вместе с машиной, – сказал Луиджи, когда они вышли от фотографа. – Ситроен тридцать четвёртого года устоит? Выпуск тридцать восьмого года, четырёх лет ещё машине нет. Улучшенная модель. Передний привод, шесть цилиндров, разгоняется до ста тридцати в час, – в голосе Луиджи чувствовалась гордость, как будто он сам эту машину спроектировал, а затем собрал. – И всего тридцать тысяч пробега.

– Устроит, – сказал Максим.

– Тогда до послезавтра, – Луиджи протянул руку. – Звоните в кофейню, если что потребуется. Номер вы знаете.

– Спасибо, Луиджи. Не подскажете, где в Базеле можно найти хороший букинистический магазин с русскими книгами?

– Хм, – Луиджи характерным жестом почесал подбородок. – Вот это вопрос! Я небольшой специалист. Знаю один букинистический на Бундесплац [2], проезжал мимо не раз, но никогда не заходил. Здесь недалеко, с полкилометра, но… – он покосился на живот Людмилы. – Могу подвезти.

– Не надо, спасибо, – поблагодарил Максим. – Дальше мы сами.

– Хорошо. Вы точно ничего не забыли?

– Да вроде нет. А что?

– Всё те же проклятые деньги, – сказал Луиджи, тонко улыбнувшись. – Вы эти два дня собираетесь расплачиваться в магазинах и кафе рейхсмарками или советскими рублями?

– О, чёрт, – сказал Максим. – Вы правы. Но мы совершенно не в курсе местных цен.

– Они примерно такие же, как в Германии. На что-то больше, на что-то меньше. Курс – десять франков за марку. Устроит? Сразу говорю, что ни в одном банке вам не предложат лучший курс. То есть, вы можете найти чуть лучше, но это время терять и документы светить лишний раз.

– Вы же говорите, что документы будут надёжные?

– Я и сейчас это говорю. Весьма надёжные. Но всё равно поддельные, если вы понимаете, о чём я.

Максим отдал Луиджи ещё тысячу рейхсмарок, получил взамен десять тысяч швейцарских франков, и они, наконец, расстались.

– Сильно устала? – спросил Максим Людмилу.

– С ног пока не падаю, если ты об этом.

– Я к тому, что надо бы сделать кое-какие покупки. В основном, для тебя, но мне кое-что не помешает.

– Какая женщина откажется от похода по заграничным магазинам! – воскликнула Людмила. – Мне вообще кажется, что всё это какой-то сон. Магазины, кафе, машины, Швейцария… Словно и нет никакой войны.

– А её здесь и нет, – сказал Максим. – Во всяком случае, видимой. Швейцария нейтральная страна. Но ты не забывай, что мы с тобой всё равно на войне. Только уже другой, невидимой. И она на самом деле не менее опасна, чем та, где бомбят и стреляют.

– Я помню, – сказала Людмила. – Но по магазинам же можно пройтись?

– Нужно!

Через два часа, купив необходимое, они вернулись в квартиру. Максим оставил жену разбирать покупки, отдыхать и обустраиваться, а сам снова вышел на улицу. Пора было найти букинистический.

Прошёл по Обервилерштрасее, глядя на парк через дорогу. Снег сошёл, веяло тёплым ветерком, который приносил запах речной воды с Рейна и близкой весны. Собственно, она уже пришла – весна, просто это было пока не слишком заметно.э

Свернул на Рутимейерштрассе, дошёл до Бундеплац, огляделся. Что-то не видно букинистического.

– Простите, – обратился он к проходящей мимо женщине средних лет. – Мне сказали, где-то здесь есть букинистический магазин.

– Да вон же он, левее, на первом этаже, – показала женщина. – Вывески не видно отсюда. Называется «Страна книг».

– Спасибо, – поблагодарил Максим и двинулся к магазину.

Через минуту он уже открывал двери и входил внутрь.

Звякнул и умолк, привязанный над дверью колокольчик.

Минуя стеллажи, уставленные старыми книгами, Максим подошёл к прилавку с кассовым аппаратом и огляделся.

Никого. Из посетителей только он, хозяина не видно.

– Здравствуйте, – поздоровался Максим с потёртыми корешками книг и пустотой. – Есть кто живой?

Открылась дверь в подсобку, и показалась невысокая фигура пожилого мужчины лет семидесяти с лишним. Седая бородка, такие же усы, лысая голова с остатками опять же седых волос над крупными ушами и неожиданно задорные синие глаза за стёклами круглых очков в металлической оправе.

– А чем вам книги не живые, молодой человек? – осведомился он, подходя. – Знакомьтесь, разговаривайте с ними. Уверяю вас, лучших собеседников вам не найти во всём мире.

– Согласен с вами, – сказал Максим. – Но в вашей книжной стране путешественнику легко заблудиться. Мне нужен проводник. Но не Вергилий [3].

Старик засмеялся, оценив шутку.

– Вы его нашли, – сообщил он. – Я – Рольф Бальмер, хозяин этого магазина. Ищите что-то необычное?

– Макс Губер, – представился Максим. – Пожалуй, да. Я ищу полное собрание сочинений Фёдора. Достоевского. В четырнадцати томах. Издание 1904–1906 годов, Санкт-Петербург, типография Пантелеева. Или братьев Пантелеевых, как написано на некоторых томах.

– Как же, как же, – закивал хозяин магазина. – Известное собрание, многие русские эмигранты привозили его с собой, когда бежали от революции. Потом, когда наступали тяжёлые времена, продавали. А они наступали для них почти всегда.

– Всё правильно, – сказал Максим (Рольф Бальмер фактически один в один повторил то же, о чём говорил Павел Судоплатов, когда они выбирали книгу для шифровки). – Именно это издание я ищу.

– По счастью, оно у меня есть, – важно сказал Бальмер. – И, не хвастаясь, замечу, в весьма неплохом состоянии!

– Так и времени не слишком много прошло, – заметил Максим. – Что такое сорок лет для качественно изданной книги!

– Смотря как обращаться, смотря как обращаться, молодой человек. Иного обращения никакое издание не выдержат, – хозяин магазина явно был не дурак поболтать. – Вы не поверите, но находятся люди, которые использую книги вместо подставки под чайник! Самые настоящие варвары. Любите Достоевского? – неожиданно спросил он.

– Лучший писатель всех времён и народов, на мой взгляд, – ответил Максим.

– Хм. Мрачноват, нет?

– Возможно. Зато честен.

– Что ж, у всех свои вкусы. Сейчас принесу.

Он ушёл куда-то за стеллажи и вскоре вернулся, держа в руках стопку книг, обтянутых красно-коричневой кожей. «Сочиненiя Достоевскаго» прочёл Максим, тиснутые золотом, буквы на корешках.

– Вот, прошу, – Бальмер поместил книги на прилавок. – Смотрите.

Максим взял в руки седьмой том, открыл наугад, пробежал глазами. Ага, здесь «Идиот». Ему нужны «Братья Карамазовы». Так как это последний и самый известный роман Достоевского, то, по идее, должен быть в последних двух томах.

Проверил – всё правильно. Тринадцатый и четырнадцатый тома – «Братья Карамазовы». Что ж, госпожа удача продолжает к нему благоволить.

– Сколько вы хотите за всё собрание? – небрежно осведомился он.

– Сколько вы готовы заплатить? – тут же вопросом на вопрос ответил хозяин магазина.

– Да я бы и в подарок с удовольствием взял, – засмеялся Максим. – Времена нынче тяжёлые, сами знаете.

– Молодой человек, скажу вам по секрету, лёгких времён не бывает. Поверьте тому, кто пожил на этом свете без малого семьдесят два года. Хорошо, – глаза Бальмера азартно блеснули. – Готов отдать по сто франков за том. Итого: тысяча четыреста франков.

Максим, успевший походить по магазинам, уже был немного знаком с местными ценами. Тысяча четыреста франков – немалая сумма. За эти деньги можно было купить четырнадцать пар модных женских туфель. Или очень хорошее мужское шерстяное пальто. Ещё на кашне и шляпу останется.

– Это больно, – начал он торг. – Готов заплатить по пятьдесят.

– Семьсот франков за такое издание⁈ – воскликнул хозяин. – Вы надо мной смеётесь, молодой человек. – Я уступаю вам за тысяча четыреста только потому, что вы любите Достоевского, которого я признаю пусть и мрачным, но всё-таки великим писателем.

– Шестьдесят франков, – сказал Максим. – Но вы меня разоряете.

– Девяносто. И даже не спорьте. Ниже только уровень воды в Рейне самым засушливым летом.

– Бросьте. Рейн полноводная река. Так и быть, семьдесят. Только из уважения к вашим сединам и ценное наблюдение о вечных тяжёлых временах.

В конце концов, сторговались за тысячу франков. Хозяин аккуратно завернул каждый том в обёрточную бумагу, уложил книги в пакет, отдал Максиму.

– Спасибо, – сказал тот, передавая деньги. – Ещё вопрос. У вас не найдётся хорошего учебника немецкого языка на русском?

– Найдётся, как не найтись.

Букинист снова отошёл и вскоре вернулся с книгой в руках.

– Вот, извольте, издание шестнадцатого года. В хорошем состоянии.

«П. Глезеръ и Э. Пецольдъ, – прочёл Максим про себя на обложке. – Грамматика нѣмецкаго языка. Тринадцатое изданie. Цѣна 40 коп.» И в самом низу: «Петроградъ. Складъ изданiя въ книжномъ магазинѣ К. Л. Риккера Морская, 17. 1916».

– КИР, – позвал он своего неразлучного товарища. – Знаком тебе такой учебник?

– А как же, – откликнулся КИР. – Знаменитый учебник и даже легендарный.

– Беру, – сказал Максим букинисту. – Сколько?

Учебник достался ему «всего» за пятьдесят франков и Максим, наконец, отправился домой.

Мой очередной дом, думал он, шагая назад по Рутимейерштрассе. Надолго ли? Не думаю. Но зато теперь в нём ждёт жена, а это совсем другое дело. При мысли о Людмиле и о том, что он уже скоро станет отцом, в груди у Максима потеплело, и он ускорил шаг.

Луиджи оказался человеком слова. Через день, утром, сразу после завтрака зазвонил телефон.

– Алло, – сказал Максим, сняв трубку.

– Доброе утро, – услышал он голос Луиджи. – Как вы там?

– Спасибо, всё хорошо. Осваиваемся.

– Ваши документы готовы. Будьте дома, сейчас привезу.

Через четверть часа он уже входил в квартиру, предварительно позвонив.

Пока Людмила варила гостю кофе, Максим рассмотрел документы. Он не был специалистом, но на его взгляд, паспорта и права были безупречны. С их фотографиями, настоящими печатями и отметками.

Макс Губер, родился 23 февраля 1917 года в городе Дрезден.

И его жена Луиза Губер, родившаяся 13 января 1923 года в том же Дрездене.

Оба граждане Швейцарии.

– По-моему, всё замечательно, – сообщил Максим Луиджи. – Спасибо.

– Это ещё не всё. Вот ключи от машины, – он выложил на стол ключи. – В багажнике, в пакете, паяльник и всё остальное.

– Спасибо, – ещё раз повторил Максим. – А машина где?

– Под окнами, – сказал Луиджи. – Я на ней приехал. Подвезёте меня обратно до кофейни? Заодно опробуете.

– Да, конечно.

Они вышли на улицу. Рядом с подъездом дома приткнулся к тротуару чёрный ситроен.

– Она? – спросил Максим.

– Она, – подтвердил Луиджи.

Максим обошёл автомобиль кругом. Машина была хорошо вымыта и казалась довольно новой.

Он наклонился, проверил резину. Не лысая, ездить можно.

– Капот как открывается?

Луиджи показал.

Максим открыл капот, подкачал насосом топливо в карбюратор.

Закрыл капот, сел за руль. Рядом уселся Луиджи.

Вытянул подсос, открывая воздушную заслонку. Проверил рычаг переключения передач. На «нейтралке». Повернул ключ зажигания, нажал ногой на стартер в полу и, как только мотор завёлся, добавил газу. Несколько секунд на прогрев, сцепление, первая передача, поехали.

– Вы уверены, что вам не нужен радиотехник? – спросил Луиджи, пока они ехали до кофейни.

– Думаю, справлюсь, – ответил Максим. – Припаять ключ – невелика трудность.

– Если не получится, обращайтесь.

– Обязательно.

– И ещё. Передачу из города лучше не вести. Могут легко засечь. Езжайте в Киленвальд. Это лес к югу от Базеля, километров двадцать. Купите карту, найдёте.

– Спасибо, так и сделаю.

– Что ж, тогда до скорых встреч, – Луиджи пожал Максиму руку и вышел из машины.

Максим проводил его взглядом и поехал домой. Его ждала работа над шифровкой.

[1] Речь идёт о Citroën 15CV (Citroën Traction Avant) 1938 года.

[2] Площадь в Базеле.

[3] Вергилий был проводником Данте по чистилищу и аду в «Божественной комедии».

Глава двадцатая

Десятое апреля тысяча девятьсот сорок второго выдалось в Базеле тёплым. С самого утра на небо время от времени набегали тучки, но дождём так и не проливались, и южный ветер уносил их дальше, куда-то во Францию. Солнце уже заметно пригревало, и деревья в парке Цологишер-Гартен стояли с набухшими почками, готовыми вот-вот раскрыться и выпустить листья.

– Как ты насчёт пикника? – спросил Максим Людмилу за завтраком. Завтракали они дома, а вот обедать и ужинать ходили в кафе неподалёку или ездили в «Палермо» к Луиджи, где тоже неплохо кормили.

– Когда?

– Сегодня. В шестнадцать часов нам нужно быть в Киленвальде. Удобную полянку я там уже присмотрел.

– С радостью, – сказала она. – Мне нужно проветрить голову, потому что она уже распухла. Глаза б мои на этот немецкий язык не смотрели, и уши его не слышали.

– Ты отлично продвигаешься, – сказал Максим.

Людмила действительно делала большие успехи. Память у неё была отличная – молодая, цепкая, ещё и Максим, как носитель языка, очень хорошо помогал и руководил процессом обучения.

– Правда?

– Правда-правда. Я тобой горжусь.

– Мне очень хочется забыть, что немецкий – это язык врага, – призналась она. – И что немецкий народ не виноват, что к власти в Германии пришли эти ублюдки национал-социалисты. Но не всегда получается.

– На самом деле виноват, – сказал Максим. – Это ошибка – считать, что народ ни в чём не виноват, а виновата только неправедная власть, которая народ обманывает ради какой-то там собственной выгоды. Власть она что, с Марса прилетела? Она из этого же народа вышла. Кто такие Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг и все прочие высокопоставленные людоеды? Кто такие миллионы членов НСДАП? Знаешь, сколько их было в девятнадцатом году? Всего пятьдесят человек. А в сорок пятом, незадолго до полного разгрома Германии, их будет восемь с половиной миллионов. Это из общего населения в шестьдесят два миллиона. Каждый восьмой – нацист. Каждый восьмой, Люда! И все – немцы. Выходцы из собственного народа. Но вот язык не виноват, это правда. Язык замечательный, я его люблю.

– Да, наверное, ты прав, – вздохнула Людмила. Потом нахмурила брови. – Погоди, это что же получается, немцев в войну погибнет около восьми миллионов?

– Что-то в этом роде. Точную цифру не знает никто.

– А наших?

– Больше, намного. Почти двадцать семь миллионов.

– Какой ужас… Разве мы так плохо воюем и будем воевать?

– Пока не очень хорошо. Но с каждым годом всё лучше. Дело не только в этом. Мы не воюем с гражданским населением, а они воюют. Жгут города и сёла, расстреливают людей, угоняют в Германию, уничтожают в концлагерях. Гражданских за всю войну погибнет в Германии меньше трёх миллионов, а наших гражданских – восемнадцать миллионов.

– В шесть раз больше… – прошептала потрясённая Людмила.

– Да, – подтвердил он. – В шесть раз больше. К тому же большинство гражданских в Германии погибнет от бомбардировок союзнических войск, которые не разбирают и не хотят разбирать, что там внизу – военные заводы или жилые кварталы. К примеру, бомбардировка нашего с тобой «родного» Дрездена тринадцатого-пятнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок пятого года унесёт жизни двадцати пяти тысяч человек. Практически все – гражданские. Женщины, дети, старики.

– Хочешь сказать, американцам и англичанам всё равно, кого убивать на войне – гражданских или военных, лишь бы победить, а нам нет?

– Именно это я и хочу сказать. Немцам, как видишь, тоже всё равно. Иначе откуда возьмутся восемнадцать миллионов трупов мирных советских людей? Американцы ещё и две атомные бомбы сбросят на мирные японские города в том же сорок пятом году. В августе. На Хиросиму и Нагасаки. Точных цифр не назову, но в Хиросиме погибло больше ста пятидесяти тысяч, а в Нагасаки около восьмидесяти. Четверть миллиона, считай, р-раз и нету. Гражданские, как ты понимаешь.

– Всего две бомбы и четверть миллиона человек?

– Да. Атомные бомбы – страшное оружие. Пока его ещё не изобрели, но работа вовсю идёт.

Людмила помолчала, переваривая услышанное.

– Максим, родной, – наконец, посмотрела ему прямо в глаза, – ты должен что-то сделать. Тебе ведь известно будущее. И ты очень много знаешь из того, что пока не знает никто. Если немцы это поняли и решили использовать, то наши тем более должны понять и поверить.

Эх, любимая, подумал он. Знала бы ты, как бывает на самом деле, и что такое борьба завласть. Один пример Павла Судоплатова чего стоит. Человек сделал для победы, для Родины, столько, что должен был стать, минимум, Героем Советского Союза и примером для будущих поколений чекистов и контрразведчиков. Что с ним сделали? Пятнадцать лет лагерей и тюрем, член «банды Берии», чудом жив остался. А сам Лаврентий Берия, без которого Советский Союз вряд ли бы получил необходимое, как воздух, атомное оружие и многое другое? Расстреляли. А потом ещё и память о нём в грязь втаптывали десятки лет. Да что там Лаврентий Павлович или Судоплатов! Самого товарища Сталина не пощадили после смерти. Развенчание культа личности, видите ли. Чем кончилось? Советский Союз исчез с политической карты мира, и потребовалось шестьдесят шесть лет, чтобы люди опомнились и возродили великую страну (пусть и на немного других принципах). А уж сколько крови и горя нахлебались за эти годы, сколько детей так и не родилось, сколько ненависти выплеснулось в ноосферу – не поддаётся исчислению.

Однако ничего этого он Людмиле рассказывать не стал. Рано ещё. Пусть сначала родит. Но она права. Пора делать что-то посерьёзнее, чем командовать диверсионно-разведывательной группой в тылу врага или громить его в небе, будучи лётчиком-истребителем. Пусть и очень хорошим. История уже изменилась из-за его вмешательства. Так какого чёрта? Если появляется реальный шанс спасти миллионы жизней, пора им воспользоваться. И будь что будет.

– Сам об этом думаю постоянно, – сказал он. – И прихожу к той же мысли.

С учётом этого решения Максим и составлял свою первую шифровку в Центр. Лаконичную, ясную и убедительную. Здесь без помощи КИРа было никак не обойтись. И тот, конечно же, помог.

Максиму нужно было доказательство, что он сообщает правду. Точное предсказание, которое сбудется в течение буквально нескольких дней.

– Что далеко ходить, – сказал КИР. – Сеанс связи десятого апреля?

– Десятого, – подтвердил Максим.

– К этому времени тридцать третья армия генерала Ефремова Михаила Григорьевича окажется в окружении. Я говорю о Ржевско-Вяземской операции, если ты не понял.

– Теперь понял. И что можно сделать?

– Уже ничего. Но ты можешь передать в Центр, что будет дальше. Тринадцатого апреля исчезнет связь со штабом тридцать третьей армии. Четырнадцатого апреля части пятидесятой армии генерал-лейтенанта Болдина попытаются пробить коридор для выхода из окружения первого кавалерийского корпуса генерала Белова и тридцать третьей армии. Но неудачно. Немцы их остановят и отбросят назад уже пятнадцатого апреля. Я специально так подробно рассказываю, иначе тебе не поверят.

– Я понял. Что будет дальше?

– А дальше, девятнадцатого апреля, штаб Ефремова вместе с ним самим нарвётся на засаду. Ефремова тяжело ранят, он застрелится, чтобы не попасть в плен. Тридцать третья армия будет фактически уничтожена, из окружения выйдут разрозненные группы без техники и артиллерии. Там, вообще-то, история довольно запутанная и противоречивая. Дело в том, что Жуков дал команду выходить из окружения одним путём – направлением на Киров. Но Ефремов связался по радио непосредственно с Генштабом и попросил разрешения выходить кратчайшим путём – через реку Угру. Доложили Сталину. Тот позвонил Жукову. Жуков был категорически против, но Сталин настоял. Решил, что Ефремов опытный генерал и ему на месте виднее.

– Н-да, – сказал Максим. – Вот и думай, как всегда у нас, кто виноват и что делать.

– Кто виноват, не скажу, а что делать – понятно. Тебе нужно предсказание? Вот оно.

– Мало чем отличается от предсказания Кассандры [1], – пробормотал Максим. – Но должно впечатлить, согласен.

В семнадцать часов на стол Михеева легла расшифровка радиограммы, полученной от Николая Свята.

«Гитарист – Консерватории, – прочитал комиссар госбезопасности третьего ранга. – Сицилиец помог, мы в Базеле, документы на имена Макса Губера и его жены Луизы Губер получены. Обстоятельства изменились. Немцам стало известно, что я человек из будущего, который знает то, что ещё не произошло. А также обладает знаниями о некоторых научных открытиях и технологиях будущего на сто пятьдесят лет вперёд. Моё настоящее имя Максим Седых, год рождения 2071-й. В это время я попал из 2095 года. Поэтому немцы открыли за мной охоту. Они надеются с моей помощью создать атомное оружие, работы над которым уже ведут и они, и американцы, и мы. Но нам необходимо ускориться, чтобы всех опередить. Я могу в этом помочь. Понимаю, что всё это звучит как бред сумасшедшего. Поэтому привожу доказательства. 13 февраля исчезнет связь со штабом 33-й армии генерала Ефремова…»

Дальше Михеев прочитал всё то, что сообщил Максиму КИР. Про Ефремова, Болдина, Жукова и товарища Сталина. Прочитал, потряс головой, закурил, глянул на дешифровщика – молодого лейтенанта НКВД, стоя ожидающего дальнейших распоряжений.

– Как звать? – спросил.

– Лейтенант Яков Непомнящий, – отрапортовал тот. – Шифровальщик.

– Допуск какой у тебя? Хотя что я спрашиваю. Достаточный, если здесь работаешь…

Михеев оценил взгляд лейтенанта. Твёрдый, уверенный, даже спокойный. Это хорошо. Рефлексирующие, мягкие и эмоциональные нам не нужны.

– Значит так. Отныне все сообщения от Гитариста должны идти под грифом «особой важности». Это – государственная тайна. Нарушение которой во время войны карается соответственно. Тебе всё понятно, Яша?

– Так точно, товарищ комиссар госбезопасности, всё ясно. Мне известно, что такое государственная тайна.

– Вот и хорошо, – кивнул Михеев. – Рад, что тебе это известно, но лишний раз предупредить должен был. Можешь идти.

– Слушаюсь, – лейтенант козырнул, развернулся через левое плечо и вышел из кабинета.

Михеев снова уткнулся в радиограмму.

«Кроме того, в Москве, в несгораемом шкафу у коменданта моего общежития на Красноказарменной Захара Ильича Кучерёнка, хранится пакет. То, что находится в пакете – материальное доказательство того, что я говорю правду. Забрать и вскрыть пакет могут только товарищи Михеев или Судоплатов лично. Жду дальнейших инструкций. Следующий сеанс 16 апреля в 16 часов. Запасная дата – 17 апреля в 16 часов. Гитарист».

Михеев в две затяжки докурил папиросу, затушил её в пепельнице. Хотел допить чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике, но чая там не оказалось даже на полглотка.

Чертыхнувшись, Анатолий Николаевич снял трубку телефона, набрал внутренний номер.

Через три гудка на другом конце провода тоже сняли трубку, и знакомый голос произнёс:

– Судоплатов у аппарата.

– Михеев говорит. Паша, можешь зайти? Прямо сейчас.

– Очень срочно?

– Как в сортир после молока с селёдкой.

– Ого, иду.

Через пять минут Судоплатов появился в кабинете Михеева, присел за стол.

– Ну, что у тебя?

Анатолий Николаевич молча положил перед ним расшифровку радиограммы.

Павел Анатольевич пробежал её глазами, потом прочитал ещё раз, медленнее.

– Какая-то фантастика, – сказал он. – Человек из будущего… Похоже на провокацию, не находишь?

– Нахожу, похоже, – согласился Михеев. – Но я уже не раз тебе говорил, что Николай Свят необычный человек.

– И я с тобой соглашался. Только вот вопрос. Он необычный в рамках, так сказать, разумного, или нам стоит расширить эти рамки?

– Я вижу три способа выяснить это, – сказал Михеев. – Один самый быстрый, второй займёт несколько дней и, наконец, третий может растянуться на две-три недели.

– Первый – мы прямо сейчас едем на Красноказарменную, забираем свёрток и смотрим, что там, – догадался Судоплатов. – Второй – ждём, когда сбудутся предсказания по тридцать третьей армии и Ефремову. Кстати, ты уверен, что мы ничего не можем сделать?

– Армия уже в окружении, – сказал Михеев. – Ты предлагаешь идти к товарищу Сталину и уговаривать его не соглашаться на предложение Ефремова о выходе через Угру? Мол, Жуков прав и нужно слушаться его?

– Н-да, – согласился Судоплатов. – Не пойдёт. У нас нет никаких доказательств, что наш источник в действительности тот, за кого себя выдаёт, а не сумасшедший, которому самое место в Кащенко [2]. Да и нам вместе с ним.

– Это в лучшем случае, – сказал Михеев. – В худшем – расстрел.

– Значит, только ждать, – сказал Судоплатов. – А третий способ – ещё раз тряхнуть тех, кто знал Николая Свята до того, как он частично потерял память?

– В точку, – сказал Михеев. – Всех, кого только можно. Каюсь, это нужно было сделать раньше. Обычная проверка показала, что он – это он. На фото его узнавали, во всяком случае. Вспоминали и беспризорное прошлое, и ловкость – на турнике «солнце» крутил! – и хорошую память. Кто-то даже говорил, что Николай действительно учил немецкий и довольно активно. Но главное – фото.

– Свят, если это Свят, очень хорошо себя зарекомендовал, – сказал Павел Анатольевич. – Воевал, как никто. Так что не кори себя. Но теперь нужно копать глубже.

– Поехали на Красноказарменную, – поднялся Михеев. – Не знаю, как тебе, а мне не терпится проверить, что там, в этом пакете.

Служебная машина Михеева домчала их от площади Дзержинского до Красноказарменной за десять минут, и вскоре они уже стучали в дверь коменданта.

– Открыто, входите! – раздался голос из комнаты.

Они вошли.

– Вы комендант общежития Кучерёнок Захар Ильич? – осведомился Михеев.

– Он самый, – спокойно ответил лысый и усатый человек лет шестидесяти пяти. – С кем имею честь?

– Комиссар государственной безопасности третьего ранга Михеев Анатолий Николаевич, – представился Михеев.

– Старший майор государственной безопасности Судоплатов Павел Анатольевич, – вслед за ним представился Судоплатов.

– Прошу садиться, – не дрогнув, сказал комендант. – Чаю?

– Благодарю, но у нас мало времени, – вежливо отказался Михеев. – Скажите, Захар Ильич, лейтенант госбезопасности товарищ Свят Николай Иванович ничего вам на хранениене оставлял перед тем, как отбыть в командировку?

– Как же, оставлял, – ответил комендант. – Оставлял и предупредил, чтобы я это отдал именно Михееву или Судоплатову, если придут. А тут вы сразу оба, значит.