Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава четвертая

– Разрешите войти?

Генерал-майор Малеев Михаил Фёдорович загасил папиросу и поднял голову от карты.

В конце декабря прошлого года его третья кавалерийская дивизия «за проявленные героизм, отвагу и мужество личного состава, организованность и умелое выполнение боевых заданий» была удостоена почётного звания «гвардейская», получила новый войсковой номер и была преобразована в пятую гвардейскую кавалерийскую дивизию.

Но легче не стало.

После тяжёлых боёв под Москвой, когда враг был отброшен от стен столицы, дивизия получила подкрепления и была переброшена южнее, на Орловское направление. Штаб дивизии располагался в недавно освобождённом и почти полностью разрушенном бомбардировками городе Ливны. Однако двухэтажное кирпичное здание школы, в которое въехал штаб, почти уцелело. Хотя пришлось вставить выбитые стёкла и подлатать крышу. Даже печи работали, и в штабе было тепло – большая роскошь по нынешнему времени.

– Входите, – буркнул Малеев и потёр красные от хронического недосыпа глаза.

Вошёл молодой статный военный в новеньком полушубке со знаками различия лейтенанта государственной безопасности.

Лицо лейтенанта, на котором выделялись карие глаза с каким-то неуловимым, живым, как ртуть, взглядом, показалось Малееву смутно знакомым.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – лейтенант едва заметно улыбнулся, вскидывая правую руку к шапке в воинском приветствии. – Лейтенант государственной безопасности Николай Свят прибыл в ваше распоряжение.

Ну конечно же.

Свят!

Тот самый лейтенант, который в начале октября прошлого года вышел к его частям, занимающим оборону по Ворскле. Да не один, а с тяжело раненым командармом Потаповым и начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта Михеевым. Тоже раненым, к слову.

Теперь, значит, он лейтенант государственной безопасности. Вырос, однако!

Стоп, ему же по поводу Свята недавно звонили из Москвы.

Точно. Совсем заработался. Нет, сегодня же надо выспаться во что бы то ни стало, а то мозги начинают отказывать.

– Проходи, лейтенант, – кивнул Малеев. – Проходи, раздевайся, садись. Рад тебя видеть живым и здоровым.

– Взаимно, товарищ генерал-майор. Узнали?

– Узнал, узнал.

Максим снял шапку и полушубок, повесил на свободный крючок вешалки, повернулся.

– Ого, – сказал Малеев. – Да ты уже Герой Советского Союза! Поздравляю.

– Спасибо, – Максим сел. – Я ненадолго. Необходимо ваше содействие, Михаил Фёдорович.

– Слушаю тебя.

Максим кратко и чётко изложил задачу.

– Ну что ж, – задумчиво произнёс комдив, выслушав. – Думаю, это возможно. Малышева помнишь?

– Капитана? На его позиции я вышел, когда Ворсклу переплыл. Помню, конечно.

– Он теперь майор, полком командует. Семнадцатым гвардейским кавалерийским. Ему через два дня как раз рейд по тылам противника предстоит. Вот с ним и пойдёшь. Зачислим тебя в штат и вперёд. Нет возражений?

– Какие могут быть возражения, товарищ генерал-майор. С радостью.

– Вот и отлично, – Малеев придвинул к себе телефонный аппарат, крутнул ручку. – Алло, это первый. С семнадцатым соедини меня. Алло, семнадцатый? Малышев? Малеев у телефона. Направляю к тебе человека, ты его знаешь. Он тебе всё объяснит, дальше вместе решите. Под твою ответственность. Подробности? У жены своей будешь спрашивать подробности, как она борщ готовит. Что за вопросы, майор? Вот, другое дело. Все, жди.

Малеев положил трубку, посмотрел на Максима.

– Дуй в расположение семнадцатого полка к Малышеву. С ним всё порешайте, потом мне доложите. Вопросы?

– Всё ясно, товарищ генерал-майор, нет вопросов.

– Тогда удачи тебе, лейтенант.

– Спасибо. Разрешите идти?

– Иди.

Максим оделся, обернулся на пороге.

– Один вопрос, Михаил Фёдорович.

– Слушаю.

– Дондыш Борис Михайлович, капитан государственной безопасности. Как он?

– А что тебе Дондыш?

– Да так, просто вспомнил. Я ему одну идею подкинул во время нашего давнего разговора. Хотел узнать, воспользовался он или нет.

– Погиб Дондыш, – сказал Малеев. – В конце ноября ещё погиб. Геройски, к слову. Поднял роту в контратаку, когда командира убило. В этом бою и погиб.

– Понятно, – сказал Максим, кивнул и вышел.

Он знал, что рейд семнадцатого полка по тылам противника будет отменён, поскольку уже третьего февраля, рано утром, из корпуса придёт приказ о передислокации дивизии. Приказ, хорошо ему известный. Но, уже через день после прибытия на новое место, последует ещё один приказ о передислокации, и дивизия снова сядет на коней. Только на этот раз Максим не будет знать о том, куда её перебрасывают.

Через три четверти часа он добрался до штаба семнадцатого полка, устроенного в здании бывшей помещичьей усадьбы в четырёх километрах от города. Одноэтажное кирпичное здание с портиком главного входа, украшенного четырьмя колоннами, было изрядно посечено осколками бомб и снарядов, но уцелело хотя стёкла в нескольких окнах и заменяли куски фанеры.

Максим отметил несколько осёдланных лошадей у коновязи и вошёл в штаб.

Капитан, а теперь уже майор Малышев за то время, что они не виделись, почти не изменился. Разве что кожа сильнее натянулась на скулах и резче стали морщины, идущие от крыльев носа к краю губ.

– Ага, – радостно воскликнул он, увидев Максима. – Коля! Жив, курилка!

Они обнялись.

– Ты прав, – сказал Максим. – Теперь курю. Во всяком случае, умело делаю вид.

– Война заставила?

– Можно и так сказать. К некурящему всегда лишнее внимание и вопросы. Почему это он не курит, что за гусь такой? А мне сейчас лишние вопросы ни к чему.

– Ну да, ты же теперь госбезопасность, понимаю, – кивнул Малышев. – Как насчёт чая, кстати?

– Давай, – согласился Максим.

Малышев отдал приказ, и скоро ординарец принёс крепко заваренный чай в алюминиевых кружках.

– Есть хочешь? – спросил Малышев.

– Спасибо, потом. Сначала дело.

Конный казачий разъезд выехал на опушку редкого леса, остановился.

– Рощу видишь? – спросил командир.

– Вижу, – сказал Максим.

– Прямо за ней – немецкие позиции. Там стык двух частей, самое удобное место. Немцы в рощу не суются почти, нашей артиллерией она пристреляна, но ты всё равно не скачи дуриком.

– Как раз дуриком и поскачу. Так шансов больше.

– Рисковый ты паря, лейтенант, – покачал головой командир. По мне лучше с пятью фрицами в одиночку схватиться, чем вот так.

– Сержант я, – сказал Максим. – Не забывайте.

– Всё правильно, сержант. Звиняй. Ну давай, сержант, – он снял с плеча автомат. – Аллюр три креста!

Максим ожёг плетью лошадь и пустил её с места в карьер.

У него было чуть больше недели, чтобы научиться уверенно держаться в седле, и он с этой задачей справился. Ничего особенно сложного там не было. Особенно для хорошо тренированного человека.

– Стой! Стой, куда! Назад! – закричали сзади.

Чуть погодя ударили выстрелы. Одиночные винтовочные и короткие автоматные очереди.

Максим прижался к шее лошади. Он знал, что стреляют мимо, но для стороннего наблюдателя, буде таковой окажется, всё должно быть ясно однозначно: кто-то хочет перебежать на другую сторону. И пока у него получается.

Пули поднимали фонтанчики снега справа и слева.

Но что будет, когда он окажется на виду у немцев? Свою чудо-рубашку из поляризованного углерита он оставил в Москве, спрятал в надёжном месте. Без неё было рискованно, но оказаться в немецком плену с такой вещью было и вовсе безумием.

Максим обогнул рощу, скрылся от выстрелов за деревьями, выхватил из-за пазухи белую тряпку, поднял над головой.

– Ich gebe auf! Ich gebe auf! [1] – закричал во всю силу лёгких.

Лошадь скакала по замёрзшему полю, вздымая снежную пыль. Он не переставал кричать. Ветер рвал из руки белую тряпку. Вражеские окопы приближались.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Кто-то всё-таки не выдержал.

Выстрел!

Мимо.

Ещё один!

На этот раз попали, суки.

Лошадь под ним споткнулась, упала на колени.

Максим успел выдернуть ноги из стремян, перелетел через голову животного, упал на плечо, перекатился, вскочил в полный рост. Импровизированный белый флаг он не выпустил, продолжал держать его над головой и кричать по-немецки:

– Не стреляйте! Я сдаюсь! Сдаюсь!

До окопов оставалось метров тридцать.

– Подними руки вверх и иди сюда! – крикнули оттуда.

Максим поднял руки, обернулся.

Лошадь была ещё жива. Лежала на снегу, окрашивая его своей кровью.

Максим поймал, полный страдания взгляд животного.

– Разрешите, я пристрелю лошадь! – крикнул. – Она мучается!

Ответом ему было изумлённое молчание.

Наконец, кто-то крикнул:

– Давай! Только быстро! И сразу бросай оружие!

Максим подошёл к лошади, снял карабин, передёрнул затвор, прижал ствол к уху лошади, нажал на спусковой крючок.

Бахнул выстрел.

Лошадь дёрнулась и затихла. Глаза её закрылись.

Максим бросил карабин в снег, поднял руки, повернулся и пошёл к немецким окопам.

Всё повторялось только наоборот. Его обыскали и сразу отвели в блиндаж, к командиру роты, на чьи позиции он вышел. Уставший, тщательно выбритый гауптман лет тридцати сидел за грубо сколоченным столом и пил эрзац-кофе из белой фаянсовой чашки. Максим уже видел такие, когда они с лугинскими партизанами бомбанули немецкий эшелон. Пижонская вещь на войне, если подумать. Хотя, чёрт его знает, у каждого свои привычки. Немцы любят считать себя высшей расой. Наверное поэтому от гауптмана отчётливо несёт застарелым потом вперемешку со свежим одеколоном.

– Вот, герр гауптман, – доложил конвоир Максима. – Перебежчик от русских. Скакал к нам на лошади с белым флагом в руке. Ну как с флагом… с тряпкой какой-то. Вот это предъявил, – солдат положил на стол листовку-пропуск.

Максим знал, что там написано.

«Пропуск. Passierschein. Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров, оставляет побеждённую Красную армию и переходит на сторону Германских Вооружённых Сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА».

– А это было при нём, – конвоир снял с плеча карабин Максима, показал.

– Поставь туда, – кивнул гауптман на ближайший угол. Взял листовку, мельком глянул, бросил на стол.

– Имья, звании-е, номьер час-ти, – на ломаном русском произнёс гауптман, разглядывая Максима.

– Колядин Николай Иванович, – отрапортовал Максим и перешёл на немецкий. – Сержант. Семнадцатый кавалерийский полк, пятая кавалерийская дивизия. Давно хотел перейти на вашу сторону, герр гауптман. Но только сейчас выдался случай.

– Говоришь по-немецки? – на этот раз в глазах гауптмана затеплился огонёк интереса.

– Так точно! С детства, мать научила, она была немка.

– Отвечай только на вопросы, которые тебе задают. Ничего сверх того.

– Слушаюсь.

– Документы?

Максим полез во внутренний карман, положил на стол свою красноармейскую книжку нового образца, с фотографией и всеми основными сведениями, включая звание и должность, номер части, грамотность и общее образование, национальность, год рождения, год призыва и прочее.

Гауптман мельком просмотрел книжку и продолжил допрос.

Максим охотно рассказал обо всём, что «знал»: состав полка и дивизии, фамилии командиров. Всё это было заранее отрепетировано, можно и нужно было говорить чистую правду, включая передислокацию дивизии, которая была назначена на третье февраля.

– Третье февраля? – переспросил гауптман и зачем-то посмотрел на часы. – То есть, послезавтра?

– Так точно, – подтвердил Максим.

Гауптман побарабанил пальцами по столу, раздумывая.

– Клаус, – обратился он к конвоиру, – доставишь этого русского в штаб батальона. В целости и сохранности, понял?

– Разрешите выполнять? – щёлкнул каблуками Клаус.

– Подожди.

Гауптман снял телефонную трубку и доложил кому-то о перебежчике (судя по тому, что услышал Максим, звонил он как раз в штаб батальона), выслушал ответ, сказал: «Яволь!», положил трубку. Заглянул в опустевшую кофейную чашку, вытащил пачку сигарет, закурил, ещё раз окинул Максима заинтересованным взглядом.

– Кстати, где его лошадь? – спросил.

– Мы её ранили, а он пристрелил, – доложил Клаус. – Чтобы не мучилась.

– Надо же, – удивился гауптман. – Гуманист. Ты у нас гуманист, русский? – обратился он к Максиму.

– Животных люблю, – уклончиво ответил Максим. – Особенно лошадей.

– В штаб батальона его, – повторил гауптман. – Вернёшься – доложишь.

– Слушаюсь! – сказал Клаус и махнул рукой Максиму. – Пошли.

Это был длинный день. Из штаба батальона, где его опять допрашивали и удивлялись его знанию немецкого, Максима отправили в штаб полка.

Там всё повторилось.

– Герр оберст-лейтенант [1], – позволил себе пожаловаться командиру полка Максим. – Я готов рассказывать одно и то же хоть сто раз, но позвольте хотя бы закурить, я уже почти три часа не курил.

На самом деле курить ему не хотелось, но по легенде Николай Колядин был курящим, а значит, нужно соответствовать.

– Кури, – милостиво разрешил оберст-лейтенант.

Максим достал кисет, припрятанный кусок газеты, ловко свернул самокрутку, прикурил от спички.

Командир полка молча наблюдал за ним.

– И всё-таки, – спросил он. – Откуда ты так хорошо знаешь немецкий язык?

– Моя мама была немка, – охотно пояснил Максим. – Из колонистов, которым императрица Екатерина Великая разрешила селиться на русской земле. Случилось это почти двести лет назад, но мама хорошо по-немецки и говорила, и читала, и писала. Меня тоже научила. А потом я уже самостоятельно учился, язык не забывал, знал, что он мне пригодится.

– Весьма похвально, – кивнул оберст-лейтенант. – Это, конечно, совсем не моё дело, но чувствуется в тебе германская кровь. Черты лица и вообще.

– Герр оберст-лейтенант, – просительно сказал Максим. – Не надо меня в лагерь. Хочу служить вашему делу и немецкому народу. Всегда мечтал об этом. А большевиков я ненавижу!

– Так-так, – сказал командир полка задумчиво. – Это, повторю, не моё дело, но твоё пожелание, кому надо, я передам.

Уже стемнело, когда Максим попал в штаб дивизии, который находился в тылу, километрах в двенадцати от передовой.

Вместе с конвоиром Клаусом они добрались туда на санитарном грузовике, полным раненых немецких солдат.

Штаб дивизии был похож на все штабы дивизий, устроенные в чистом поле, в которых успел побывать Максим. Это был целый городок со всем необходимым: складами, пекарней, санитарными, штабными и командирскими палатками и землянками (устройство последних немцы явно подсмотрели у русских) и многим другим.

Видимо, звонок командира полка возымел действие, и Максима сразу привели в нужную землянку, где его встретил худощавый носатый военный лет тридцати с небольшим в полевой майорской форме.

Максим разглядел на его погонах три буквы GFP [3] и догадался, что перед ним начальник тайной полевой полиции дивизии в звании фельдполицайдиректора, которое соответствовало майору. Такое же звание было у его личного врага Георга Дитера Йегера, да горит он в аду. Только Йегер был ещё и эсэсовцем, штурмбанфюрером и носил эсэсовскую форму, а этот – нет.

Присесть Максиму не предложили, и он остался на ногах.

Носатый майор отпустил двоих солдат конвоя (Клаус уже отправился в расположение своей роты), вытащил из кобуры пистолет, взвёл курок и положил перед собой на стол.

– Слышал, ты хорошо говоришь по-немецки? – осведомился он.

– Так точно, герр майор.

– Хм. Разбираешься в наших званиях?

– Так точно, герр майор.

– Меня зовут Райнер Хассе, я начальник тайной полевой полиции дивизии, в которую ты попал. Знаешь, что это значит?

Максим знал, что это двести девяносто девятая усиленная пехотная дивизия в составе второй полевой армии, но, разумеется, держал своё знание при себе.

– Никак нет, герр майор, не знаю!

– Это значит, что я могу тебя пристрелить в любую минуту, если мне только покажется, что ты мне врёшь. Хорошо понял мои слова?

– Так точно, герр майор! Понял! Клянусь говорить только правду!

– Вот и отлично. Приступим.

Максим без запинки ответил на все вопросы майора. На большинство из них он уже отвечал. Но были и новые. К примеру, майор интересовался образованием Максима и его довоенной профессией, а также биографией. Максим изложил разработанную совместно с Михеевым и Судоплатовым легенду, которая была наиболее близкой к биографии Николая Свята.

Николай Иванович Колядин. Сын белоказака Ивана Степановича Колядина и поволжской немки Изольды Флёриан. Тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения. Отец погиб в гражданскую. Мать, сестра и другие родственники умерли от голода в тридцать втором. Беспризорничал, попал в трудовую колонию имени Дзержинского. Там закончил школу и получил профессию слесаря. Отслужил срочную, работал на Харьковском тракторном заводе, после начала войны был мобилизован. Попал в кавалерийские части. Воевал. Но с первого дня хотел перебежать к немцам. Ждал удобного момента и дождался.

– Хорошо, – сказал Хассе. – На сегодня допрос закончен. Ты отвечал честно, я доволен. Ночь проведёшь взаперти, но там тепло и тебя покормят. Завтра решу, что с тобой делать.

– Только не отправляйте в лагерь, герр майор, – снова попросил Максим. – Я хочу и могу быть полезен рейху.

– Я подумаю, – сказал Хассе и вызвал конвойных.

Когда Максима увели, Райнер Хассе закурил, подумал и направился в палатку узла связи штаба дивизии. Там он приказал связисту соединить его с Берлином.

– Берлин на проводе, – протянул ему трубку связист через какое-то время.

– Выйди покури, – приказал Хассе.

Связист вышел.

– Докладывает фельдполицайдиректор двести девяносто девятой пехотной дивизии Райнер Хассе, – сказал Хассе в трубку после положенного приветствия. – Я могу ошибаться, но есть подозрение, что человек, которого вы ищете, сегодня вышел на позиции нашей дивизии, и сейчас находится у меня…

[1] Сдаюсь! Я сдаюсь! (нем.)

[2] Соответствует нашему подполковнику.

[3] Geheime Feldpolizei – тайная полевая полиция (нем.)

Глава пятая

Максим просидел под замком всю ночь, день и ещё ночь.

Его поместили в какой-то на скорую руку сколоченный сарай с сеном для лошадей. Сарай, разумеется, не отапливался. Зато сена было навалом. Оно и спасало от холода, – Максим зарылся в него поглубже, и относительно нормально проспал обе ночи.

Хуже было днём. Но и здесь он нашёл выход. Главное – движение. Места в сарае хватало, и Максим за день дважды устроил организму хорошую нагрузку.

Сначала, как следует, разогрел мышцы и связки.

Почти сразу ощутил, что за ним наблюдают.

Значит, надо показать, что он умеет. Не всё, конечно же, малую часть. Но и этого, будем надеяться, хватит, чтобы им заинтересовались.

Используя в качестве турника деревянную балку, сорок раз подтянулся.

Зацепился за балку ногами, закинул руки за голову и сделал пару десятков подъёмов туловища, прокачивая пресс.

Пятьдесят раз отжался от дощатого пола, хлопая в ладоши в высшей точке подъёма. Присел двадцать раз на левой ноге, потом столько же на правой.

Сделал сальто назад и вперёд.

Походил на руках.

Сел, глубоко расслабился, давая живому теплу разбежаться по всему телу. Успокоил мысли, сидя в позе лотоса.

Потренировался в переходе в сверхрежим и обратно, но без движения, статично, чтобы сторонний наблюдатель ни о чём не догадался.

Находясь в сверхрежиме, определил точное местонахождение соглядатая – у южной стены, там, где у одной из досок обшивки выпал сучок, и сквозь образовавшуюся дырку можно было видеть, что делается внутри сарая.

В какой-то момент почувствовал, что соглядатай исчез.

Ага, пошёл докладывать начальству, подумал Максим. Давай, давай, докладывай, что вытворяет этот русский. Пусть начальство думает в правильном направлении.

За это время его трижды кормили, причём весьма неплохо.

На завтрак он получил кусок хлеба с маргарином и колбасой, кружку горячего эрзац-кофе и шесть сигарет.

На обед были разогретые мясные консервы с консервированными же овощами и макаронами, хлеб и горячий кисель с сахарином.

На ужин – варёный картофель с рыбными консервами, хлеб, кружка чая и маленькая баночка варенья.

Вот эта баночка вместе с сигаретами окончательно убедили Максима в том, что он на правильном пути. Не станут кормить и снабжать куревом перебежчика словно немецкого солдата на передовой.

Значит, он сумел их заинтересовать. Кормёжка и сигареты – своего рода аванс на будущее. Что ж, он готов отработать этот аванс.

Остальное время Максим тратил на чтение разной полезной литературы, которой у КИРа было в избытке, в основном исторической. Ну и выспался заодно на неделю вперёд.

Третьего февраля, ближе к полудню, Максима вывели из сарая и снова доставили в землянку фельдполицайдиректора Райнера Хассе.

На этот раз Хассе выглядел гораздо приветливее. Даже позволил Максиму сесть и закурить. Первое Максим сделал с удовольствием, от второго отказался, мотивируя отказ экономией курева.

– Думаешь о будущем, умеешь планировать и экономить, – сказал Хассе. – Это хорошо. И ты не соврал насчёт передислокации своей дивизии. Сегодня утром она действительно ушла с позиций, и на её место встала другая.

Максим молчал, ожидая продолжения.

– Я навёл необходимые справки, – сказал фельдполицайдиректор. – Ты действительно можешь пригодиться рейху. Готов к любой работе?

– К любой, – подтвердил Максим. – Но желательно к той, где я могу принести наибольшую пользу.

– Если согласишься с моим предложением, то получишь много привилегий, – продолжил Хассе. – Тебя будут хорошо кормить и снабжать сигаретами. Бесплатно учить новому делу. Ты будешь жить в тепле и чистоте. Тебе дадут новую одежду. Если покажешь достойные результаты в учёбе, то возможны даже встречи с женщинами, если понимаешь, о чём я, – губы фельдполицайдиректора тронула двусмысленная улыбка. – В перспективе, при условии честной и продуктивной работы, есть возможность получить полноценное немецкое гражданство. Ты же фактически, фольксдойче, твоя мать немка?

– Да, – подтвердил Максим. – Только я не могу этого доказать, документы не сохранились.

– С документами мы как-нибудь решим. Если, конечно, докажешь свою преданность рейху.

– Я готов, герр фельдполицайдиректор. В любой момент.

– Тогда прочитай и подпиши вот это, – Хассе положил перед Максимом отпечатанный на машинке документ на русском языке.

Максим прочитал.

Это было добровольное согласие его, Николая Ивановича Колядина, русского, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, на службу немцам. Какая именно предстоит служба, не уточнялось. Число стояло сегодняшнее.

Максим взял перо, окунул в чернильницу, уверенно подписал. Ещё на советской стороне он некоторое время упражнялся в своей новой подписи и весьма в этом преуспел.

– Молодец, – похвалил Хассе. – Рад, что не ошибся в тебе. Всё, на этом мы с тобой расстаёмся. Конвой! – позвал он.

Вошёл солдат, который забирал Максима из сарая и наблюдал за ним через дырку в доске (Максим узнал его запах).

Это был невысокий молчаливый ефрейтор лет сорока. В глазах его Максим не читал ничего, кроме презрения к представителю низшей расы (судя по всему, физические упражнения Максима его ни в чём не убедили и даже наоборот, – дикари часто бывают сильными и ловкими, это в порядке вещей), и готовности выполнить любой приказ начальства.

В общем, типичный оболваненный на всю голову геббельсовской пропагандой обыватель, на которого надели военную форму, дали в руки оружие и отправили воевать за интересы «великой Германии» на восток.

Так что Максим и попыток с ним хоть немного сблизиться не предпринимал. Зачем? Один – пленный, другой – конвоир. Встретились, разошлись и забыли друг о друге.

– Доставишь пленного в фильтрационный лагерь, – приказал Хассе. – Вот этот конверт передашь начальнику лагеря лично в руки, – он передал ефрейтору конверт, который тот спрятал во внутреннем кармане шинели.

– Всё ясно?

– Яволь, герр фельдполицайдиректор! – щёлкнул каблуками ефрейтор.

Максим помалкивал. Его дело десятое. Сказано в лагерь, значит, в лагерь. Тем более, прозвучало слово «фильтрационный». Что обнадёживает. Как и конверт, переданный начальству. Там с почти стопроцентной вероятностью сказано о Максиме. И с такой же вероятностью, чтобы к перебежчику Николаю Колядину отнеслись с особым вниманием. А иначе зачем было огород городить? Отправили бы сразу в лагерь. И не фильтрационный, а обычный концлагерь для военнопленных. Немцы любят порядок, вот и соблюдают его.

Он оказался прав. В фильтрационный лагерь, расположенный неподалёку от железнодорожной станции Залегощь, его доставили на попутном грузовике, который шёл в Орёл.

В лагере Максима поместили в барак, где уже было набито не меньше сотни военнопленных. Однако свободные места на нарах ещё имелись.

Максим едва успел занять одно из них, как раздалась команда всем выйти и построиться в двешеренги.

Вышли, построились с трёх сторон на импровизированном плацу перед бараками.

Сотня человек из их барака и ещё около двухсот из двух соседних. Охранники с овчарками на поводках и автоматами на груди встали за их спинами по периметру.

Максим в своём относительно чистом полушубке, кубанке с тёплым башлыком и в валенках (да, в стремя впихнуть ногу в валенке – та ещё задача, но зато ноги не мёрзнут) выглядел среди оборванных, голодных и давно не мытых людей натуральной белой вороной. На него бросали косые взгляды, но он не обращал внимания – не цепляются, и ладно.

Комендант лагеря – подтянутый и даже щеголеватый гауптштурмфюрер СС вышел перед строем с переводчиком.

– Тем, кого сейчас назовут, выйти из строя и встать вон там! – он указал на свободную сторону плаца ближе к выходу.

Переводчик – длинный, интеллигентного вида мужчина в чёрном замызганном пальто, очках и шапке ушанке перевёл его слова, затем вытащил из папки список и принялся громко зачитывать:

– Абраменко Иван Егорьевич! Алтухов Василий Ефремович! Белоглазов Павел Никифорович…

Из строя, один за другим, выходили названные люди, становились в указанном месте.

Максим насчитал тридцать два человека, когда дошло до двух Ивановых и одного Ильина.

Затем выкликнули Кривенко Евгения Корниловича.

Никто не вышел.

– Кривенко Евгений Корнилович! – повторил очкастый переводчик.

– Не поднялся он напостроение, господин хороший, – раздался чей-то скрипучий голос из строя. – Лежит пластом на нарах. Плохо ему, весь горит. Доктора бы. Или лекарства какого.

Ага, подумал Максим. Доктора и лекарства. Как же.

– Что случилось? – надменно осведомился комендант по-немецки.

Переводчик доложил.

– Продолжай, – махнул рукой комендант.

– Колядин Николай Иванович! – выкрикнул переводчик.

Максим вышел из строя и присоединился к тем, кого вызвали раньше.

Всего выкликнули восемьдесят шесть человек.

Всех их, за исключением неизвестного Максиму заболевшего Кривенко, построили в колонну по три, под охраной вывели за ворота лагеря и повели по зимней дороге к станции.

Максим шёл вместесо всеми, слушал, как под ногами скрипит снег, окидывал взглядом заснеженные чуть холмистые поля, там и сям покрытые редкими голыми рощицами, и старался не думать о том, что его ждёт. О чём тут думать, если он даже не знает, куда их отправляют? Однако всё равно думалось.

– Слышь, земляк, – негромко окликнул его справа среднего роста худой, заросший рыжеватой щетиной, мужичок лет за тридцать в красноармейской шинели без знаков различия и каком-то старом облезлом треухе. – Не знаешь, куда нас?

Максим покосился на мужичка. Чем-то тот напоминал исхудавшего и побитого жизнью, но по-прежнему хитрого, увёртливого и даже не теряющего оптимизма лиса. Возможно, едва уловимой улыбкой на длинных губах. Или острым, словно принюхивающимся ко всему подряд, носу. Или светло-карим, с рыжинкой, живым и быстрым глазам.

– Как звать? – спросил он.

– Меня? – охотно откликнулся тот. – Олег. Фамилия – Лучик. Красноармеец Олег Лучик. То есть, конечно, бывший красноармеец. Как все мы здесь. Попал в плен под Вязьмой.

– Ещё под Вязьмой?

– Ну да. С тех пор по лагерям. Чуть не сдох. Да и сдох бы, но немцы узнали, что я умею рисовать и чертить и сделали предложение, от которого было трудно отказаться.

– Догадываюсь, – сказал Максим и протянул руку. – Коля. Тоже красноармеец… Бывший.

– Казак, что ли? Кубанка на тебе, гляжу.

– Дед был казак, – сказал Максим. – Отец – сын казачий, а я хрен собачий.

– Извини, – сказал Олег, которого Максим уже прозвал про себя Лисом. – Я-то по штабам больше. Карты там чертить, наглядная агитация, девок голых штабистам рисовать, – он хихикнул.

– Умеешь?

– А то, – ухмыльнулся Лис. – Тоже хочешь? Нарисую, даст бог.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Максим. Чем-то этот бывший красноармеец Олег Лучик ему приглянулся.

Он сунул руку в карман полушубка, вытащил, завёрнутый в вощёную бумагу кусок хлеба, который оставил со вчерашнего ужина. Развернул, протянул хлеб попутчику. – Будешь?

Лучик воровато огляделся, схватил хлеб и в два укуса съел его, как не было.

– Спасибо, – сказал искренне. – Век не забуду.

– Schweigen! – раздался грубый окрик конвоира. – Nicht reden! [1]

– Потом поговорим, – шепнул Максим и приложил палец к губам.

На станции уже ждал старый пыхтящий паровозик, к которому было прицеплено три вагона-теплушки и столько же открытых платформ. На каждой из них под брезентом угадывались силуэты танков.

Их колонну выстроили у вагонов в три шеренги.

Унтер-офицер из охраны в сопровождении двух солдат и одной овчарки прошёлся вдоль строя, считая военнопленных по головам.

– Гут, – сказал удовлетворённо и продолжил громко, перейдя на ломаный русский. – Сейчас мы открыть цвай вагон! Вы садить туда. Там есть печь и вода. Печь – топить. Нары – спать. Вам дать хлеб. Быть тихо. Кто шуметь кричать – того стрелять.

Он оглядел строй ледяным взглядом. Строй молчал.

Унтер-офицер махнул рукой:

– Macht auf! [2]

Солдаты отвалили в стороны двери теплушек.

– Alles einsteigen! [3]

Строй сломался, люди полезли по вагонам.

– Держись меня, – сказал Максим Лису и протиснулся вперёд, выставив локти.

Влез в теплушку одним из первых, быстро занял два места на нарах поближе к печке-буржуйке, установленной в центре вагона.

– Это твоё, – показал Олегу.

– Спасибо, – поблагодарил тот, усаживаясь. – Интересно, куда нас повезут?

– Приедем – узнаем, – пожал плечами Максим. – Но не думаю, что снова в лагерь.

– Почему?

– Вагоны утеплённые, с печкой. Даже дрова есть. Бак с водой. Хлеб обещали. Они хотят довезти всех в целости и сохранности, иначе запихали бы в обычные «телятники» и – мама не горюй.

Вагон заполнялся.

– Эй вы, фраера.

Максим поднял глаза.

Перед их нарами остановились трое. Один постарше, двое помоложе – справа и слева. Все трое худые, подвижные, словно на шарнирах, с хищными тёмными лицами уголовников. Пальцы – в синих перстнях-наколках. У того, что постарше, главаря, ножевой шрам на пол-лица.