Текст книги "По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

По прозвищу Святой. Книга четвёртая

Глава первая

Он снова шагал по этому чёртовому русскому лесу, оставив за спиной неширокую медленную речку с желтоватой от лёсса водой.

Бронетранспортёр, отличный надёжный полугусеничный «Ганомаг», легко преодолел брод и даже въехал в лес по заброшенной грунтовой дороге. Но дальше пришлось остановиться: партизаны уходили не по дороге, а через самую чащу, и дальше преследовать их можно было только пешком.

Партизаны!

Ну конечно. Кто же ещё. Они попались в расставленную им ловушку, и теперь ответят за всё. В первую очередь – за унижение. За унижение всей немецкой власти в его лице!

В его лице.

В его лице.

В его лице…

Но кто он, это лицо?

Кто я?

Как меня зовут⁈

Его захлёстнула паника.

Он не помнил своего имени.

Он не знал, кто он.

Всё, что у него есть из воспоминаний – эта чёртова речка, этот чёртов лес, эти чёртовы партизаны, которых он даже не видит. Только слышит выстрелы где-то там, впереди, в глубине. Выстрелы и отрывистые крики команд.

Но – нет, что-то на этот раз он видит.

Лицо человека. Мужчины.

Молодой, лет двадцать с небольшим. Если описать одним словом его черты, то слово это будет «чёткие».

Прямой нос, высокий лоб, резко очерченные губы и тёмные брови вразлёт. Твёрдый подбородок. Волосы тёмно-русые, почти чёрные. Глаза карие, взгляд… Необычный взгляд, какой-то ускользающий. Вроде бы и смотрит он прямо на тебя, а поймать его, зафиксировать, практически невозможно. И сам он такой же. Подвижный, словно ртуть. Даже когда стоит на месте.

Макс Губер, коммерсант.

Откуда взялось это имя? Он не знал, откуда. Не помнил. Чёрт возьми, он не помнил даже как зовут его самого! Но это имя само выплыло из глубин памяти. Из тёмных глубин, в которые он не мог заглянуть.

Отставить панику. Пусть он не помнит своего имени. Пусть он даже не может открыть глаза, но прогресс уже имеется. Раньше он помнил только речку, лес и партизан – воспоминание, которое возвращалось снова и снова.

Теперь выплыло лицо человека. Вместе с именем.

Макс Губер. Коммерсант…

На этом силы закончились, и он снова уплыл в спасительное забытьё, где не было ничего – ни леса, ни речки, ни бронетранспортёра, ни партизан, ни коммерсанта Макса Губера.

Следующее пробуждение было совсем иным.

Во-первых, он почувствовал голод. А во-вторых, смог пошевелиться. Пальцы правой руки, да. Они шевелятся.

Он попробовал поднять руку. Получилось.

Коснулся лица.

Пальцы нащупали рот, нос, поползли выше, наткнулись на плотную повязку. Так вот, почему он ничего не видит.

Ну-ка, попробуем сесть…

– Тихо, тихо, – раздался рядом чей-то мужской голос. – Сейчас помогу.

Его приподняли, подложили под спину подушку.

– Говорить можете? – осведомился всё тот же голос.

– Да.

Вышло сипло и очень тихо.

Он откашлялся и уже уверенней повторил:

– Да, могу.

– Нате-ка, попейте. Это вода с лимоном.

Губ коснулся край стакана. Он сделал несколько глотков. Вода была вкусной. Чистой, прохладной и действительно с лимоном. Сразу стало легче.

– Как ваше самочувствие?

Он прислушался к себе. Вроде бы ничего не болит. Вот только повязка на глазах его беспокоила.

– Глаза, – сказал он. – Я ничего не вижу.

– Ваши глаза были обожжены и проходили долгий курс лечения, – сообщил голос. – Сейчас мы снимем повязку, и вы их откроете. В палате полутемно, шторы, но окнах задёрнуты.

– В палате?

– Да, вы в госпитале.

Ловкие прохладные руки сняли повязку.

– Открывайте.

Страшно. К чёрту! Он никогда и ничего не боялся. Даже коммерсанта Макса Губера.

Решительно открыл глаза.

Слабый свет, пробивающийся из-за плотных штор на окне. Мужской силуэт в белом халате на стуле рядом с ним. Лица почти не видно, оно в тени. Но, вроде бы, не старый. Во всяком случае, не слишком.

– Вы врач? – спросил он. – Я вас вижу.

– Отлично, – в голосе незнакомца он различил нотки удовлетворения и дажерадости. – Просто отлично. Значит, мы спасли ваше зрение. С чем я вас искренне поздравляю, на волосок были от слепоты. Да, я ваш лечащий врач. Меня зовут Дитер Айххорн.

– Надо же, моё второе имя тоже Дитер.

– А первое? – вкрадчиво осведомился врач.

– М-мм… Георг. Георг Дитер Йегер. Штурмбанфюрер Георг Дитер Йегер, – более уверенно повторил он. – Фельдполицайдиректор шестьдесят второй пехотной дивизии. Где я и что со мной случилось?

Звонок из Берлина застал шефа армейской полиции шестой армии штандартенфюрера Пауля Кифера в сортире.

Подобное случалось не впервые, и Кифер давно смирился. Против судьбы не попрёшь. Скажем спасибо, что он вообще жив и относительно здоров. Несмотря на то, что находится на Восточном фронте и занимается работой, которой не пожелаешь и врагу.

Хотя нет. Врагам рейха – евреям, большевикам и предателям Кифер был готов пожелать – и желал! – гораздо худшего. Скорейшей мучительной смерти.

– Одну минуту! – крикнул он из-за закрытой двери дежурному. – Уже иду!

Он быстро закончил свои дела, натянул бриджи, заправился, сполоснул руки и быстрым шагом направился в кабинет.

Взял, лежащую на столе трубку.

– Штандартенфюрер Пауль Кифер у телефона!

Звонил непосредственный начальник Кифера, глава тайной полевой полиции рейха, оберфюрер Вильгельм Крихбаум. Или Вилли К., как за глаза называли его подчинённые.

Много-много лет назад, ещё до Великой войны [1], когда будущий оберфюрер работал помощником лесника, они познакомились при довольно необычных обстоятельствах. Пауль на охоте подвернул ногу и уже собирался добираться до охотничьего домика чуть ли не ползком, когда на него вышел Вилли Крихбаум. Он помог Паулю, и с тех пор они если и не дружили, то были добрыми товарищами.

– Как настроение, Пауль? – осведомился Крихбаум. – Слышал, у тебя новое начальство?

– Ты имеешь в виду Фридриха? [2]

– Кого же ещё.

– Мой начальник ты, Вилли, – ответил Кифер. – Что касается Паулюса, то должны же были кого-то назначить вместо Рейхенау. Назначили его.

– Да, ты прав. Вот что, Пауль, ты мне нужен. Давай собирайся и первым же транспортным рейсом прилетай в Берлин.

– Что-то случилось?

– Возможно. Как ты понимаешь, это не телефонный разговор.

– Понял. Что сказать Паулюсу?

– Его я уже поставил в известность. Надеюсь, твой заместитель справится пока и без тебя.

– Я в этом уверен. У компетентного начальства должны быть компетентные замы. Ибо дело Великой Германии прежде всего.

– Хайль Гитлер, – сказал Крихбаум. – Жду.

– Хайль Гитлер, – ответил Кифер, услышал в трубке гудки и положил трубку.

Через три часа Пауль Кифер, одевшись как можно теплее, в меховых трофейных унтах вместо своих щеголеватых сапог, забрался по трапу в «Тётушку Ю» [4]. С собой у него имелась объёмистая фляжка коньяка, и он очень надеялся, что её хватит.

А ещё через двенадцать часов, умытый, гладко выбритый, пахнущий хорошим одеколоном и даже относительно выспавшийся, он входил в пятиэтажное здание РСХА по адресу Принц Альбрехтштрассе, 8 в Берлине.

– Вас ждут, – подтянутый молодой секретарь в идеально сидящей форме со знаками различия унтерштурмфюрера [5] показал на дверь.

Кифер вошёл. Сидящий за массивным столом Вилли Крихбаум поднял на него глаза.

– Хайль Гитлер! – вскинул правую руку Пауль.

– Хайль Гитлер! – ответил оберфюрер. – Как долетел?

– Благодарю, герр оберфюрер, нормально!

– Брось, Пауль, просто Вилли, – Крихбаум вышел из-за стола, пожал Киферу руку. – Помнишь, как я тащил тебя по лесу, а? – он засмеялся.

– Ещё бы, – улыбнулся в ответ Кифер. – Сейчас это было бы сложновато, – он похлопал себя по животу.

– Да, – согласился Крихбаум. – Мы не молодеем. Но работать ещё способны, а?

– В этом не может быть ни малейших сомнений.

– Присаживайся, – Крихбаум показал на тяжёлый стул с высокой спинкой.

Кифер сел.

Оберфюрер занял своё место и некоторое время молчал, глядя на Кифера спокойным и дажекаким-то сонным взглядом. Затем, словно решившись, полез в ящик стола и выложил перед Паулем оплавленный кусок металла размером с кулак.

– Что это? – спросил Кифер.

– Это было найдено на месте взрыва… – он заглянул в записи. – В Лугинах. Точнее, в лесу, примерно в трёх километрах от этого села.

– Я помню этот эпизод.

– Ещё бы ты не помнил. Мы тогда почти потеряли целый пехотный полк.

– Осмелюсь возразить, – сказал Кифер. – Не потеряли. Да, взрыв был какой-то невероятной силы, погибло около пятисот солдат и офицеров, ещё тысяча с чем-то получили ранения разной степени тяжести. Но полк уцелел. Его даже расформировывать не стали. Пополнили, и он снова воюет.

– Я сказал, почти потеряли. Но спорить не будем, я тебя не поэтому вызвал. По-мнению наших учёных, это, – он кивнул на кусок металла, – остатки какого-то неизвестного нам устройства. Таких кусков разной величины было найдено несколько. К сожалению, мы слишком поздно обратили на эти находки внимание. Не до них было. Наступление, Москва вот-вот падёт… Да ты и сам всё знаешь, что я тебе рассказываю.

– Понимаю, – сказал Кифер. – Только не понимаю, что особенного в этих кусках металла? Насколько я помню, официальная версия гласит, что взорвался какой-то неизвестный склад боеприпасов русских. Мало ли что там могло быть, на этом складе?

– Ты сам веришь в официальную версию? – спросил Крихбаум. Его взгляд утратил сонливость. Стал жёстким, внимательным и… каким-то ищущим, что ли? Как будто герр оберфюрер хотел получить ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Или боялся.

– У меня есть выбор? – позволил себе намёк на улыбку Кифер.

– Мы произвели химический анализ, – сообщил Крихбаум. – Неизвестный науке сплав, в котором присутствуют такие экзотические металлы, как гафний и рений. Тебе эти названия о чём-то говорят?

– Впервые слышу, – признался штандартенфюрер. – Химия всегда была моим слабым местом.

– Я тоже раньше не слышал. Достаточно сказать, что эти металлы были открыты каких-то пятнадцать лет назад, и фактически нигде не применяются. Мы просто не знаем пока, где их можно применить в промышленных масштабах. Нет у нас таких технологий. А здесь, – он коснулся пальцем куска оплавленного металла, – доля этих металлов достаточно высока, чтобы можно было говорить именно о промышленном применении.

– Можно взять? – спросил Кифер.

Оберфюрер кивнул.

Пауль взял в руки металл, повертел. Кусок был явно оплавлен и отливал на изгибах серебром. Оплавлен при взрыве, разумеется. Хм…

– Какова температура плавления этого рения? – спросил он.

– Молодец, – удовлетворённо кивнул старый товарищ Вилли. – Выше трёх тысяч градусов по Цельсию. Кипит при почти шести тысячах градусов. Здесь он кипел. Повторю. Мы слишком поздно начали изучать этот феномен, а сейчас там снега и мороз. Но по некоторым данным, температура в эпицентре взрыва могла достигать сотни тысяч градусов.

– То есть, это не склад боеприпасов, – сказал Кифер и положил кусок металла на место.

– Нет. Но это и не ядерное оружие.

– Ядерное? А, уран. Деления ядер урана. Так кажется?

– Так. Мы только работаем над его созданием. Ни у кого в мире, включая американцев, ядерного оружия не существует. Пока не существует. Но дело даже не в этом. Во время ядерного взрыва, как утверждают наши учёные головы, температура в эпицентре гораздо выше – миллионы градусов. К тому же возникает мощное излучение, радиация. Он него не скрыться, и оно убивает не хуже пуль и снарядов. Но никакой радиации при этом взрыве не возникло.

– Тем не менее, взрыв был, – закончил за начальство Кифер.

– Я достал и перечитал твой рапорт, – неожиданно сказал Вилли. – Тот, второй, касающийся поимки русского партизана и диверсанта. Как его… – он заглянул в бумагу, лежащую рядом на столе. – Николай Свят. Первый, как мы помним, был утрачен. Вместе с самолётом, нашими офицерами и самим диверсантом.

Пауль Кифер прекрасно помнил этот рапорт. В отличие от первого, он не стал в нём упоминать о странностях русского диверсанта. Странности эти армейский доктор характеризовал как явные признаки шизофрении, и свидетелями этих странностей были только он, Пауль Кифер, и доктор. Ещё, как он подозревал, в какой-то мере медсестра (кажется, по имени Марта).

Доктор и медсестра погибли во время бомбёжки, буквально через день после того, как исчез упомянутый самолёт Ju.52, в котором, кроме русского, высокопоставленных офицеров и подробного рапорта находилось ещё кое-что, о чём, кроме Пауля, не знал никто. Если не считать русского, конечно.

Что случилось с самолётом так и не выяснили, и Кифер, как следует подумав, не стал упоминать во втором рапорте ни о возможной шизофрении русского, ни о пакете с какой-то удивительной и даже, можно сказать, фантастической нижней рубашкой, снятой с русского, когда тот был без сознания. Тонкой, лёгкой и необычайно прочной. Сделанной из материала, неизвестного Паулю Киферу.

Не стал упоминать, потому что решил, что собственная карьера дороже истины. Она, карьера, и так сильно покачнулась после этого взрыва (неожиданное, но верное сравнение), а затем исчезновения самолёта. А если всё рассказать, то легко можно было сойти за сумасшедшего. Или, хуже того, человека, который пытается себя оправдать, выдумывая явные небылицы. Вот тогда карьере точно наступил бы полный конец. Без вариантов.

Теперь, вот, вызов в Берлин, этот разговор и кусок фантастического сплава.Не менее фантастического, чем нижняя рубаха этого Николая Свята.

Что, спрашивается, он должен делать?

Идти в отказ?

Мол, ничего не знаю, всё изложено в рапорте. Точно и правдиво.

Хм. Вариант, который только кажется хорошим, а на самом деле таит в себе серьёзные подводные рифы. Начальство, конечно, не любит излишне инициативных, но и тех, кто способен только тупо исполнять приказы, не особо жалует. Мы не армия. У нас думать надо. Хотя бы иногда.

И всё-таки осторожность не помешает.

– И? – спросил он.

Они встретились глазами.

– Пауль, – мягко сказал Вилли. – Мы старые товарищи. Скажи мне, как старому товарищу. Не начальнику, а товарищу. Что ты не включил в рапорт? Даю слово, это останется между нами.

Кифер вздохнул, решился и рассказал всё. Про шизофрению русского, фантастическую защитную рубашку и своих подозрениях о том, что могло случиться с транспортно-пассажирским самолётом Ju.52, взлетевшим четыре месяца назад с военно-полевого аэродрома в Житомире, но так и не долетевшего до Берлина.

– Ты думаешь, этот Николай Свят угнал наш самолёт? – переспросил Крихбаум.

– Предполагаю. Я предполагаю, что он способен ещё и не на такие штуки.

– Тут мы с тобой совпадаем, – задумчиво произнёс старый товарищ. – Мне тожетак кажется. Значит, говоришь, лёгкая защитная рубаха, которую не берут пули?

– Да, – кивнул шеф полиции шестой армии. – Я лично стрелял в неё из люгера с двух метров. Ни царапины, ни вмятины. Пули рикошетировали. Я сделал два выстрела и прекратил, потому что опасался, что срикошетирует в меня.

– Ещё раз. Что он говорил о себе, кто он, якобы, на самом деле?

Кифер прикрыл глаза и отчеканил:

– Имя – Максим Седых. Старший лейтенант советской армии. Пехота. Разведчик. При этом – испытатель экспериментального космического корабля, нуль-звездолёта, как он его называл. Должен был, находясь за орбитой Юпитера, прыгнуть на двадцать астрономических единиц к краю Солнечной системы. Но что-то пошло не так, и он оказался в нашем времени. Это почти дословно.

– У тебя хорошая память, Пауль, – похвалил оберфюрер.

– Спасибо, Вилли. В нашем деле без хорошей памяти никуда.

– Это верно. Значит, из будущего… Из какого года?

– Две тысячи девяносто пятый.

– Ого. Сто пятьдесят три года. Он как-то описывал это будущее?

– Описывал. Говорил, что Советы выиграли эту войну, а мы проиграли. С разгромным счётом. И что вообще дела у Германии плохи. Мол, расслабились, дали волю мошенникам-финансистам, эмигрантам и всяким педерастам и лесбиянкам. Погоди, Вилли, не думаешь же ты в самом деле…

– Я пока ничего не думаю, – отрезал Крихбаум. – Я просто хочу разобраться в этом деле. Моя интуиция подсказывает, что кто первым в нём разберётся, сорвёт большой куш. Такой, что хватит и внукам и правнукам. Только нужно быть предельно осторожным. Предельно. Понимаешь меня?

– Понимаю, – кивнул Кифер. – Можешь на меня полностью положиться.

– Это я и хотел услышать, – удовлетворённо сказал оберфюрер. – С завтрашнего… нет, с сегодняшнего дня ты поступаешь в моё личное распоряжение. Приказ я подготовлю. Назначаешься начальником особой группы при Четвёртом управлении РСХА. Мюллер уже знает и не возражает. Начальником особой группы с особыми полномочиями. Можешь набирать в группу, кого захочешь, но не слишком много. Чем меньше людей будет знать обо всём этом, тем лучше. Это наш главный козырь. Всё ясно?

– Всё ясно. Какое у меня задание?

– Я разве не сказал? Найди мне этого Николая Свята, Пауль. Или, если хочешь, Максима Седых. Он мне нужен. Нам нужен. Есть у меня уверенность, что он жив.

– Слушаюсь, – Кифер поднялся. – Разрешите идти?

– Иди. О малейших подвижках в деле докладывай лично мне.

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

Штандартенфюрер Пауль Кифер чётко развернулся и вышел из кабинета.

Георг Йегер сидел в комнате отдыха и читал свежий номер Das Reich [6]. Шёл третий день с тех пор, как к нему вернулась память и способность двигаться. Его лечащий врач Дитер Айххорн утверждал, что Георг стремительно идёт на поправку, и уже скоро настанет момент, когда его придётся выписать из этого благословенного места – госпиталя и санатория Белиц-Хайльштеттен для выздоравливающих солдат и офицеров рейха, расположенного в сорока километрах от Берлина.

– Господин Йегер?

Он поднял голову от газеты.

– К вам посетитель, – сообщила миловидная медсестра.

– Пусть войдёт, – сказал Йегер.

– Он уже здесь, – сказала медсестра и обернулась.

В комнату отдыха уверенно шагнул человек в чёрной эсэсовской форме.

Седоватые, коротко стриженые волосы. Чуть одутловатое лицо. Мясистый нос. Светло-голубые водянистые глаза. Идеально выбритые щёки и подбородок. Усики, за которыми, сразу видно, хозяин тщательно ухаживает. Наверняка хороший одеколон.

Штандартенфюрер Пауль Кифер собственной персоной.

[1] Первая мировая.

[2] Фридрих Паулюс. 1 января 1941 года получил звание генерала танковых войск и назначен командующим 6-й армией вермахта.

[3] Командующий 6-й армией Вальтер Рейхенау.

[4] Транспортно-пассажирский самолёт Ju 52.

[5] Соответствует званию лейтенанта.

[6] Популярная газета нацистской Германии

.

Глава вторая

Время.

– Вперёд! – Максим толкнул сапогом в спину мехвода.

Танк послушно тронулся с места. За ним – второй.

Преодолели лесное бездорожье, безжалостно подминая под гусеницы тонкие осинки, ломая валёжник, объезжая толстые сосны, дубы и липы.

Вот и околица. Ещё темно и свет только от танковых фар.

Где этот чёртов мост…

– КИР! – позвал мысленно Максим.

– Здесь.

– Что на твоих картах? Мне мост нужен через Нару. И дальше дорога в Слизнево.

– У меня нет карты этих мест времён войны.

– А какая есть?

– Современная. То есть, нашего с тобой времени.

– Есть на ней мост?

– Да. И за ним сразу искомая дорога.

– Куда ехать?

– Сейчас прямо, потом первый поворот направо.

– Понял, спасибо. Будем надеяться, в этом времени мост там же. Такие вещи обычно не меняются.

Танки доползли до поворота.

Два точка сапогом по правому плечу, и немецкий мехвод Хайнц Поллай послушно повернул направо.

Полный вперёд!

По хорошо укатанной дороге Pz.IV набрал скорость, выкатился к мосту и проскочил его, словно не заметив. Второй не отстал.

Справа и слева в свете костров Максим заметил артиллерийские позиции. Возле костров грелись часовые.

Вот и Слизнево. Какой-то немецкий солдат выскочил на дорогу, замахал руками.

Танк резко затормозил в метре от него.

Чёрт, этого я не учёл, подумал Максим. Хайнцу трудно давить своих. Даже невозможно.

Он откинул крышку люка, высунулся.

– В чём дело, солдат⁈ – рявкнул по-немецки. – Уйди с дороги!

– Там русские, герр офицер! Сразу за деревней, через поле! – солдат показал рукой, где именно русские.

– Мы знаем, идиот! Уйди с дороги, или задавим!

Солдат пожал плечами, растерянно шагнул в сторону.

Максим захлопнул люк, плюхнулся на место и пихнул сапогом мехвода.

Танк взревел и поехал дальше.

Они проскочили околицу Слизнево и помчались через поле. Впереди были окопы наших.

Всё-таки один снаряд они получили.

Слава Богу, это была «сорокопятка», которая могла взять в лоб Pz.IV в исключительных случаях. К тому же выстрел не отличался точностью, и снаряд срикошетил от башни. Но бахнуло внутри знатно, аж в ушах зазвенело.

Как всё-таки хорошо, что я не танкист, подумал Максим. Трясёт, бензином и сгоревшим порохом воняет, железо кругом, не видно ни хрена, да ещё и снаряды долбят по броне. Того и гляди пробьют. Нет, уж лучше в кабине истребителя или пешком в разведрейде. Шансы выжить везде примерно одинаковы, но свободы больше.

К советским окопам они подошли, развернув башни назад. Впрочем, оттуда уже не стреляли.

Медленно переползли на другую сторону, убедившись, что под гусеницы с дуру никто не лезет. Отъехали, остановились, заглушили двигатели. Через полчаса Максим предстал перед комдивом.

Полковник Кученев Владимир Георгиевич был хмур и явно не выспался. Он шумно прихлёбывал горячий чай из алюминиевой кружки и одновременно курил папиросу, щурясь от дыма.

– Документы есть у тебя какие-нибудь, лейтенант? – осведомился он вместо приветствия. – А то сам понимаешь…

Максим положил перед комдивом своё удостоверение лейтенанта государственной безопасности.

Полковник посмотрел, сверился с фото, вернул удостоверение.

– Присаживайся, – кивнул на табурет.

Максим сел.

– Чаю?

– Пожалуй, откажусь, – сказал Максим. – Времени мало. И у вас, и у меня.

– Тут ты прав, – сказал полковник. – Я всё-таки позвонил в Москву. Там тебя и твоих людей очень ждут. А мне – наступать. Поэтому кота за хвост тянуть не будем. Что-то можешь сказать о немецкой обороне?

– Не много. Сразу перед мостом через Нару – две артиллерийские позиции. Справа и слева.

– Только две?

– Больше не заметил. Какие именно орудия тоже не разглядел.

– На карте можешь показать?

– Конечно, – Максим придвинул к себе карту, лежащую на столе. – Вот здесь и здесь.

– Правильно, – кивнул полковник. – Две тридцатисемимиллиметровые противотанковые пушки. Но с танками у нас, честно скажу не очень. Мало танков.

– Так вы меня проверяли, что ли? – спросил Максим. – Если знали о пушках?

– Ты же разведчик, лейтенант, – сказал Кученев. – Должен понимать, что любые сведения требуют подтверждения. Вот ты и подтвердил.

– Прошу прощения, – сказал Максим. – Нервы. Последние деньки выдались те ещё.

– Всем нелегко. Что ещё по немцам?

– Пожалуй, ничего. Разве что… Вы говорите, танков мало?

– Мало.

– Я пригнал два немецких Т-4. Исправные, с полным боекомплектом. И есть пленный мехвод, готовый сотрудничать. Используйте их. Пока немцы сообразят, что к чему, они вполне способны раздавить эти пушки. Ну и вообще шухеру навести. А там уже и наши, советские танки с пехотой, подоспеют.

– Хм… – задумчиво протянул комдив. – Хорошая идея, лейтенант. Погоди, – он хитро глянул на Максима, – так может, ты и осуществишь? Раз уж сумел ко мне на этих танках добраться. А?

Максим засмеялся.

– Инициатива наказуема, товарищ полковник? – подмигнул. – Благодарю за доверие, но – нет. Не имею права рисковать, нас ждут в Москве. К тому же мы не танкисты, а разведчики-диверсанты. Хотя один танкист у меня как раз есть, он за рычагами второго танка сидел. Узбек из Самарканда, Ровшан Каримов. Мы его из плена освободили в Вязьме, с тех пор он с нами. Ему всё равно с дальнейшей службой определяться надо. Так почему не у вас?

– Отлично, – сказал комдив. – Давай сюда своего Каримова, прямо сейчас всё и организуем. А ты со своими людьми дуй в тыл, я дам команду, вас отвезут в штаб армии. Оттуда уже до Москвы доберётесь.

В конце декабря сорок первого – начале января уже нового тысяча девятьсот сорок второго года в Москве и Подмосковье ударили крепчайшие морозы.

Температура падала с каждым днём.

Если утром первого января столбик термометра, прикреплённого за окном в комнате коменданта общежития Захара Ильича, показывал минус двадцать пять градусов по Цельсию, то второго – уже минус тридцать.

За те шесть дней, которые прошли с момента их прорыва через линию фронта, он успел даже немного отдохнуть, – ежедневные мелкие служебные дела не шли ни в какое сравнение с теми, которыми он занимался ещё совсем недавно. В какой-то момент он даже спросил у Михеева, что дальше, каковы планы на него и его группу у высокого начальства, но конкретного ответа не получил.

– Не успел живым вернуться, снова в бой рвёшься? – усмехнулся товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга.

– Не то чтобы прямо рвусь, но хотелось бы определённости, – ответил Максим.

– Будет тебе определённость, не всё сразу. Отдыхай пока. Тренируйся, учи немецкий, изучай международную обстановку.

– Немецкий я знаю, – сказал Максим.

– В совершенстве?

– Эльза Фридриховна Воронова, наша преподавательница немецкого, считает, что у меня практически идеальный хохдойч. И устный, и письменный, что характерно.

– Мы это знаем и обязательно учтём. О группе своей тоже не беспокойся. Бойцы здоровы, сыты, одеты, несут службу. Представлены к государственным наградам. Ты, между прочим, тоже. Верти дырочку для Красной Звезды. У тебя же не было Красной Звезды?

– Не было, – подтвердил Максим.

– Теперь будет.

Тридцать первого декабря, в среду, в шестнадцать часов, в здании НКВД на Лубянке состоялось торжественное собрание. Накануне всех предупредили, что тридцать первого числа на службу следует явиться при параде, и теперь актовый зал был полон подтянутых, хорошо выбритых, пахнущих одеколоном и сверкающих орденами и медалями чекистов.

Собрание не затянулось. С краткой речью выступил генеральный комиссар государственной безопасности, заместитель Председателя Совета народных комиссаров товарищ Лаврентий Павлович Берия. Он поздравил присутствующих с наступающим Новым годом, сообщил, что страна напрягает все силы, и враг, как бы ни был он силён и жесток, обязательно будет разбит. Выразил уверенность, что мужество, самоотверженность, преданность социалистической Родине и делу Коммунистической партии советских чекистов является залогом нашей общей победы. Зал ответил на эту речь бурными аплодисментами, после чего приступили к награждениям.

После собрания Максим собрался было спуститься в гардероб, чтобы одеться и ехать домой на Красноказарменную, когда к нему подошёл Михеев. Парадный китель комиссара государственной безопасности третьего ранга украшал только что полученный орден Красного Знамени. В дополнение к уже имеющемуся ордену Красной Звезды.

– Поздравляю, товарищ лейтенант!

– И я вас поздравляю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!

Пожали друг другу руки. Михеев широко улыбался, было видно, что у него отличное настроение.

– Ну что, ты куда-то торопишься? – спросил он.

– До пятницы я совершенно свободен, – словами Пятачка из древнего советского мультфильма про Винни-Пуха ответил Максим. Для него древнего, а для Михеева, конечно же, неизвестного.

– Ну, до пятницы я тебя не задержу, но вот ордена обмыть надо. Заодно и поговорить.

– Надо, – согласился Максим. – У меня коньяк.

– Вот откуда у бывшего беспризорника столько пижонства? Коньяк у него. В то время как все нормальные советские командиры пьют водку.

– Так то нормальные, – усмехнулся Максим.

Михеев засмеялся.

– Да уж, в том, что нормы в тебе маловато, я давно убедился, – сообщил. – За это и ценю.

Он оглянулся, махнул рукой:

– Товарищ майор, Паша, мы здесь!

Подошёл Судоплатов с двумя орденами Красного Знамени и одним Красной Звезды на кителе.

– Ну что, – он потёр руки характерным жестом и подмигнул. – Я сегодня без наград, обошли сироту, но готов поучаствовать в хорошем деле.

– Ты разве сирота? – удивился Михеев.

– Как сказать… Я же в двенадцать лет из дома ушёл, сын полка. В плену был у белых, потом беспризорничал в Одессе. Так что, фактически сирота.

– Как я, – сказал Максим. – Я тоже беспризорничал.

– И что мне с вами, сиротами, делать? – притворно вздохнул Михеев.

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся Судоплатов.

Импровизированный стол накрыли в кабинете Михеева.

Всех поразил Судоплатов, который для начала выставил бутылку армянского коньяка, а затем добавил к ней шесть штук оранжевых, словно летнее солнце на закате, мандаринов.

– Вот, – сказал. – Прямо из Абхазии. По два на брата.

Сначала, как положено, обмыли ордена. Затем выпили за победу, за наступающий тысяча девятьсот сорок второй год и смерть фашистских оккупантов, как в наступающем году, так и всех последующих. Закусывали хлебом с дефицитнейшей полукопчёной колбасой и не менее дефицитным сыром, которые получил Михеев в праздничном продуктовом наборе для старшего комсостава.

– Супруга с сыном в эвакуации, – пояснил он. – Не в одиночку же мне всё это употреблять.

– А ты где Новый год встречаешь? – спросил Максим.

Михеев показал глазами наверх и сказал:

– Извини, пригласить не могу.

– Да я вовсе и не претендую, – уверил его Максим. – Просто спросил. Подумал, если что, могли бы и вместе встретить, у меня.

– Рад бы, но никак. Сам понимаешь.

– Да уж понимаю.

– Я тоже не могу с тобой, – сказал Судоплатов. – Мы с женой приглашены к одному старому товарищу по Коминтерну. Сейчас он в опале, надо поддержать.

– Уважаю, – сказал Михеев. – Смело.

– Можно подумать, ты чего-то боишься, – пожал плечами Судоплатов.

– Боюсь.

– И чего же?

– Длинных очередей и зубной боли, – признался Михеев. – Последней – особенно.

Судоплатов и Максим рассмеялись.

– Ну, этого и я боюсь, – сказал Судоплатов. – Что до наших ревнителей чистоты рядов… Я летом, в июле, когда вы оба на фронте были, лично ходил к Лаврентию Павловичу с просьбой освободить некоторых наших товарищей.

– Серьёзно? – спросил Михеев. – Не слышал об этом.

– Не мудрено, – кивнул Судоплатов. – Ты же воевал. А мне тут позарез проверенные кадры были нужны. Мне как раз приказали возглавить особую группу для организации разведывательно-диверсионной работы в тылу врага. Ну, вы знаете.

– Ещё бы не знать, – усмехнулся Максим. – Сами такие.

– Вот. А где опытных людей брать? Я и пошёл к Берии.

– Ну-ка, ну-ка, – Михеев явно заинтересовался. – И как, получилось?

– Да, – сказал Судоплатов. – Он даже не стал интересоваться, виновны они или не виновны. Только спросил, уверен ли я, что они мне необходимы? Я ответил, что совершенно уверен. Он и дал команду освободить всех, кто мне был нужен.

– Сколько человек, если не секрет?

– Двадцать сразу, потом ещё несколько.

– Отлично, – похвалил Михеев.

Выпили за здоровье товарища Сталина.

– Эх, хорошо сидим, – сказал Михеев. – Даже расходиться жалко. Но – надо. Голова к вечеру должна быть ясной. Давайте к делу пока. Коля, тебе сразу после Нового года будет серьёзное задание.