Текст книги "Внимание, разряд (СИ)"
Автор книги: Александра Седова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 6
Обернувшись, изучаю незнакомого мужчину. Его бармен заметил сразу, материализовался рядом и уже внимательно слушает заказ, не переспрашивая, как будто у него только одна попытка на выполнение задания.
Мужчина высокий, стройный. Жгучий брюнет с карими, почти черными глазами и смуглой кожей. В его внешности есть что-то восточное, возможно арабское. Происхождение выдают не только чёрные волосы и смуглость кожи, но и потрясающе объёмные красивые губы.
Потрясает взгляд с которым он смотрит на бармена, на меня, на людей вокруг.
Как сытый лев заглянувший к зайчатам на огонек.
С королевским пренебрежением и предупреждением, что все расслабляются только до тех пор, пока он не проголодается.
Красивый мужчина. Его красота редкая, естественная, не смазливая.
Я имею слабость к красивым мужчинам.
Будучи в отношениях с Вадимом, даже смотреть в сторону других не смела. Спустя год после трагедии и развода устроилась по специальности на скорую. И только ещё спустя год работы позволила себе жить, открыв для себя двери в мир большого секса, которые никак не закроются.
– Акмаль, – представляется мужчина и садится на соседний стул.
Не заметила, в какой момент место освободилось: ещё секунду назад оно было занято другим парнем.
– Рита, – отвечаю, улыбнувшись.
– Я тебя знаю, – склонив голову немного вправо, впивается в мои глаза пристальным взглядом.
На нём чёрная рубашка, обтягивающая тело, выдавая рельеф каждого мускула, с небрежно расстёгнутым воротником, и чёрные джинсы.
– Откуда? – беру новый мартини и отпиваю.
– Видел твоё интервью.
– Не знала, что оно уже вышло, – кисло улыбаюсь.
Ясно. Мужчина подошёл только чтобы выразить респект или, наоборот, осудить мои слова, произнесённые на камеру. На продолжение знакомства можно не рассчитывать. Да и выглядит он слишком уж серьёзно. Как будто работает здесь, а не отдыхает.
– Я слышал, что у тебя возникли проблемы после спасения жизней во время теракта, – низким голосом, тихим, но твёрдым, настолько, что я слышу каждое слово, несмотря на расстояние и музыку.
– Меня отстранили от работы на время следствия.
– Фамилия депутата – Останин?
– Именно, – киваю, отпивая ещё мартини.
Акмаль наблюдает за мной, не торопится уходить и больше не задаёт вопросов. Просто смотрит – только на меня, как будто в клубе больше никого нет.
Становится неловко. Я как будто под прицелом снайперской винтовки.
Встаю.
– Спасибо за коктейль, – бросаю на прощание. Он оплатил все порции мартини, что я успела выпить.
Акмаль тоже встаёт. Резко, решительно. Врезается грудью в меня, вырастает стеной, отрезая пути.
– Поедешь ко мне? – обжигая висок горячим дыханием, сбивая с ног крепким ароматом парфюма и невидимой силой, призывающей трепетать и подчиняться.
– Поеду, – без раздумий.
У парня чёрный джип с наглухо тонированными стёклами, даже лобовое. И как только гаишники пропускают?
В салоне тепло, приятно пахнет мужским одеколоном, дорогими духами и полиролью.
Едем долго, за город, в частный сектор.
Снимаю тяжёлые зимние сапоги, вытягиваю ноги на приборную панель.
– Соблазняешь? – усмехается Акмаль, оценив взглядом мои ножки.
– Получается? – улыбаюсь, засмотревшись на сильные руки, сжимающие кожаный руль.
– Ты соблазнила меня ещё во время интервью, – признаётся. – Наверное, проходу нет от пациентов?
– Пациенты чаще всего не в состоянии соблазняться. Да и выгляжу я на работе совсем не так, как сейчас.
– Я бы посмотрел на тебя в халате медсестры, – улыбаясь, закусывает край нижней губы.
Этот жест не уходит от моего взгляда.
Будоражит фантазию и подстегивает возбуждение.
Скорее бы доехать и попробовать его губы на вкус. Испытать их чувствительность на своей коже.
– Это к медсёстрам в больницу. Я не ношу халат на работе.
Он отвечает загадочной улыбкой и стальным блеском в тёмных глазах.
Ему похер на мою работу.
Загоняет машину во двор двухэтажного коттеджа.
На входе встречает охрана, вооружённая до зубов.
Это странно. Даже страшно.
Только сейчас замечаю в боковое зеркало, что следом за нами заезжает чёрный «гелик» без номеров, такой же тонированный. Это его круглые фары мелькали всю дорогу сзади.
Дурные мысли проникают в голову, хлещут сознание вместе с чувством самосохранения.
Сейчас эти мордовороты, определённо не сотрудники силовых структур, возьмут меня и пустят по кругу.
Акмаль выходит из машины, даёт знак, чтобы все отошли, открывает пассажирскую дверь и подаёт руку.
Во что я вляпалась?
Надеваю сапоги, выхожу.
– Эти, тоже с нами будут? – спрашиваю, окинув взглядом рассредоточившихся по периметру бандитов.
– Эти, просто охраняют, – отвечает Акмаль, держа меня за руку. – Не бойся. Пока они рядом, ты в безопасности.
Его слова могли бы утешить, если бы не понимание, что я иду за руку в логово к какому-то криминальному авторитету. Могу только представить, что меня ждёт внутри дома и после. Если выйду от туда.
– Проходи, я схожу за мартини, – помогая снять пуховик. Не приказывает, но дает понять что выбора у меня нет.
Дом большой и холодный. Неуютный. Воздух прохладный, как будто отопление отключено. Пахнет приятно – дорогим диффузором с ароматом кофе и дерева.
Прохожу мимо множества открытых дверей, по пути ныряя взглядом в каждую комнату. Здесь есть несколько спален, кабинет, ванная. Свет зажигается одновременно с моими нерешительными шагами вглубь логова бандита. Интуитивно прихожу в зал. Свет тут же загорается, но не весь – только настенные светильники в виде полусфер, расположенные в нескольких местах на стенах. Этого света хватает, чтобы всё видеть, но сохранять таинственность и секреты, притаившиеся в углах, где прячется тень.
У стены стоит чёрное пианино. Музыкальный инструмент привлекает меня больше всего. Не помню, когда в последний раз играла.
Папа был учителем музыки в гимназии. Научил играть на пианино и всё детство мучил меня сольфеджио. Мама была медсестрой в доме для престарелых. Они с папой всё время спорили, какую профессию выбрать мне. Он видел во мне будущую звезду оркестра, а она хотела чтобы я стала врачом и гребла деньги лопатой сидя в кабинете частной клиники.
Наверное, главную роль в моём выборе сыграло то, что папа часто перегибал палку, заставляя разучивать нотную грамоту, в то время как мне хотелось просто гулять и играть с друзьями. Назло ему поступила в медицинский.
Его не стало четыре года назад. Не пережил ковид. Мама держалась ради меня и моей семьи. Но когда всё рухнуло, у неё просто не осталось сил, чтобы жить дальше.
Сажусь на скамью возле пианино, открываю крышку. Пересчитываю клавиши пальцами, проверяя настройку. Пианино настроено. Видимо, хозяин дома любит помузицировать. К своему удивлению отмечаю, что руки помнят, как играть. Вот только память подводит. Начинаю несколько раз, запинаюсь, пытаюсь вспомнить, какие клавиши дальше. С третьей попытки удаётся вспомнить и набрать необходимую скорость.
«Ловкость рук и никакого мошенничества!» – так говорил папа, когда удивлял нас с мамой тихими зимними вечерами, исполняя сложные произведения великих классиков.
Играю мою любимую мелодию, не сводя взгляда с клавиш, потому что если отвлечься, тут же собьюсь.
Шаги за спиной напрягают.
Одергиваю руки, обернувшись, встречаю Акмаля испуганным взглядом.
Он ставит на крышку пианино бутылку мартини и два бокала, один из которых уже наполнен минеральной водой.
– А ты? – спрашиваю, наблюдая, как мартини разливается по дну второго бокала.
– Не пью. – Протягивает наполненный бокал, пристально следит за тем, как я делаю несколько глотков. Забирает его из моих рук и возвращает на крышку. – Продолжай, у тебя хорошо получается. – Садится рядом на скамейку.
– Нет, я ужасно играю, – смеюсь смущённо. – Может, ты?
– Я играю только когда есть настроение. А сейчас хочу послушать тебя, – понизив голос на последней фразе, сладким жаром обдаёт мою фантазию.
– Тогда я официально заявляю, что не несу ответственности за порчу твоего слуха и настроения! – вытягиваю руки над клавишами, опускаю пальцы и отпускаю тревогу.
Акмаль негромко смеётся, принимая предупреждение. Обнимая край бокала губами, пьёт воду.
Я увлечена музыкой, а он – увлечён мной.
Сидя так близко, что наши плечи соприкасаются, не сводя прицела чёрных глаз, разглядывает моё лицо.
Его ладонь ложится на моё плечо. Спокойно. Уверенно. Как на то, что уже принадлежит ему.
Гладит кожу пальцами – легонько, слегка щекотно, но до чёртиков приятно. Гладит мою шею, едва касаясь подушечками пальцев, нежно, так долго, что трусики под платьем намокают от возбуждения.
Сбиваюсь. Перестаю играть.
– Продолжай, – приказывает, и я чувствую мочкой уха его горячее влажное дыхание, которое в прохладном помещении становится единственным источником тепла.
Начинаю заново, пытаюсь сосредоточиться на клавишах, но это невозможно.
Акмаль снова гладит моё плечо, легонько поддевает пальцем тонкую бретельку и медленно тянет её вниз. Верх платья спускается ниже. Ткань держится на возбуждённом соске. Одно движение – и моя грудь обнажится полностью.
Парень наслаждается тем, что держит меня в напряжении. Ласкает руками грудь сверху, щекочет до электрических импульсов внизу живота.
Я сбиваюсь снова. Пальцы предают, память отказывается вспоминать ноты и последовательность клавиш.
– Не останавливайся, – заливает сироп похоти в моё ухо, поддевает мочку языком, обхватывает губами. Ухватив верх платья двумя пальцами, спускает его ниже. Уже без церемоний – стягивает вторую лямку вниз и взглядом приказывает вернуться к исполнению симфонии.
Прохладный воздух касается тёплой обнажённой груди. Чувствительные соски встают от перепада температур. Я продолжаю играть, ничтожно сбиваясь, но не останавливаюсь. Он всё равно не замечает огрехов, слишком увлечённый исследованием моей груди на ощупь. Проминает каждый сантиметр, и я про себя отмечаю, что подобный массаж крайне полезен для профилактики заболеваний молочных желёз.
Акмаль вдавливает большой палец в сосок – до возбуждающей боли. Затем нежно проводит по кругу ореолы и снова грубо надавливает. Обняв меня второй рукой за талию, массирует соски поочерёдно, сдавливает грудь, слегка оттягивает.
Кожей на плече чувствую его горячее дыхание.
Изнываю от желания, но продолжаю нажимать на клавиши, наполняя пространство музыкой.
Удовлетворив интерес к груди, он опускает ладонь на моё бедро, проводит ей по колготкам под платье. Сжимает сильно у промежности – в приступе неудержимой страсти и хозяйском жесте. Заводит руку под колготки, в трусики. Встречается с озером моего возбуждения. Удовлетворённо рычит в моё плечо, царапая кожу зубами.
Ощупывает половые губки, раздвигает их, гладит внутри. Большим пальцем надавливает на клитор.
Истекаю в его руку.
Прикрыв веки, пытаюсь следить за исполнением мелодии.
Мужская рука напрягается – я чувствую в своих трусиках его силу, мужественность, власть.
Он прижимает ладонь сильнее, трёт меня между ног быстрее, прижимаясь губами к моему виску.
Ба-а-ам.
Втыкаю обе ладони в клавиши, откинувшись спиной на его вторую руку, обнимающую талию. Развожу ноги в стороны, предоставляя ему полный доступ. Содрогаюсь в блаженных конвульсиях от оргазма, уткнувшись лицом в его рубашку на плече, глотаю его запах, пропитанный порохом, сигаретным дымом, опасностью и увлажняющим женщин парфюмом. Выдаю тихие, жалостливые стоны, умоляющие трахнуть по-настоящему.
Акмаль вынимает мокрую руку на слабый, почти интимный свет, с блаженным наслаждением разглядывает пальцы, сводит их вместе, разводит в стороны, наблюдая, как между ними тянутся тонкие нити склизких выделений.
Встаёт со скамейки, тянет меня за собой и резко усаживает на клавиши. Следующим движением стягивает колготки, наматывает их на руку, подносит к лицу, затягивается запахом, прикрывая веки.
Мои капронки на его руке – как бинт, только вместо крови впитавший соки моего оргазма.
Он встаёт между моих коленок, руками сжимает бёдра, пальцами впивается в кожу. Раздвигает их ещё шире, до боли в жилах. Ныряет горячим взглядом в распахнувшееся влагалище, из которого на клавиши потекла естественная смазка и женский эякулят. Парень собирает всё до капли рукой с колготками, чтобы капрон пропитался насквозь.
Слышу звон металлической бляшки кожаного ремня и звук расстёгивающейся молнии. Ровный, красивый член – твёрдый и довольно внушительный на фоне чёрных штанов и рубашки – касается моей коленки. Акмаль ведёт им по нежной коже внутри бедра, к лобку.
На нём нет защиты.
Я хоть и пьяная, и дико возбуждённая, но соображаю.
– Презервативы есть? – упираюсь носком ноги в его каменный живот и немного отталкиваю.
Парень смотрит на мою ногу, возбуждаясь от дерзости. Рукой, обмотанной мокрым капроном, обхватывает лодыжку.
– Я не трахаюсь с резиной, – обозначает правила. Которые устанавливает только он.
Понимаю, что он возьмёт меня в любом случае – такой стояк сам по себе не пройдёт.
– Справка об отсутствии инфекций? – спрашиваю с надеждой.
– В первый раз с настоящим врачом, – усмехается. – Это интересно.
Неожиданно резко отводит мою ногу в сторону, одновременно сделав шаг навстречу, попадает в цель, врываясь в меня до упора, заставляя стенки влагалища растягиваться, пульсировать и гореть.
– Я чист, – произносит спокойно и уверенно. Резко выходит и так же быстро вбивается обратно.
– Боже, какой он большой, – хнычу, прижав рот ладошкой, чтобы не кричать. Это самый большой член в моей жизни. Он распирает изнутри, заполняет не только влагалище, но и всю меня целиком. Каждое движение – как молотком по нервам: больно, остро, мощно. Но как только он выходит, живот сводит судорогой от желания испытать это ещё раз.
– Привыкнешь, – бросает с жестокой улыбкой.
Обнимаю его талию ногами, попой ощущаю давление клавиш.
Ещё толчок. Насквозь прошибает горячим потом. Теряю рассудок.
Слёзы скатываются по щекам от переизбытка и разнообразия эмоций. Его власть заставляет раствориться, подчиниться. Он словно командует не только моим телом, приказывая ему неистово кайфовать, принимая в себя огромное, смертельное оружие, но и моими чувствами, заставляя желать ещё и ещё, хотеть его всей женской сущностью, каждым отверстием, каждой порой на теле.
Смотрю в его лицо, ласкаю взглядом объёмные губы, которые так и не удалось попробовать. Вижу, как он трахает меня на пианино – в чёрной рубашке, с намотанными на руку моими колготками. Сердце заходится на виражах, вызываемых сексуальной картиной. Это настолько мощно, что каждый толчок в меня – почти до оргазма.
Лицо мокрое от слёз, пианино мокрое от моих выделений. Влагалище почти растянулось и приняло объём желанного члена, но когда он входит до упора, кажется, что головка упирается в желудок. Я знаю анатомию тела и понимаю, что это невозможно, но чувствую именно так.
Акмаль жёстче впивается пальцами в мои бёдра, сильнее проникает в лоно – быстро, безжалостно.
– Ты меня порвёшь, – хнычу, заходясь в невозможном удовольствии.
Он беззвучно смеётся, сверкнув пламенем в чёрных глазах. И словно хочет доказать правоту моих слов, снова врывается без предупреждения, натягивая стенки внутри до треска и дикой чувствительности. Я чувствую каждый сантиметр, каждую вену. Тело напряжено, живот камнем – не могу даже пошевелиться. Ощущения настолько сильные, острые, сверхмощные, что я не могу даже стонать, только дышу быстро, поверхностно.
– Расслабься, – приказывает жёстко. Трахает быстрее, увеличивает темп.
Расслабиться? Я на грани сердечного приступа. Я почти кончила уже раз пятьсот – от каждого толчка.
– Иначе я буду иметь тебя до утра, – угрожает и вбивается ещё жестче.
Угроза действует. Делаю глубокий вдох, затем выдох. Расслабляю тело, живот – и тут же прокатывается огненная волна, следом вторая. Низ живота сводит судорогой, матка каменеет.
– Да, да, да! – какой-то дьявол орёт вместо меня так громко, что я сама глохну.
Это мощнее всех оргазмов до этого. Кажется, что потеряю сознание. Дёргаю бёдрами, пытаясь освободиться от члена. Пинаюсь в каменный живот парня ногами, ползу спиной вверх по крышке пианино. Тело всё ещё пробивает насквозь блаженным удовольствием. Трясусь, дрожу, плачу, лезу попой повыше.
Акмаль грубо подтягивает меня за ноги обратно к себе, возвращает на клавиши, и с хищным взглядом безжалостно вставляет орудие убийства обратно – в пульсирующее от оргазма, извергающее водопад влагалище. Трахает жёстко, удерживая на месте, вдавливая ладони в мои бедра.
Оргазм длится вечность. Или это уже второй. Немеет даже мозг, в глазах темнеет, я уже не стону – скулю, бью ладонью по клавишам и не слышу ни звука.
– Да, ещё, ещё, ещё, да, – глотаю воздух быстрыми глотками.
Тело выжимает из себя последнюю волну, самую жаркую, и полностью расслабляется.
Обмякшим холодцом то смеюсь во весь голос, то тут же рыдаю.
Акмаль делает несколько уверенных толчков, заглядывает в глаза.
– Контрацептивы принимаешь? – холодным, рассудительным тоном.
Киваю.
В следующую секунду оружие выстреливает внутри, наполняет до краёв, распирает стенки, обжигает. Приятное, до мурашек, тепло разливается в животе.
Акмаль вытаскивает ещё твёрдый член, вытирает каплю жемчужного семени на кончике головки о моё бедро, возвращает его в штаны, застёгивает ширинку. Не торопясь затягивает и застёгивает ремень.
А я не могу пошевелиться. Влагалище сокращается, выталкивая из себя тёплую, приятную сперму – прямо на клавиши пианино.
Жарко, как в сауне. Щёки горят, лоно внутри приятно побаливает, пылает и уже изнывает от желания повторить.
– Ты охуенный, – шепчу сбивчиво. – Я ещё ни с кем так не кончала.
Парень прижимает руку с мокрыми колготками к моей щеке, заглядывает в глаза, словно ищет в них что-то.
Опуская веки, прижимается к моим губам своими, и я растворяюсь от кайфа, радуясь тому, что наконец-то могу испробовать его губы на вкус.
###################
На канале в тг Чат Болтушек можно посмотреть небольшой буктрейлер на эту историю и познакомиться с героями
Глава 7
Не отрывая головы от подушки, наощупь беру орущий телефон с тумбочки. Провожу пальцем по экрану, чтобы отключить будильник. Меня отстранили от работы – нет никакой необходимости рано вставать. Буду спать до обеда. Или вообще до вечера. Или до весны.
Но будильник не отключается.
Приходится открыть глаза и взглянуть в экран. Вместо будильника звонит Лев Андреевич собственной персоной.
– Да, слушаю, – сиплю в трубку и сажусь.
– Грачёва, ты почему ещё не на работе? – возмущённо, с наглым наездом.
– Андреевич, ты напился? Какая работа? Ты сам велел мне идти отдыхать.
– А теперь говорю: через полчаса быть на подстанции! – приказывает, излишне волнуясь. – Дело закрыли. Провели быструю проверку, не нашли в твоих действиях состава преступления, – смягчившись, сообщает.
– Я тут при чём? – сонно зеваю. Обида ещё дёргает за нервы. – Я вам не мячик для пинг-понга. Туда-обратно прыгать не собираюсь. Сказали отдыхать – я отдыхаю! – выливаю злость на начальника за то, что даже не попытался меня отстоять.
– Хорошо, Грачёва. Отдыхай сегодня. Но завтра, будь добра, явись на работу!
– Я подумаю, – отвечаю и убираю телефон обратно на тумбочку. – Старый козёл! – ругаюсь, вставая с постели.
Вчера перебрала с мартини. Похмельный синдром, беспощадный и безжалостный, накрывает медным тазом.
Акмаль отвёз меня домой после секса на пианино. Не сам, конечно. Поручил это дело своим мордоворотам. Довезли меня до дома на Гелике, высадили у подъезда и, не обронив ни слова, испарились.
С того момента прошло часа четыре, а мои проблемы уже решились.
Кто же он такой? С кем я провела эту ночь? И во что в очередной раз вляпалась?
Решаю отложить все мыслительные процессы до восстановления мозговой активности. Выпиваю сорбент и раствор Регидрона для детоксикации и восстановления водно-электролитного баланса при похмелье. Обещаю себе и всему человечеству больше не пить, падаю обратно в кровать, заворачиваюсь в одеяло и засыпаю.
Утром следующего дня, на станции меня встречают улыбками и дружескими объятиями. У нас тут особенное братство – можно сказать, секта, одержимых романтикой скорой помощи и запахом физраствора.
Санька улыбается. Счастливый.
Обниматься не лезет, приветственных речей не говорит – молча, искренне радуется моему возвращению.
Но утреннее распределение даёт сбой в его планах работать вместе. На смену не вышел один из врачей – вроде как заболел. Саньку отправляют с Андреем по вчерашней схеме, решив, что бригада из молодого фельдшера и водителя – отличная идея. Меня отправляют вместо заболевшего врача – тоже одну.
Распределение противоречит всяческим уставам и правилам, но у Льва Анатольевича нет выбора. Он предупреждает диспетчеров отправлять нам неосложнённые вызовы.
– Ну ты как? Справляешься? – интересуюсь у Сани. Мы вместе выходим на улицу и останавливаемся у машин скорой помощи.
– Да вроде, – с кислой улыбкой.
– Я не сомневалась! – подбадриваю. – Ты и сам отлично все знаешь.
– Это да, но всё равно… Без тебя не то. С тобой как-то спокойнее, что ли. Приятнее работать.
– Ничего, Санек, привыкнешь, – улыбаюсь ему. Кивком здороваюсь с Андреем, прохожу мимо, запрыгиваю в салон к Валентину.
С Валей я уже ездила. Как водитель – хороший, знает все переулки и объездные пути в городе, но как человек… Слишком болтать любит. Обо всём и ни о чём – вместо радио. Это интересно и даже прикольно примерно до обеда. А потом ждёшь, когда смена закончится, чтобы хоть немного отдохнуть от его голоса.
Ещё Валентин хорошо расставляет границы. Он только водитель – не помощник, не грузчик, не санитар. Даже если возникает необходимость транспортировки больного на носилках, а в бригаде только женщины, он просто разведёт руками: «Моё дело – баранку крутить, а дальше сами».
Как водителя я его понимаю: не хочет надрывать спину, за это не платят. Но как человека…
Не успеваю дойти до машины – приходит вызов: «Девушка, 17 лет, боли в животе».
Обычное дело. Отравление или воспаление по гинекологии. Надеюсь, что ничего более серьёзного, потому что я сегодня совершенно одна.
Валя подъезжает к самому подъезду по запаркованной дворовой территории. Покидаю карету под его эмоциональные рассуждения о халатности жильцов дома: скорая кое-как проехала, а если будет пожар, то все сгорят, потому что пожарная машина в разы больше и не подъедет при всём желании.
Только первый вызов, а Валентин уже надоел. Я тоже понимаю, что так нельзя – всегда должен быть проезд к домам для экстренных служб. Но людям-то что делать? Парковаться в другом районе? Тут вопросы к администрации города, почему не сделают больше парковок?
Держу мысли при себе – иначе этот разговор будет длиться до конца смены. А так как я сегодня на сутках, то это целый день и ночь в компании водителя.
В квартиру меня впускает молодая женщина, примерно моя ровесница. Но из-за того что слишком боится приближающейся старости, выглядит куда хуже. Иногда попытки растянуть молодость оборачиваются трагедией и портят облик. Особенно когда у женщин не хватает средств на дорогие процедуры в хороших клиниках и они идут туда, где подешевле.
Так и сейчас, передо мной стоит женщина в леопардовом халате, с ярко-чёрными блестящими волосами, с густыми и неестественно длинными ресницами – как будто у куклы оторвали пластмассовые толстые и ей наклеили. Губы – ужас просто: неровные, с комками геля внутри. Брови – татуаж, тоже не самый лучший: ни цвет, ни форма не подходят, ещё и криво сделанные.
– Кому плохо? – спрашиваю. Я здесь не для советов о внешности. Поэтому быстро переключаю внимание и собираюсь внутренне.
– Дочке, она в комнате. Вы обувь-то снимайте, чай не в бомжатник пришли! – не впускает меня дальше прихожей, воинственно преградив путь. – Я полы только вчера помыла.
У нас говорят, что если в доме, куда вызвали помощь, требуют разуться, значит, помощь там и не нужна. Когда человеку реально плохо, нас встречают стоя у подъезда или у ворот, поторапливают, не смотрят на отпечатки грязи на дорогих коврах. А тут…
– Я не имею права разуваться – это устав, – строго, без лишних эмоций.
– На улице грязь! У вас все сапоги в снегу! Я вас не пущу в обуви. Вы в приличную квартиру пришли, а не к наркоманам. Так что разуйтесь, – не отступает женщина.
– Я сейчас развернусь и уйду. Укажу в карте вызова, что вы препятствуете оказанию помощи, – так же спокойно, но заметно повысив голос.
Правда, уеду. Ну не силой же мне ломиться в квартиру!
А вдруг там на самом деле помощь требуется? Уеду, а потом прилетит вызов на констатацию.
– А-а-а-а! – доносится истошный женский вопль из комнаты.
Я знаю, в каких моментах девушки так кричат. Толкаю плечом женщину, бегу на крики. Мороз по позвоночнику струится. Хоть бы не то, о чём я думаю!
– Я на вас жалобу напишу! Вы же мне тут всё затопали! – бежит следом ненормальная.
В комнате на кровати лежит совсем юная девушка, слегка полноватая, светловолосая, с круглыми щечками. Лицо такое детское, заплаканное, измученное. В глазах – потеря интереса к жизни, потухший взгляд, говорящий о том, что пациентка готова умереть.
Только не в мою смену!
Чемодан на пол. Откидываю в сторону одеяло, ошарашенно впиваюсь взглядом в лужу крови на простыне. Слишком много для месячных. Кровотечение, которое немедленно нужно остановить. Но помимо этого у девушки напряжённый, «каменный» беременный живот.
Новая схватка. Она прижимает руки к животу и истошно орёт.
Я теряюсь. На несколько секунд, но кажется – на целую вечность. Я ни разу не принимала роды. В моей практике такого ещё не было – всегда успевали довезти рожениц до роддома.
Готовлю медикаменты, измеряю давление, пульс, сетурацию.
Надеваю перчатки, задираю вверх платье, пропитанное кровью, пальпирую живот. Он каменный, не расслабляется. По размеру – месяцев на шесть.
– Какой срок беременности? – спрашиваю, снимая с девушки мокрые от крови трусы.
– Шестой, – хрипит та, найдя в себе силы.
– Чем вызваны преждевременные роды? Акушер ставил угрозу беременности? – стараюсь не напугать её интонацией, хотя саму до дрожи шарашит.
Если я не смогу, то и молодая мама, и ребёнок погибнут.
«Нужно смочь, Рита!» – хлещу себя по щекам мысленно.
Девушка смотрит на женщину, с болью и диким страхом, отворачивается лицом в подушку и кусает наволочку. Ещё одна схватка. Интервал слишком короткий.
– Ноги в коленях согни, – говорю уверенно. Страшно, но мозг работает.
Ввожу два пальца во влагалище, натыкаюсь на шейку матки. Закрыта. Ни малейшего раскрытия.
При этом организм буквально торопится вытолкнуть плод.
Вытаскиваю руку, сдёргиваю перчатки, бросаю на пол.
Прослушиваю сердцебиение плода через стетоскоп. Слабое.
– Воды отошли? – спрашиваю строго и твердо.
Девчонка кивает.
Ввожу кровоостанавливающие препараты.
Достаю рацию, сообщаю о ситуации, прошу предупредить четвёртый роддом, самый ближайший, чтобы готовились к приёму. При благоприятном раскладе там смогут спасти и мать, и ребёнка. А моя задача на данный момент – не допустить критической кровопотери у пациентки.
– Ну, что с ней? – интересуется мать девушки, услышав о роддоме, моментально изменив настроение.
Я не понимаю: она под чем-то? У неё дочь в крови орёт от боли, а она за чистоту полов беспокоилась.
– Угроза выкидыша, – сообщаю. – Идите, соседей поднимайте – нужно вашу девочку на носилках в машину спустить.
– А вы сами не можете?
Я? Одна? Она издевается?
– Как вы это себе представляете? – терпение на нуле.
– Ну вы же скорая! Вы и несите! При чём тут соседи? Да и нет никого, все на работе!
– Сможешь идти? – спрашиваю у девушки, но сама вижу, что нет.
Схватки прекратились, она немного отдышалась.
– Мне мама таблетки дала… для прерывания беременности, – признаётся.
Бросаю на женщину уничтожающий взгляд.
– Какие таблетки? Название!
– Не помню я! Мне врач посоветовал – косметолог. Я к ней уже два года хожу губы делать. Ну а что вы так смотрите? Мне всего 32! Какая я бабушка?! Я эту родила в пятнадцать, только жить начала, а она мне в подоле принесла! И скрывала всё это время! Если бы сразу сказала, сразу бы от ребёнка избавились.
Пиздец. Ну просто пиздец.
Сочувственно смотрю на девушку.
Она уже теряет сознание.
Мне разорваться? Не могу от неё отойти, а нужно бежать за носилками и искать тех, кто поможет спустить пациентку.
– Лучше быть молодой бабушкой, чем вообще без детей! – рычу ей в лицо. – Дура! Твоя дочь сейчас умрёт! Беги в машину за носилками! Живо! – ору не своим голосом.
Опять будут проверки, жалобы, разбирательства. Да за одни такие слова могут нахлобучить.
Мамаша, видимо, только такой тон и понимает: срывается из квартиры, бежит прямо в халате на улицу.
Для контроля измеряю давление пациентки.
Падает.
Черт! Где же мамаша с помощью?!
Женщина возвращается с каким-то мужчиной, который держит носилки. Мужчина один. Хотя бы что-то.
Раскладываю носилки.
Мужчина помогает переместить девушку.
– Помогите! – ору на мать.
Та надевает куртку, берётся за один край носилок. Но не может поднять – сил не хватает.
Зажимаю ручку чемодана в одной руке, второй помогаю поднять носилки. Хорошо, что третий этаж – не последний.
Втроём спускаемся по лестнице. Носилки больно давят на руку до онемения. Пальцев, сжимающих ручку чемодана, уже не чувствую.
Грузим девушку в машину. Сразу закрываю дверь, подключаю её к монитору витальных функций, ввожу капельницу с физраствором для восполнения объёма циркулирующей крови. Надеваю на девчонку маску с подачей кислорода.
Замечаю, что мы стоим на месте.
Стучу в окошко, разделяющее салон от водителя:
– Валя, чё стоим?
– Да олень какой-то проезд перегородил, не отъезжает!
– Иди разбирайся! – кричу на него.
Каждая минута на счету. Девушка теряет сознание.
– Нет, маленькая, не смей! – сую ей под нос ватку с аммиаком. – Держись, немного осталось!
Готовлю шпиц с адреналином на случай реанимации.
Валя выходит из машины, идёт к перегородившей двор машине, стучит в окно.
Там мужик из тех, кому похер на других. Для него есть только он и его близкие, а остальных людей в мире не существует.
Не хочет отъезжать, быкует. Говорит, что нам нужно всего пять минут подождать – сейчас его жена спустится, и они уедут. А если сейчас со двора выйдет, то ему придётся целый круг делать, чтобы вернуться.
Пять минут? А если его жена еще пол часа собираться будет?
Через десять минут у меня на руках будет два трупа – матери и ребёнка!
На помощь приходит мать девушки. Бросается на водителя, стучит в стекло, орёт, мужика по имени называет. Видимо, знакома с соседом.
Мужик уезжает.
Валя возвращается за руль.
Мамаша хочет в салон запрыгнуть.
Понимаю, что мешать будет. И отказаться не имею права: пациентка несовершеннолетняя, мать – её законный представитель.
