Текст книги "Внимание, разряд (СИ)"

Автор книги: Александра Седова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Санька проводит вентиляцию лёгких мешком Амбу, после каждых тридцати компрессий – два вдоха.

Раненое плечо жжёт, правая рука почти не слушается. Я ее почти не чувствую.

Плевать.

Три секунды – смена фаз. Снова компрессии. И снова. По кругу. До онемения пальцев, до холодного пота на висках.

– Рит… она всё, – голос опера падает сверху на голову. – Рита… всё.

Миша хватает меня под мышки, отрывает от тела, ставит на ноги.

Смотрю на Саньку.

В его совсем юных глазах – ужас и принятие.

Ноги подкашиваются.

Если бы не Миша, который держит меня, я бы упала. Рядом с ней.

В прихожей пусто.

Тимура уже увели.

Миша по рации вызывает две машины: скорую – для девчонки, и труповозку – для её матери.

Командует Саньке забирать чемодан и уходить.

Выводит меня из квартиры.

Лестницы с девятого до первого кажутся нескончаемым конвейером.

Выхожу на воздух – глаза режет от обилия синих проблесковых маячков на крышах полицейских автомобилей.

– Там Аня, одна! – вспоминаю. Рвусь обратно. Девчонка может что-то с собой сделать. – Я не должна была её оставлять!

– Рита, ты ранена! – орёт мне в лицо Миша. Силой удерживает. Волоком тащит к моей машине. Ноги по льду просто катятся, я даже не шагаю.

– Эй, ты как? – опер обращается к Саньке идущему рядом с чемоданом. – Скорую?

– Норм, – кивает фельдшер.

– Сань, тебя осмотреть надо, – вспоминаю, как острое лезвие взмахивало перед его шеей. – Ты не ранен?

– Тебя саму осмотреть надо! – рявкает Миша.

Заталкивает меня в нашу машину скорой, ждёт Саньку, захлопывает дверь.

Помогает мне снять куртку, следом – кофту термобелья, напитавшуюся кровью.

Остаюсь в лифчике. Осматриваю порез сама.

– Жить будешь, – выдает опер. – Я боялся, что он тебя сильнее задел.

Действительно, ничего серьёзного.

Санька уже рядом с моим плечом суетится. В его глазах видно напряжение: руки немного дрожат, дыхание прерывистое.

– Сань, сначала обезболим, – говорю. – Лёгкий инъекционный лидокаин, маленькой дозой, чтобы кожа и мышцы расслабились.

Он берёт шприц, дрожащими руками вводит анестетик вокруг края раны. Видно, как волнуется, следит за каждой моей реакцией.

– Хорошо, маленькими порциями… – тихо бормочу, чтобы успокоить его. – Отлично, теперь немного подождем. – Комментирую, потому что только так еще могу оставаться в сознании и не уйти в отключку от пережитого шока.

После короткой паузы Санька аккуратно обрабатывает рану антисептиком. Нежно дует, чтобы не щипало.

– Давай аккуратно, – говорю тихо. – Края ровные, глубокого повреждения нет. Иглу бери атравматическую. Узловые, редкие. Не спеши.

Он кивает, сосредотачивается, как на экзамене. Руки дрожат, но слушаются.

Он накладывает первый шов, затем второй. Медленно, предельно внимательно, будто зашивает не плечо, а собственную вину за то, что не уберёг.

– Молодец, – выдыхаю. – Ещё один – и хватит.

– Рит, я пойду, меня ждут, – словно оправдываясь, говорит Миша, убедившись что со мной все хорошо. – Позвоню, как разберусь со всем этим дерьмом.

– Проследи за девчонкой, – прошу.

– Ты свою работу уже выполнила. Отдыхай. – Отдаёт указание и выходит из машины.

После возвращения на подстанцию нашу бригаду подвергли осмотру, настоятельно порекомендовали посетить психолога, после чего отправили по домам.

Работать дальше никто из нас не смог бы.

Я даже на такси потратилась – лишь бы скорее оказаться дома.

Выхожу из машины с жёлтыми шашечками и сворачиваю на детскую площадку.

Вечер. Все дети уже давно по домам, а подростки по подъездам кучкуются – холодно на улице.

Подхожу к качеле в виде большого плетёного ккруа, падаю на неё спиной.

Пытаюсь переварить всё произошедшее.

Но не выходит.

Меня словно размазали по мелкой тёрке.

Девочку жалко – до слёз.

Когда встречаешься лицом к лицу с таким ужасом, когда понимаешь, насколько это всё реально и близко, хочется самоуничтожиться. Стереть себя из этого мира.

Рядом со мной на качелю падает тяжёлое мужское тело в чёрной кожаной куртке.

– Что-то мне подсказывает, что ты не меня здесь ждёшь. – Повернув ко мне голову, Акмаль внимательно изучает моё лицо. Громко, тяжело вздыхает и возвращает взгляд в чёрное небо. – Когда ты плачешь, мне хочется убивать.

Поворачивается на бок, поднимается на локте, касается большим пальцем моей щеки, поддевает каплю слезы. Уносит её с моего лица, приглядывается, с ненавистью растирает пальцами и сжимает кулак.

– Поцелуй меня, – тихо, почти беззвучно.

Но он услышал.

Наклоняется ко мне.

Перед глазами замирает его лицо – внимательное, жестокое, до безумия красивое.

Всполохи пламени в его глазах реанимирует сердце. Оживляют умершие эмоции, заставляет чувствовать, желать, хотеть жить.

Склонившись ниже, он касается своими губами моих – осторожно, будто проверяя, изучая.

Меня ещё никогда так не изучали, как он.

Глава 15

Зимний мороз иглами вонзается в мокрые губы, добавляя остроты поцелуям.

Наши лица мокрые от дыхания, которое паром выходит изо рта и оседает на коже конденсатом.

Не помню, когда в последний раз целовалась на улице – ещё и зимой.

Морозная свежесть, его до безумия красивые нежные губы, кожаная куртка с запахом пороха, шея, пахнущая терпким горьким одеколоном.

Когда поцелуи становятся пыткой из-за невозможности продолжить, встаю с качели. Веду его за собой – в свою квартиру.

Проходим мимо его машины, мимо гелика с охраной, мимо четверых вооружённых громил у подъезда, которые идут за нами.

Надеюсь, ко мне домой они не сунутся.

К моему облегчению бандиты остаются в подъезде охранять мою дверь.

В прихожей скидываю куртку, снимаю толстые зимние рабочие штаны. По пути в комнату стягиваю через голову кровавую кофту, роняю на пол.

Акмаль идёт следом.

Слышу звон молнии на его куртке. Слышу, как она летит в сторону и приземляется на кресло у телевизора.

Оборачиваюсь. Хватаю его взгляд, удерживаю, замираю в ожидании.

– Это что? – скрипя зубами, рычит сквозь сжатую челюсть, касаясь подушечками пальцев моей руки у раны.

– Тяжёлая смена.

– Часто такие смены бывают? – смотрит на меня сверху вниз, придавливает тяжёлым взглядом, словно я провинилась и ему очень хочется наказать. Не пошло, не игриво, не даже в постели. А наказать – как наказывают родители, когда до смерти пугаются за своих детей, решивших поиграть со смертью.

С гневом, страхом, жестокостью.

– Редко. Но иногда случается, – не оправдываюсь, просто по факту.

Он проводит пальцами по моей руке, разгоняя по телу стаю мурашек.

– Не думала уйти со скорой?

– Нет, – отвечаю резко, чётко, даже грубо. Чтобы больше не возникало желания говорить на эту тему.

Он убирает пальцы от моей руки, отводит глаза от спортивного лифчика, цепляет меня взглядом, как на крючок, и медленно тянет, удерживая внимание.

Его руки касаются воротника чёрной рубашки, пальцы проходят по ткани и берутся за пуговицы.

С замиранием слежу, как пуговицы выскакивают из петель.

Акмаль резким движением закидывает верх рубашки за спину, обнажив сухие, рельефные плечи. Стягивает рукава.

– Боже… – на выдохе, шаря глазами по его телу, забитому татуировками. Больше рисунков привлекают шрамы, скрытые под ними.

Не тело – карта боли.

Он позволяет изучать себя, стойко ждёт, наблюдает, не дёргается.

Касаюсь пальцами отметины под правой грудью.

Пулевое.

Ещё одно – на плече.

Рассыпь от осколков – слева на животе.

Ножевое – справа в боку, самый большой шрам. Всадили нож в печень по рукоятку.

– Аппендицит, – шутливо усмехается.

Прибиваю его строгим взглядом в глаза.

– С другими это работало, – усмехается.

Глажу его плечи, плавно стекая ладонями по рукам, по чёрным рекам татуировок – до запястий.

Левая рука изрезана.

Попытка суицида.

Вскрывал себе вены. Судя по хорошо сформировавшемуся рубцу, предполагаю, что дело было в подростковом возрасте.

Поднимаю его руку, впиваюсь губами в запястье, словно хочу высосать из шрама причину его появления.

В его диких, властных глазах отражаются всполохи внутреннего огня. Между нами натягиваются невидимые нити – болезненные, сладкие, мучительные и до невозможности приятные.

Он гладит мою щёку этой рукой – как благодарность за теплоту и ласку.

А я до потери пульса хочу его целовать. Всего. Полностью.

Хочу, чтобы все рецепторы на языке забились от горечи его одеколона. Чтобы губы пропитались вкусом его кожи.

Опасный. Неправильный. Жестокий убийца.

Послушно падает на мою постель, доверяя и предоставляя своё тело в аренду для утоления моих желаний.

Сперва – шея.

Каждый миллиметр. Губами, языком.

– Ммм… – восторженно, спускаясь к его груди. – Какой ты вкусный, – очень пошло, вгрызаясь в мышцу на правой груди. Захватив губами коричневый сосок, ласкаю его языком недолго, потому что кажется, что ему надоест и у меня не хватит времени распробовать его тело.

Грудь, плечи, руки, каменный рельефный живот.

Целуя низ его живота, расстёгиваю ремень, спускаю штаны чуть ниже, пока убийственное оружие во всей красе не оказывается снаружи.

Наклоняюсь к нему лицом.

Акмаль сжимает меня за горло.

Сильно, но не душит. Удерживает.

– Не надо, – приказывает.

– Я хочу тебя, – выпрашиваю.

– Нет. Моя девушка не будет сосать, – грубо, дрожа от возбуждения, но уверенно.

– Твоя? – ползу к нему повыше, нависаю над его красивым лицом.

– С первого взгляда, – подтверждает. Запустив пальцы в мои волосы на затылке, пылко целует в губы. Вдавливает мою голову в себя рукой, держа за волосы.

Затем резко переворачивает на спину, укладывает на лопатки, оказавшись сверху. Ухмыляется, радуясь тому, что теперь ход игры в его руках.

Не понимаю, что плохого в оральном сексе. Если оба партнёра здоровы – почему нет? Но слышала, что там, откуда он родом (из бандитского окружения), такое не приветствуется. Давать в рот позволительно только шлюхам.

Этот факт одновременно и радует – его отказ от минета говорит о серьёзном отношении ко мне, – и расстраивает, потому что я очень сильно этого хочу.

Акмаль не приверженец предварительных ласк. Это видно сразу. Он не привык ласкать, целовать, стараться. Он привык просто брать – без прелюдий.

Но сейчас он старается. Всё ещё держит себя в рамках, чётко определяя, до какой степени может позволить себе быть нежным. Не отпуская разум, снимает с меня лифчик, проминает грудь. Целует соски, кожу вокруг, между ними.

Чуть ниже – между рёбрами.

Моё тело содрогается в ответ.

Благодарит естественной смазкой.

Мужская рука прижимается к лобку, пальцы стекают ниже, по клитору. Уверенно заходят внутрь, убеждаясь в наличии влаги.

Недолго, совсем чуть-чуть дразнит, провернув пальцы внутри, придавливая большим пальцем пульсирующий бугорок сверху.

Убирает руку, закидывает мою ногу за свою талию, прижимает бедро к себе.

Чувствую давление на половые губы – большой, твёрдой головкой члена.

Я уже забыла, каково это – когда распирает от объёма чисто мужской плоти внутри.

– Ссс… – шиплю, когда давление усиливается. Губки раздвигаются, твёрдая головка болезненно входит внутрь. – Ай! – вскрикиваю, когда парень резко толкается дальше.

Он замирает. Его член внутри натягивает стенки – до сладкой, желанной боли. Влагалище сжимается, пытаясь «выплюнуть», выгнать из себя непозволительно большого гостя. Расслабляется – и снова напрягается, сжимая член.

Акмалю нравятся эти ощущения – настолько сильно, что он закатывает глаза, опускает веки.

– Как ты это делаешь? – одной рукой прижимая к себе моё бедро, второй гладит мои волосы.

Понимаю, что он кайфует от этого. Напрягаю мышцы внутри, сдавливаю его плоть со всей силы. Расслабляюсь. Снова сдавливаю.

Неожиданно для самой себя кончаю.

Влагалище пульсирует и вибрирует, стягивая член.

Акмаль чувствует своей плотью каждый импульс.

– Да, девочка… – низко стонет.

Отпустив мою ногу, нависает сверху, вбивается резко – не трахает, а насквозь прошивает, электричеством и наслаждением.

Испытывает мое тело на прочность, пока не простреливает внутрь автоматной очередью.

– Принеси воды, – отправляет меня на кухню.

Возвращаюсь со стаканом минералки, немного медлю в комнате, наслаждаясь видом его обнажённой спины и крепких ягодиц в моей постели.

Парень, лёжа на животе, воткнув локти в простынь, уже наводит шухер в переписках в телефоне. Проверяет обстановку – не изменилось ли чего за последние два часа, пока он был со мной.

Он не из тех, кто будет обнимать после секса и нежиться под тёплым одеялом.

Ставлю стакан на тумбочку, ложусь рядом с ним, глажу ладонями спину, пробегаясь пальцами по линии позвоночника, утопающего между мышцами. На спине только один шрам – под лопаткой.

Кто-то вонзил ему нож в спину.

Ныряю сверху, целую его шею сзади, плечи, лопатки.

Не хочу знать, что он там пишет и какие дела решает в данный момент.

Спустя пол часа мой телефон тоже оживает. Трезвонит на всю квартиру входящим вызовом.

Приходится встать и идти за сумкой в прихожую.

На экране светится фото опера в форме, в погонах.

– Да, Миш, что там с девочкой? – сразу принимаю звонок.

– Поместили в психушку. Она в больнице на осмотре устроила истерику. Пыталась из окна выйти.

– Зачем сразу в психушку?

– Там присмотр лучше, и окна не открываются.

– Ясно. Тимур у вас? Сколько ему дадут? Он несовершеннолетний…

– Рит, Тимура убили. Пару минут назад. Дежурный из табельного шмальнул. Я тебе и звоню, чтобы сказать…

– Ясно.

– Рит, я к тебе еду.

Дрожь по телу проносится.

– Я не дома. – Вру, и надеюсь что уверенно.

– А где? Давай заберу.

– Нет, Миш, не нужно. Спасибо, что позвонил, – отключаю звонок и чувствую на затылке горячее, гневное дыхание.

Акмаль всё слышал.

Определённо.

Ещё и фотку опера увидел на звонке.

– Алексеев? – спрашивает тяжёлым тоном.

– Знаешь его?

– Честный мент. Взяток не берёт, хочет навести порядок в городе и лезет куда не надо. Что у тебя с ним?

– Ничего. Общаемся. По работе иногда видимся.

– Теперь не общаетесь.

– Почему? Он честный мент, а я люблю честных людей.

– Я тоже честный.

– Ты убиваешь.

– Я этого не скрываю. Не вру и не строю из себя того, кем не являюсь. Это честно.

– Я буду общаться с кем посчитаю нужным.

– Ты слишком дерзкая. Такие долго не живут.

– Угрожаешь?

– Переживаю.

Обнимает за талию, прижимает мой живот к своему.

– Я в душ, – сообщает, целует в висок.

Отходит, хватается за ручку, предполагая, что за этой дверью ванная.

– Нет! – кричу, мысленно разбиваясь о линолеум.

Акмаль, не отрывая руки от дверной ручки, оборачивается, долго высматривает в моих глазах что-то.

– Не открывай, – с мольбой.

Он двигает нижней челюстью из стороны в сторону. Опускает взгляд под ноги, недолго обдумывая.

Резко и решительно распахивает дверь детской комнаты.

Бежевые обои с голубыми облаками.

Кроватка-маятник с серыми бортиками, заправленная синей простынёй.

Над кроваткой – мобиль с ракетами, звёздами и космонавтами.

Запах из комнаты разом ухнул на голову, оглушил.

Меня парализовало.

Акмаль закрывает дверь.

– Сын? – спрашивает тихо, без эмоций.

Молчу. Слышу только стук собственного сердца, которое в аритмии заходится и оглушает громом в голове.

– Давно? – бросает следующий вопрос.

– Три года… – почему-то отвечаю, как робот, не своим голосом.

– Собирайся. Прокатимся.

Глава 16

«– Как ты можешь жить, Рита? Скажи мне, как? – с обвинением в смертном грехе, с презрением в глазах Вадим давил на меня морально. Уничтожал то немногое живое, что ещё во мне было, стоя у свежей могилы нашего сына. Кирюшу похоронили несколько минут назад.

Я всё ещё слышала глухой стук комков земли по крышке гроба. Этот звук въелся в мозг, врос в позвоночник.

Моя мама на похороны не поехала – слегла с сердцем в больницу после того, как узнала о смерти единственного внука.

– Живу? – спрашивала тихо, потому что сил не осталось. Глазами, выжженными от слёз, смотрела на мужа, на любовь всей моей жизни, и не понимала, за что и почему он меня ненавидит. – То, что я дышу, не значит, что живу.

Я дышала автоматически. Лёгкие работали по привычке. Сердце билось по инерции.

Кирюша родился с патологией сердца – врождённым синдромом удлинённого интервала QT.

Такое бывает редко – из-за мутации в генах.

Диагноз поставили ещё в роддоме.

Счастливый день, когда на свет появился наш сын, обернулся казнью для нас с Вадимом.

Самым страшным оказалось то, что я сама являлась врачом и осознавала все риски. Я мысленно видела сквозь маленькую грудь как работает его неисправный аппарат по перекачке крови. И знала, что наступит момент когда он остановится.

Мы оба, я и муж, одинаково, сошли с ума от горя, но продолжали бороться и верили в чудо.

Пять месяцев борьбы. Пять месяцев неимоверной любви к сыну. Пять месяцев ада – в страхе, в подсознательном ожидании, когда это случится.

Когда Кирюше было пять месяцев и восемнадцать дней, его сердечко остановилось – у Вадима на руках.

Я была готова умереть вместо него.

Я была готова убить себя, если бы это вернуло его дыхание.

Муж сорвался. Он плакал и кричал на меня, заставлял реанимировать, воскресить, орал в трубку на скорую, что та слишком долго ехала.

А потом долго сидел на полу, прижав к груди сына, и рыдал так, как не плачут взрослые мужчины, не подпуская ни меня, ни прибывших медиков. Как будто его любовь и тепло тела могли запустить сердце.

Трагедия нас сломала.

Но я была готова жить дальше. Не сразу – понимала, что нужно время. Думала, что мы справимся и в будущем ещё раз попытаемся стать родителями.

Вадим не смог.

Он считал, что ему больнее, что я недостаточно страдаю, не в полной мере разделяю его боль.

А я просто не могла объяснить ему, каково это – потерять ребёнка, которого носила под сердцем девять месяцев. Каково это, когда в груди до сих пор есть молоко, а ребёнка больше нет.

Но я всё равно надеялась, хотела верить, что пройдёт время и мы сможем начать жить заново.

– Я подал на развод, – сообщил трусливо, не глядя на меня, буравя взглядом свежую могилку.

– Нет, Вадим, пожалуйста… – умоляла его, хватала за руки. – Мы справимся.

– Мы уже не справились… – вырывая из окоченевших пальцев ткань чёрной водолазки.»

– Где мы? – спрашиваю, вглядываясь в зимнюю синеву, подсвеченную фарами, отойдя от болезненных воспоминаний.

Акмаль открывает окно:

– Эй, свет вруби! – не кричит, но его слышат.

Над нами загораются один за другим уличные фонари, освещая гоночную трассу.

Серое полотно чистого асфальта тянется между сугробов и исчезает за поворотом.

– Выходи, – бросает Акмаль, открывая свою дверь.

Встречаемся с ним на улице у капота.

– Прыгай за руль.

– Я не умею водить.

– Сейчас научишься.

Меняемся местами: я – на водительском, он – на пассажирском.

Страшно.

Я ни разу за рулём не сидела.

Волнения добавляет затяжное ожидание его вопросов относительно судьбы моего сына.

Но он словно чувствует, интуитивно понимает, что это запретная тема и лучше не ворошить прошлое.

– Снимай с ручника, – подсказывает.

– Где это? – растерянно бегаю взглядом по приборной панели.

– Вот здесь, – дёргает пальцами кнопку. – Теперь на D – это движение вперёд, запомнила? – спрашивает, переставляя рычаг.

Машина начинает катиться.

А я ещё ничего не нажимала.

– Почему мы едем?! – паникую.

– Руль возьми, – усмехается.

Сжимаю в ладонях тёплый кожаный руль.

– Нажми на тормоз, педаль слева.

Жму.

Но вместо того чтобы остановиться, машина рывком дёргается вперёд и мчится всё быстрее.

От испуга отпускаю руль, убираю ногу с педали.

Меня трясёт.

Акмаль спокойно, без лишних движений берёт руль одной рукой, выравнивает автомобиль, чтобы мы не врезались в сугроб. Смеётся.

– Тормоз слева, – повторяет.

Смотрю под ноги, вижу две педали.

Ставлю ногу на левую, надавливаю – машина останавливается.

Боюсь убрать ногу, вдруг опять поедет.

– Это плохая идея, – вымученно стону. – Я могу разбить твою машину.

– Не сомневайся в себе. Никогда, – строго, поучительным тоном. – Я не сомневаюсь. Я уверен, что ты разобьёшь мою машину, – с улыбкой. Такой спокойной, будто ему плевать на тачку. – Теперь переставляй ногу на газ. Давай, Рита, газуй! – подбадривает, провоцирует.

Надеюсь, он знает что делает и вырулит в случае чего.

Беру руль. Делаю, как он сказал.

С диким рёвом машина летит вперёд, набирая скорость.

Дух захватывает.

Трепещущая вибрация разгоняет кровь, адреналин бьёт в голову.

Впереди поворот. Выкручиваю руль слишком резко.

Машина влетает в сугроб и ревёт шинами в снегу.

– Газ можно отпускать, – подсказывает спокойно.

Убираю ногу.

Акмаль ставит коробку на паркинг, затем ручник.

Выходим из машины, выбираемся из сугроба.

К машине уже подгоняют другой автомобиль с лебёдкой.

Стоим в стороне, ждём, когда его джип вытащат.

– Злишься? – с чувством стыда, тихо.

– На что? Это просто сугроб, Рита. Через час ты будешь летать, как гонщик «Формулы-1».

Через час?..

– Замёрзла? – спрашивает. – Иди сюда, – берёт меня за руки, притягивает к себе, греет в объятиях. Мои руки засовывает в карманы своей куртки.

Нащупываю в одном из них скомканные капроновые колготки. Щёки вспыхивают. Мои?

В другом – холодная сталь огнестрельного оружия.

– Ты всегда носишь с собой набор для ограбления банка?

– Это обереги, – улыбается.

Спокойный. Уверенный.

Не мёрзнет даже.

Не переживает за тачку.

Не боится, что я могу прострелить ему живот, нащупав пистолет.

– Чьи колготки? – всё-таки спрашиваю.

Придавливает взглядом – становится стыдно за вопрос.

Наклоняется ближе, касается губами мочки уха, шепчет:

– Тебе напомнить?

– Акмаль Игоревич, всё готово, – доносится голос одного из участников спасательной операции.

Акмаль ведёт меня к водительскому месту, открывает дверь. Ждёт, пока сяду, обходит машину и устраивается рядом.

Теперь я чувствую себя увереннее.

Его сильная рука вместо руля лежит на моей коленке.

За эту ночь я открыла для себя две вещи:

1. Мне нравится гонять и быть за рулём.

2. Мне до дрожи в коленках нравится этот бандит.

Вдоволь накатавшись, Акмаль отвёз меня домой.

– Спасибо, – сидя на пассажирском у своего подъезда, уже скучаю по рулю и ощущению власти над огромным джипом.

– Я провожу, – выходит из машины.

– Не нужно, я знаю дорогу, – выхожу следом.

Но он настойчив.

Поднимается со мной, ждёт, пока я открою замок, и заходит в квартиру.

В первую секунду чувствую: что-то изменилось.

Акмаль смотрит мне в лицо, изучает, ждёт реакции.

Дверь в детскую распахнута.

А внутри… ничего.

Пусто.

Как будто я никогда не рожала. Как будто в этой квартире никогда не было детей.

Исчезли даже обои с облаками.

– Что ты натворил? – сипло от ужаса. – Кто тебе разрешил?! – дёргаю его за руку. – Верни всё на место! Ты слышишь?! Быстро верни! – тёплые слёзы греют замёрзшие после улицы щёки.

– Так будет лучше, – цедит строго.

– Да откуда ты знаешь, как лучше?! – ору ему в лицо. Истерика будущим штормом разматывает душу по стенам.

В этот момент ненавижу его.

Ненавижу себя – за то, что позволила. За то, что предала свою скорбь.

– Уходи! Иди нахрен! – зная, что для него эти слова не просто звук, толкаю его в плечо со всей силы.

Он молниеносно берёт меня в захват.

Сжимает сзади так, что нечем дышать.

Дёргает со злостью – ноги отрываются от пола. Встряхивает, как песочные часы.

– Если ещё раз меня пошлёшь – пожалеешь! – рычит в ухо, сдавливая до боли. – Так будет лучше, – уже спокойнее, но всё ещё не отпуская. – Это как вскрывать незажившую рану и удивляться, что болит. Дай ранам затянуться. – вбивает в мою голову с жестокостью.

Я всё ещё не верю, что у меня ничего не осталось. Ни вещей. Ни пелёнок. Ни даже запаха.

– Я не говорю тебе забыть, – отпускает меня и больше не трогает. – Но отпустить нужно.

– Уходи!

– Ты хорошо подумала?

– Убирайся!

Ненавижу. За то, что посмел влезть в самую душу. За то, что перевернул мой мир и отнял воспоминания.

Акмаль дёргает щекой, пронзая меня взглядом. Слегка прикусывает нижнюю губу.

Не проронив ни слова, уходит.

Почему-то кажется, что он больше не появится.