Текст книги "Внимание, разряд (СИ)"

Автор книги: Александра Седова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 31

Акмаль

Три дня, блять.

Трое суток.

72 часа и 10 минут с того момента, как её связь прервалась на выезде из города.

Артём перешёл все мыслимые и немыслимые границы.

Брат кинул всех, включая своих людей. Бросил всё и сбежал, прихватив кое-что моё.

Псы его стаи разбежались, как шакалы от выстрела. Кто-то пришёл ко мне с просьбой принять. Кто-то залёг на дно. Кто-то свалил подальше, прячась от полиции.

У меня больше нет соперников.

Со столичными давно разобрался – оставалось только усыпить брата. Но этот сукин сын дал заднюю. Забрал Риту и съебался.

Удалось отследить направление его тачки по дорожным камерам, но недалеко. Есть версия, что он мог залечь на дно в лесу. А лесов в нашем крае – дохуя. Не сосчитать, сколько гектаров. Вертолёты просматривают местность, каждый день вылетают с рассветом и до темноты ищут признаки жизни в тайге. Хоть что-то. Дым. Выстрелы.

Но безуспешно, мать его!

Нервы сдают. Я задыхаюсь от беспомощности, потому что то, что происходит, вне моей власти.

Состояние – пиздец. Готов выйти на улицу и стрелять по прохожим, убивать всех вокруг, пока Рита не найдётся.

Выпил. Впервые за долгое время в руке бутылка не с водой, а с виски. Глушу безо льда – чистый, неразбавленный алкоголь – и не пьянею. Потому что мозг и тело напряжены до предела. Чеку сорвёт в любую минуту – и в живых никто не останется. Убью всех.

Противно. Но я не могу жить без неё.

Я без неё ничей. Сирота. Лютый волк, убийца, дикий зверь без души. А с ней… то же самое, только с тёплой любовью на сердце. С ней я становлюсь чуть лучше. Присваивая её тело, присваиваю себе её доброту, подвиги, спасённые жизни.

Снова прижимаюсь губами к холодному стеклянному горлышку бутылки, глотаю виски.

– Акмаль Игоревич, – в зал врывается Серёга.

– Если её не нашли, то свали нахуй! – встречаю мужика диким ором.

Трясёт от злости и страха потерять её навсегда.

– С вертушки заметили дым. В трёхстах километрах от города, среди тайги, – сообщает быстро.

– Чё встал?! – вскакиваю с дивана. – Собирай всех, поехали! – приказываю.

Убью мразь. Найду и убью. Потом заберу Риту и больше никуда не отпущу. Посажу на цепь, если потребуется. Или буду с ней везде ходить, стану её тенью. Тёмной, страшной тенью.

Дорога до леса проходит быстро и почти безболезненно, если не считать лопающихся сосудов в башке от мыслей о том, что брат делал с ней, пока я, как пёс, скулил и рвал жилы, пытаясь её найти.

На обочине у леса уже стоят снегоходы, предоставленные владельцем базы зимнего отдыха.

Снегоходов всего пять. Выбираю из своих ребят самых крепких. Садимся. Гоним через лес, по сугробам, объезжая кусты и деревья.

Всё время тормозим из-за того, что кто-то сваливается, подпрыгнув на кочке, или зарывается в снег так, что приходится вытаскивать.

Сверху ведёт вертушка. Подсказывает направление, куда двигаться.

Спустя пару часов натыкаемся на следы от шин. Тянутся в обе стороны.

Отправляю двоих дальше по следам за вертушкой, остальных двоих беру с собой.

Кровь обжигает вены.

Вместо неё – раскалённая лава. Пар изо рта и из носа. С рёвом несусь вперёд, как дикий пёс, взявший след по отпечатку протектора на снегу. Вертушка летит в другую сторону – к месту, где видели дым. А я – в обратную, по следам.

Артём ехал из леса не в том направлении и заблудился?

Вряд ли. Скорее всего Рита пыталась сбежать.

Через десять минут следы заканчиваются…

Впереди озеро. Пустое, холодное. С большим пятном тонкого, недавно схватившегося льда посередине.

Не нужно иметь особые умственные способности, чтобы понять, что в этом месте затонула тачка.

Дальше никаких следов нет.

Спрыгиваю со снегохода, выбегаю на лёд, подхожу к месту провала. Вглядываюсь внутрь, сквозь тонкий лёд, пытаясь разглядеть машину.

Если там Рита?

На дне, в ледяной воде?

Клетки мозга стремительно отмирают от паники и ужаса, что испытываю. Земля уходит из-под ног.

– Ныряй! – приказываю одному из своих. – И ты! Живо!

Мужики не хотят, но слушаются. Раздеваются до трусов, ломают тонкий лёд палкой, ныряют по очереди.

Уходят на дно. Всплывают, глотают воздух – и снова ныряют. Посиневшие, бледные, трясущиеся.

Блять!

Время тянут! Слабаки!

Снимаю куртку, кидаю на снег. Подхожу к краю образовавшейся проруби. Сам за ней полезу.

– Нету! – задыхаясь, выныривает боец. Спешит вылезти из воды. – В машине никого нет! – трясётся, зуб на зуб не попадает. Спешит к своим шмоткам. – Стекло разбито, если внутри кто-то был, то выбрался, – оповещает и, танцуя на снегу, одевается.

– Второй где? – впиваюсь в прорубь взглядом.

– Там остался, – без жалости к товарищу отвечает.

– Дно осмотрел? Там точно никого нет? – строго требую ответ.

– Точно, Акмаль Игоревич. Кроме Воробья и тачки там никого.

Отпускает немного.

Немного.

Сквозь деревья, разрушая девственную тишину леса, шумят приближающиеся снегоходы.

– Акмаль Игоревич, там это… Артём… – сообщает один из вернувшихся. – Раненый. Что делать-то с ним? Добить?

– Сильно ранен?

– Не выживет.

– Тогда пусть помучается. Здесь его оставим. Сейчас ищите Риту! Она не могла далеко уйти. Кто найдёт – тому благодарность от меня будет!

Слегка взбодрившись, накидываю куртку обратно на плечи. Седлаю снегоход, рву когти вперёд.

Артём здесь, на ладони. Осталось пустить пулю в его башку, чтобы навсегда поквитаться. Чтобы осуществить цель, мечту – стать его палачом. Но Рита важнее. Прямо сейчас, в эту минуту – важнее всего в этом мире.

Ей удалось выбраться из тонущей тачки. Значит, она в мокрой одежде шла по морозу…

Шансы найти её окоченевшее тело увеличиваются с каждой минутой.

Я похоронил десятки людей, но её похороны не переживу. Не хочу без неё. Ни жить, ни существовать.

В такие моменты, как сейчас, особо остро это понимаешь: жизнь любимого человека важнее всего. Это самое ценное, единственное главное, что есть.

Час в лесу ничего не дал.

Сколько человеческое тело может находиться на морозе? В какой момент оборвётся жизнь и сердце не выдержит?

Почему принято так много говорить о том, что жизнь одна и её нужно беречь, и никто не говорит о том, что тело тоже одно? Это не просто набор органов или оболочка души. Его нужно беречь, о нём нужно заботиться. Второго тела, как второй жизни, не будет.

И если на своё тело мне похер, как и на душу и жизнь в целом, то Рита – совсем другое.

Резкий треск в рации.

Торможу, цепь снегохода зарывается в снег.

Подношу рацию к лицу.

– Нашли! Охотники из деревни. Девушка живая. Доставили к себе. Вызвали скорую и полицию, – сквозь треск прорываются слова.

Живая.

Слово бьёт в грудь сильнее выстрела.

Я рву газ.

Деревня встречает запахом дыма и лаем собак. Нужный дом удаётся найти сразу, так как вокруг уже собралась толпа зевак. Скорая уже стоит, мигает синим. Ещё немного – и менты подтянутся. Нужно брать Риту и рвать отсюда.

Слетаю со снегохода на ходу.

– Где она?! – кричу в толпу, разгоняя зевак одним взглядом.

– Внутри, – кивают на избу.

Захожу.

Она сидит на лавке, укутанная в одеяло. Бледная, губы синие, волосы мокрые, спутанные.

Поднимает на меня глаза.

И в этот момент всё внутри ломается.

Устои, правила, законы. Крошатся кости от боли видеть её такой.

Опускаюсь перед ней на колени. Касаюсь взглядом её лица – холодного, но живого.

– Ты чего так долго… – хрипит дрожащими губами.

Усмехаюсь, почти безумно.

– Попробуй ещё раз так пропасть, – шепчу, утыкаясь лбом в её колени. – Я весь мир сожгу.

И понимаю: сжёг бы. Не задумываясь.

Глава 32

Рита

Проснулась, но ещё лежу с закрытыми глазами. Перевариваю в чугунной голове последние события, выстраиваю цепочку дальнейших действий и пытаюсь понять, как правильно поступить.

Я ждала его.

Каждую секунду, находясь в ледяном аду, ждала, что именно он найдёт и спасёт меня. Почему?

Потому что знаю, что он может достать любого, кто ему нужен? Или потому, что он – единственный, кого звало сердце в минуты погибели?

Боже, да я просто уже по уши в него влюблена! И нет, я не романтизирую бандитизм, не тащусь от его силы и власти, не балдею от его умения владеть оружием и не теку от трепещущего ужаса, который вызывает его имя у людей.

Просто люблю. Говняный характер, неумение быть нежным, его больную душу и редкую улыбку.

Эта любовь так же сильна, как и боль от того, что он убийца. Я вспоминаю Аллу – расстрелянное тело с разметавшимися по снегу рыжими волосами. Акмаль нашёл меня. Нашёл в глухом лесу, в деревне, где нет даже электричества. Бежать от него нет смысла. И он не угрожает моей жизни, пока я ему нужна. А потом? Потом – как Аллу?

Из прихожей доносится звук захлопнувшейся двери.

Пришёл.

Как всегда, когда ему вздумается. Может прийти посреди ночи, после своих бандитских разборок – холодный, пропахший порохом и зимним морозом, – и уйти по первому звонку мобильного.

С ним никогда не будет стабильности и нормальной семьи.

Слышу приближающиеся шаги. Сильнее сжимаю веки, изображая глубокий сон.

Акмаль замирает у моей постели, не слышу ни единого шороха.

– Не делай вид, что спишь, – усмехается. Садится рядом.

Наклоняется, касается холодными губами моего лба, задерживается.

– Температуры нет. Тебе уже лучше.

– Мне будет лучше, если ты перестанешь приходить, – бурчу себе под нос, открывая глаза.

– Грубишь? Значит, здорова, – улыбается. – Мне звонили из больницы. Они больше не могут пацана у себя держать, нужно забирать. Если не можешь, я могу забрать его к себе…

– Я могу! – резко поднимаюсь и тоже сажусь.

Из-за воспаления лёгких и острого ОРВИ, разбившего меня после купания в ледяной воде, я не смогла забрать Кирюшу. В больнице обещали присмотреть за ним, пока я не поправлюсь. Меня всё ещё мучает редкий, болезненный кашель и слабость, и, по-хорошему, нужно полежать ещё недельку. Но дальше ждать нет возможности. Если Акмаль заберёт его к себе, даже представлять не хочу, что малыш может там увидеть.

– Чего так испугалась? Я же не в притон его заберу! – злится, встаёт, подходит к окну. – Он у меня будет как у Христа за пазухой!

– Сомневаюсь, что у Христа за пазухой полно оружия. Ребёнок – это не щенок! Не смей даже приближаться к нему, ты меня понял? Держи подальше свои бандитские руки от моего сына.

– Бандитские руки? – отворачивается от окна, вонзает в меня дикий взгляд. Щёку пробивает нервный тик.

Между нами повисает тишина – плотная, как перед выстрелом.

Я молчу, стойко переношу пытку его взглядом. Потому что не знаю, что ответить. Потому что знаю слишком много.

Акмаль бросается вперёд. Настигает вихрем, забирает моё тёплое, ещё не отошедшее ото сна тело в плен жестоких объятий. Вжимает мою спину в холодную куртку. Его ладонь ложится на горло, большой палец проходится по губам, словно испытывает их мягкость.

– Не ты ли кончала от этих рук и просила ещё? – злобно рычит в затылок. Запускает вторую руку в трусики, властно сжимает лобок и влагалище.

Мочкой уха чувствую горячее влажное дыхание и прикосновения холодных губ. Сильные пальцы раздвигают складочки, проходятся по узкой щели между ними и вонзаются внутрь.

Внутри рвутся струны со сладкой болью. Живот напрягается, волна безумного возбуждения проходится мурашками по коже.

Он трахает пальцами, зажав в объятиях, опаляя ухо жаркими поцелуями. Страстно жаждет моего оргазма, сильнее, чем моё собственное тело, и кайфует, когда это происходит, растягивая удовольствие, не торопится вынимать мокрые пальцы, а нежно ласкает меня между ног, размазывая по губкам влагу. Дышит тяжело, прерывисто, как будто сам только что кончил.

– А Алла? – выдыхаю наконец, озвучивая свой главный страх.

Он дёргается, будто я ударила.

– Не смей сравнивать, – голос глухой, с хрипотцой. – Ты не она.

– В чём разница? В том, что я тебе пока нужна?

Он резко вынимает руку из трусов, хватает за голову и разворачивает к себе лицом. Наклоняется ко мне. В глазах – злость, боль и что-то ещё, новое, похожее на любовь. Отчего у меня перехватывает дыхание.

– Разница в том, что ради тебя я бы всё бросил.

Сердце замирает.

– Бросил? – усмехаюсь, но голос предательски дрожит. – Свои «дела»? Свой город? Свои разборки?

– Если бы мог – да. Я и так пытаюсь. – Проводит влажной ладонью по моей щеке. – Здесь каждая собака меня знает. Тебе всегда будет угрожать опасность. Но я переведу дела в легал. Постепенно, конечно. Это не делается за один день.

Я смотрю на него и впервые вижу не хищника, а мужчину, который запутался в собственной тени.

– И что потом? – шепчу. – Дом? Работа? Утренний кофе? Ты сможешь жить без выстрелов?

Акмаль слегка прикусывает нижнюю пухлую губу и улыбается.

– Если рядом будешь ты – научусь.

Опасно в это верить, но сердце бешено забилось, почуяв правду в тоне его голоса, увидев надежду на нормальную жизнь в его глазах.

– Мне нужна безопасность. Для Кирюши. Понимаешь? Он не должен расти среди оружия и людей, которые решают вопросы кровью.

– Он не будет, – жёстко отвечает Акмаль. – Я клянусь.

– Что изменилось? Не верю, что ты просто так готов от всего отказаться!

Он вздрагивает, но не отводит взгляда.

– Тогда я был другим.

– А сейчас?

– Сейчас мне есть что терять.

Он осторожно касается моих губ своими. Забирает себе мой кислород, а вместе с ним и душу. Целует так пылко и жадно, как никто до этого не целовал. Губы горят, в лёгких не хватает воздуха, блаженный кайф растекается тягучей лавой по венам.

– Просто поверь мне, ладно. Я хоть и бандос, но честный. Своё слово привык держать.

Я долго смотрю на его пальцы, переплетённые с моими. На сбитые костяшки. На шрамы.

Бандитские руки. Пахнут средством для мытья посуды, оружейным маслом, смертью. И я до безумия сильно их люблю.

– Хорошо, – тихо говорю я. – Но если я увижу хоть малейшую угрозу для Кирюши – я уйду. И сделаю всё, чтобы ты меня не нашёл!

– Договорились. – Опять улыбается. Слишком много сегодня улыбок, даже непривычно.

Впервые между нами не искры и не выстрелы. А что-то похожее на будущее.

– Аллу ты убил? – швыряю вопрос, надеясь на отрицательный ответ, чтобы окончательно придушить червячка на сердце.

– Нет. – Тихо, как он привык. – Эта дура спала с приближённым Артёма, использовала его в качестве своего информатора. Он докладывал ей обо всех перемещениях брата. Потом она залетела, сказала, что от меня. Он просил её всё бросить и уехать, влюблённый дебил. А она послала. Вот он и отомстил.

– Честно?

– Можешь спросить у него. После побега Артёма этот придурок пришёл ко мне с повинной.

– И он ещё жив?

– Я же сказал тебе, что завязываю. Уже начал. Часть магазинов и фабрика уже оформлены легально. Город и так мой, больше нет смысла пускать кровь.

Глава 33

Рита

Сладкий, нежный, такой желанный запах от макушки, что невозможно надышаться.

Я могу обнимать своего мальчика сколько захочу, носить на ручках, прижимать к груди, целовать щёчки и носик. Это моё личное счастье. Моя радость. Моя любовь.

Тело переполнено материнской энергией и желанием каждую минуту делать что-то для сына: готовить для него, играть с ним, купать. Мы уже посетили невролога, составили план работы. Впереди нас ждут долгие занятия, коррекция, приём медикаментов. Но мы справимся. Не можем не справиться. Когда так сильно чего-то хочешь, когда готов тратить последние силы и переть вперёд, невзирая на преграды, всё обязательно получится. Кирюша станет нормальным, полноценным человеком и сможет жить самостоятельно. Пока что это главная цель на сегодня. А дальше, по мере его взросления, сможем определиться с профессией и видом деятельности – к чему у сына проявится интерес. Мой Кирюша не хуже Илона Маска, и диагноз у него похожий. Хочется верить, что в моих руках малыш добьётся успеха в жизни.

– А это собачка. Как она говорит? – указываю пальчиком на рисунок в развивающей книжке с яркими картинками.

Кирюша знает животных, но не всегда хочет отвечать. Чаще всего уходит в себя, когда от него требуют ответа. Но со мной он раскрывается. Мне он доверяет. Поэтому пытается отобрать книжку, разорвать страницы, потому что не боится, что за это последует наказание.

Он швырнул несчастную книгу подальше, смотрит на меня, как будто это он тут взрослый, а я достаю с глупыми вопросами, и говорит:

– Гав-гав!

– Молодец, сыночек! Ты умница! – глажу волоски на голове.

Счастливая улыбка с лица не сходит.

Я готова вот так сидеть на кровати и играть с ним сутками напролёт. Но я больна своей работой. Зависима от адреналина, получаемого на вызовах. Акмаль не скупится: каждый раз, когда приходит, оставляет в тумбочке в прихожей кучу налички. На ребёнка.

Чтобы мы ни в чём не нуждались. Ни в дорогостоящих препаратах, ни в консультациях высококвалифицированных специалистов. Я бы могла сидеть дома безвылазно, но в одном месте свербит от желания работать. Как ни крути, а это моё призвание. Я люблю людей. Люблю жизнь. Люблю оказывать помощь, спасать. Люблю адреналин и эту особенную романтику работы на скорой.

Звонок в дверь означает, что пришла нянечка Инна Фёдоровна. Женщина пятидесяти лет, полжизни проработала воспитателем в детском саду, в группе с особенными детками. Очень добрая, опытная, а главное – понимающая женщина. Потому что таких детей нужно понимать. Нельзя воспринимать с негативом их всплески агрессии, истерики, непослушание. Они не слушаются не потому, что хотят проказничать, а потому, что их мозг живёт в своём мире. Кирюша как бы с нами, но в то же время нет.

Запускаю женщину домой.

Инна Фёдоровна займётся Кирюшей, даст нужные препараты, будет следить за сахаром, приготовит еду и даже займётся развивающими занятиями по курсу, искупает и уложит спать. И будет с ним до утра, пока я не вернусь со смены. Она моё спасение.

– Инна Фёдоровна, на ночь достаньте из морозилки куриное филе, пусть размораживается. Хочу сделать для Кирюши домашние полезные сосиски.

– Так давай я сама сделаю. Ты же после суток придёшь, тебе бы отдохнуть, – отвечает женщина с энтузиазмом.

– Нет, я хочу сама, – улыбаюсь как можно вежливее.

Целую на прощание сыночка, сохраняю в сердце его запах, чтобы хватило на сутки, но знаю, что не хватит, и я буду скучать уже через пару часов. Касаюсь его пухлой щёчки, такой нежной, улыбаюсь в ответ на его строгий взгляд. Знает, что я уйду сейчас. Смотрит на меня как на предателя, ещё не понимает, что такое работа и для чего мама периодически бросает его. Обижается.

Я уйду, а он закатит истерику нянечке.

– Кирюша, маме нужно на работу. Мама у тебя герой! Она спасает жизни, – пытается отвлечь ребёнка разговорами Инна Фёдоровна.

– Сынок, я вернусь совсем скоро, ты даже соскучиться не успеешь, – целую ещё раз сладкую щёчку и убегаю на смену.

На подстанции шумно.

Все обсуждают новость о том, что нашего Санька взяли под стражу.

Я молча слушаю, не вступая в диалог. Тихонько стоя в стороне, пью свой утренний кофе 3 в 1, пытаясь абстрагироваться. Потому что это я сдала его Мише. Сразу как Акмаль забрал меня из леса, позвонила оперу и сообщила о причастности Саши к смерти Вадима. Потребовалось некоторое время для сбора доказательств, но Мише удалось собрать достаточно, чтобы выдвинуть фельдшеру обвинения и арестовать.

– Да ментам плевать, кого сажать! Взяли первого попавшегося! – негодует Вера Андреевна.

– Ещё и висяки свои на пацана повесят! – вкидывает в огонь дровишек фельдшер Настя.

– Не то время сейчас! Если взяли – значит, было за что! – рявкает Лев Андреевич, решивший, что не может пропустить переполох и присоединившийся ко всем в столовой.

Желание пить кофе испарилось.

Оставляю полную чашку на столе с микроволновкой, на обеде допью.

Выхожу из столовой.

Затылком чувствую сочувственные взгляды коллег. Меня никто не дёргает, не нападает с вопросами, за что я им благодарна. Все молча жалеют и сопереживают. Ведь я больше всех общалась с пацаном. Мы были одной командой, и такая новость, как его арест и обвинение в убийстве, должна была сильно подкосить.

Я пришла на скорую после развода. Здесь никто не знает, что Санька убил моего бывшего мужа, и что это ударило сильнее, чем сам факт того, что парнишка оказался подонком.

Я попросила Акмаля найти жену Вадима. Хочу с ней познакомиться, хочу, чтобы наши дети дружили. Хочу просто по-человечески поддержать её, потому что она лишилась мужа, а её сын – отца.

Мне кажется, будет правильным оказать им поддержку.

Выхожу на улицу, на крыльце курит Фёдор.

Оценив взглядом обстановку вокруг и убедившись, что поблизости никого нет, встаю рядом с ним.

– Федь, ты ведь про Саньку тогда говорил? Что люди Артёма рядом. Ты знал, да?

– Нет, Рита. Про Сашку я сам только узнал. Хорошо прикидывался пацан. Я говорил про Акмаля и его засланного казачка. Хотел тебя предупредить.

– Значит, есть ещё кто-то?

– Сама спроси у Алиева. Вы ведь с ним в довольно близких отношениях, если я не ошибаюсь, – выпуская серый дым из лёгких, смотрит в глаза тяжёлым взглядом.

– Не ошибаешься, – киваю, грустно улыбаясь. – И все же, кто это?

– Оксанка. Пришла пару месяцев назад. Алиев прислал следить за тобой. Вот на кой ему информация о жизни на подстанции? Все хочет под контролем держать.

– Ого, я про неё и не подумала. Всегда тихая, незаметная.

– Вот то-то и оно. – Усмехается Фёдор.

Спускаюсь с крыльца, иду к машине. Сажусь вперед к Андрею.

– Ну что, Снегурка, дождалась весны? Грязь, слякоть кругом!

– Ещё нет! Вот завтра первый день весны, тогда и порадуюсь.

– Смотри, сама не растай! – шутит Андрей, трогается с парковки.

Едем на вызов:

«Мальчик 11 лет, порез руки, неостанавливающееся кровотечение».

Свет, музыка – гоним.

Когда дело касается детей – это самые ответственные и самые страшные вызовы. Нет ничего страшнее, чем вызов «ребёнок без сознания». Поэтому торопимся. Андрей нарушает правила, пролетает на красный.

Улица, дом, подъезд. Четвёртый этаж. Лифт застрял где-то наверху, медленно ползёт то выше, то ниже, собирает жильцов и никак не спускается до первого.

Психую. Бегу по лестнице наверх.

Ящик тяжёлый, из руки в руку перекладываю.

Ступени пролетают под ногами как конвейер.

Стучу в дверь, слышу быстрые шаги в квартире.

Замок открывается, меня встречает встревоженный мужчина средних лет.

Сразу отходит в сторону, даёт войти.

По его взгляду понимаю, что дело дрянь.

На полу в прихожей полно крови.

Боже.

Из зала скулит от боли ребёнок.

– Пойдёмте скорее, Рексу нужна помощь! – зовёт за собой мужчина.

Современные родители как только не изгаляются в придумывали имен детям.

Прохожу в зал, сразу метаю взгляд на диван. Пусто.

Никакого ребёнка.

– Где ваш мальчик? – строго, слегка растерянно.

– Вот же! – мужчина подбегает к собачьей лежанке в углу, гладит по голове огромную овчарку.

Пока я прихожу в себя и пытаюсь оценить адекватность хозяина собаки, он начинает быстро объясняться:

– Понимаете, Рекс на прогулке заднюю лапу порезал очень сильно. Кровь не останавливается. Все ветеринарки обзвонил – везде занято, по записи, нет свободного окошка. В экстренной ветеринарке трубку взяли, но сказали, что врачи на операции, смогут приехать только через три часа. А Рекс кровью истекает, я просто не знал, что делать, вот и позвонил в скорую. Пожалуйста, девушка, помогите! Оформите его по моему полису. Или хотите – я заплачу! Только помогите.

Мужик кажется адекватным, только напуган сильно. Потерян от переживаний и беспомощности.

– Не укусит? – решаюсь подойти ближе к собаке. – Прививки от бешенства есть?

Я даже не представляю, как лечить животных! Это совсем другое направление. Но мужика жалко, он и правда переживает за собаку как за ребёнка. А помогать – моё предназначение.

– Прививки есть, конечно. Вы не волнуйтесь, Рекс добрый. Он с виду такой грозный, а на деле – если воры в дом проникнут, так он им тапочки принесёт и оближет с головы до ног.

– Вам для охраны ещё одну собаку нужно заводить, – улыбаюсь, так как пёс поднял голову и завилял хвостом, глядя на меня.

Опускаюсь рядом с лежанкой, чемодан раскрываю, перчатки натягиваю.

– За ошейник всё же придержите, – прошу хозяина.

Тот обнимает собаку за голову, отворачивает пасть от меня.

А послушный мальчик и не выражает никакой опасности. Только поскуливает от боли и хвостом виляет.

Осматриваю раненую лапу. Крови много, не останавливается.

Обрабатываю. Перевязываю.

Нащупываю вену на передней лапе, вкалываю анальгетик и кровоостанавливающее.

Сидим все втроём, ждём, когда кровь остановится.

– Вы пока запишитесь к ветеринару. Я только кровь смогу остановить, но лечить всё равно придётся.

– Да, конечно! – мужчина отходит от собаки, берёт телефон, звонит.

Я уже почти не боюсь эту огромную псину. Решаюсь погладить. Рекс высовывает язык, лижет перчатку. Смотрит с благодарностью, как будто всё понимает.

– Записался. Нас примут вечером.

– Кровь я остановила, рану обработала. До вечера продержитесь, а дальше ветеринар посмотрит.

Встаю на ноги, взглядом прощаясь с собакой.

– Спасибо вам! – мужик готов расплакаться, голос дрожит. Деньги протягивает.

– Уберите, – строго говорю. Даже не смотрю на купюры. – Выздоравливайте.

Покидаю квартиру, спускаюсь вниз. Передаю в рацию о ситуации. Хочу сесть в машину, но звонит телефон.

Беру трубку.

– Рита, слушай внимательно. – Голос Акмаля слишком напряжён. Интонация не терпит вопросов, призывает внимать каждому слову без возражений. – Артём выжил. Его нашли те же охотники, что и тебя. Он пришёл в себя в больнице сегодня утром и мусорнулся. Сдался ментам, понимаешь? И предоставил инфу о моих делах. Алексеев этот, кореш твой, крепко схватил, не отпустит. Брать меня хотят. Мне нужно свалить из города. На сколько – не знаю. С собой тебя не зову, нет времени на сборы. Но будь готова. Как только всё уляжется, я за тобой вернусь. Поняла?

– Да. – Коротко и ясно, хотя саму трясёт от нервов.

– Умница. Рит. Я тебя люблю.

– И я тебя…

Представляю, как он улыбается.

Бездушные короткие гудки разрывают связь. Он бросил трубку.

Слишком много информации. Пытаюсь упорядочить её в голове.

Артём жив – и это радует. Я не убийца. Мои руки чисты, и совесть, теперь, тоже. Его арестовали и охотятся за Акмалем. Чувство долга перед обществом, обострённая жажда справедливости борется с любовью к бандиту. Вроде и правильно всё: преступник должен сидеть в тюрьме. Но я не хочу, чтобы его посадили.

Почему именно сейчас, когда он решил завязать?

Пытаюсь не подавать виду, как сильно кроет волнение. Возвращаюсь в машину. Андрей уже везёт нас на новый вызов, а я тону в своих мыслях.

Кричать хочется.

«Когда всё уляжется».

А если никогда? А если через год? Или два, три…

Ладно. Я подумаю об этом потом, дома, в тишине. А сейчас стараюсь отвлечься, не грузить себя ещё больше.

Вызовы пролетают как дни в календаре: температура, отравление, передоз, перитонит, давление. Сегодня нет времени даже на обед – только в первой половине дня тринадцать адресов отработала. Загруженность бешеная. Потеплело на улице, возросло число заболевших ОРВИ. Людям лень идти к врачу самостоятельно – проще вызвать скорую, чтобы послушали лёгкие и сбили температуру. Хочется кричать им, чтобы уже дошло: если у вас болит горло и температура 37, нужно идти в поликлинику.

Я осталась без обеда. Кофе в кружке на подстанции ждёт, желудок сводит и бурчит, от голода нервы ни к чёрту. Но я продолжаю улыбаться людям и делать свою работу.

Выхожу после очередного больного с бронхитом, сажусь в машину.

Андрей протягивает шаурму и картонный стакан горячего кофе.

– В этом доме на углу закусочная, – объясняет. Сгонял пока ты у пациента была.

Моей благодарности нет предела. Успею поесть, пока едем к следующему пациенту.

– Спасибо, Андрюх! – улыбаюсь искренне.

Рация трещит, по кабине разносится голос диспетчера:

– Свободные бригады – на площадь! Полиция ловит бандитов, там перестрелка, есть раненые!

Чёрт.

– Андрей, погнали! Быстрее! – руки дрожат, дыхание перехватывает.

– У нас вызов, – напоминает водитель.

– Не спорь, пожалуйста! Давай быстро на площадь! – кричу и сама не замечаю, как громко.

Раненые… Если это Акмаль? Не успел свалить из города, полиция перехватила… Ноги и руки немеют от страха.

Летим на площадь, тормозим у других бригад.

Движение перекрыто в обе стороны, площадь окружена полицейскими. Огромное количество людей в форме, машины с мигалками, глухие хлопки выстрелов.

Выбегаю на улицу, несусь в эпицентр событий.

Кто-то перехватывает, назад отшвыривает.

– Куда прёшь, дура?! – полицейский грозно рычит в лицо. – Вам приказано ждать, пока раненых из-под огня выведут! А ну, шуруй назад!

Киваю.

Отхожу. Осматриваюсь.

Ждать не могу. Сердце колотится в горле. Где-то там Акмаль.

Ещё один выстрел, крики.

Замечаю проём между двумя машинами. Щит опустили, внимание полиции сконцентрировано на бандитах, что отстреливаются из-за своих машин.

Сейчас или никогда.

Пока никто не смотрит, ныряю под ленту ограждения и, пригнувшись, бегу вдоль припаркованных автомобилей. Кто-то орёт мне вслед, но шум толпы перекрывает всё.

Пыль, запах гари, сирены.

Вижу его.

Акмаль стоит у своего перевёрнутого джипа. В руке пистолет, но он не стреляет. Просто держит, тяжело дышит. Выглядывает из-за укрытия, оценивает обстановку.

А напротив – Миша. Пользуется моментом, пока не слышно свиста пуль, пытается договориться. Кричит, приказывает сдаться. И целится. В Акмаля.

Мир схлопывается до этой линии – от его пистолета к груди человека, которого я люблю.

– Миша, не надо! – срывается с губ, но голос тонет в шуме.

Он не слышит.

Вижу, как его палец напрягается на спуске.

Акмаль только высунет голову, чтобы прицелиться, – и его убьют.

Бегу вперёд. Ноги сами несут, без мыслей, без плана.

– Рита, уйди! – кричит Миша.

– Опусти оружие! – одновременно с ним орёт кто-то сбоку уже Акмалю. – Ложись на землю!

Акмаль обращает на меня внимание, смотрит так, будто видит призрак.

– Ты что творишь… – шепчет с ошарашенным взглядом.

Потеряв бдительность, делает шаг навстречу.

Выстрел. Оглушающий, короткий.

Хватаю любимого за шею, резко закрывая спиной от опера.

Обжигающая боль в лопатке. В груди будто что-то взрывается изнутри.

Воздух исчезает.

Я не сразу понимаю, что произошло. Только тепло разливается под курткой. Ноги подкашиваются. Дышать не могу – слишком больно.

Акмаль успевает подхватить меня прежде, чем я падаю на асфальт.

– Рита! – его голос рвётся, ломается.

Слышу, как орут:

– Медика!

– Оружие на землю!

Но для меня остаётся только его лицо.

Такое испуганное я вижу впервые.

– Зачем… – он прижимает ладонь к моей спине, кровь просачивается между его пальцами. – Зачем ты… Ради кого? Дура! – орёт с ненавистью к самому себе.

Хочу ответить.

Не получается вдохнуть.

Губы немеют.

Миша где-то рядом. Его голос дрожит:

– Я не хотел… Рита… Врача! Живее!

Ко мне уже бежит Фёдор, но не имеет права подойти, пока рядом вооружённый бандит.

Акмаль поднимает руки. Сам.