Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Климов никак не мог заставить себя подняться.

– Ну что ж, если вы, сударь, так сильно обременены семьей… – делая серьезное лицо с нескрываемым ехидством произнесла Инга. – Женой, детишками, домашними животными, тогда… – Она сделала многозначительную паузу и закончила: – Не смею больше вас задерживать.

– Да причем тут жена! – в сердцах воскликнул Климов и вдруг добавил: – Нет у меня никого, – поражаясь тому, с какой непривычной для себя интонацией произнес он эти слова.

Лицо Инги, с которого мигом улетучилось все ехидство, стало серьезным.

– У меня тоже, – неожиданно проговорила она и, словно испугавшись своей слабости, отвела глаза.

Климов испытал острое неприятное чувство неловкости. Он поднялся и направился к двери. Повернул туда-сюда ручку замка и понял, что самостоятельно ему из квартиры не выйти.

– Эй, ты хлеб не взял, – услышал он веселый оклик Инги. Девушка произнесла эти слова с точно такой же интонацией, как и несколько минут назад, когда интересовалась у своего гостя, хорошо ли он изволил почивать. И все-таки угадывалась в тоне ее некоторая чрезмерная бравада. Климов повернулся и увидел Ингу спешившую к нему из кухни, куда она успела прошмыгнуть, очевидно, пока Саша возился с замком. – Нельзя забывать такое лакомство, тем более вынесенное на собственной груди с поля боя.

С этими словами девушка сунула буханку в руки Климову и, поняв затруднения гостя, ловко щелкнув замком, открыла дверь. Саша перекинул пиджак через левую руку, в которой держал хлеб, и, отвесив Инге короткий куртуазный поклон, правой рукой взял пальцы девушки, поднося к губам изящную тонкую ручку. Он сам поразился своей галантности. Не водилось за Александром подобных манер. Инга с удивлением посмотрела на него, и он вдруг обнял ее, крепко прижимая к себе, не слыша, как, грохоча банками, свалился на пол соскользнувший с руки пиджак…

– Ты… зверь! – с восхищением и даже с некоторым страхом произнесла Инга шепотом. – Ты что, мне горло хотел перегрызть? – И, показав на красное пятно на молочно-белой коже своей тонкой шеи, добавила, точно отчитывая заигравшегося любимчика-пса: – Зачем кусался?

Климов замотал головой. Все произошло как-то неожиданно. Он с удивлением обвел взглядом пол с разбросанной повсюду одеждой: рубашки, траурные брюки, Ингины шортики.

– Нет, я ничего… – пробормотал Саша.

– Ты действительно ничего, – покачала головой Инга, усаживаясь на диване, который страстные любовники не успели даже разобрать и застелить. Ну очень некогда было. – Впечатляет.

– Что значит – действительно? – спросил Климов.

Инга почему-то пришла в замешательство.

– Действительно… Я хотела сказать, что… ну… ты так дрался, – затараторила она и, потянувшись к столику, достала оттуда пачку «Винстона». – Будешь? – Они закурили, и девушка продолжала: – Ты на самом деле спас меня, ни разу не видела, чтобы парень так дрался. Класс!

Климов смутился и забормотал, точно оправдываясь:

– Да если бы не «Салют»… Они же не ожидали… Просто повезло, если бы я не вырубил того бугая бутылкой, мне пришлось бы туго. А потом, тот второй, который схватил тебя, не попал ногой, куда хотел… Он, наверное, сильно перебрал.

– Да, – согласилась Инга, и на губах ее заиграла лукавая улыбочка. – Если бы он не промахнулся, мы бы лишились нескольких приятных минут.

Климов рассмеялся. Уходить ему жутко не хотелось, но… существовало магическое слово «надо». Александр нахмурился. Инга вопросительно посмотрела на него.

– Идти надо, – нехотя выдавил из себя Климов. – Лешка там и Старик…

Инга не поняла. Пришлось вкратце пояснить.

– Ну ты даешь! – воскликнула она, выслушав Сашин рассказ. – Ты будешь первым мужиком, который от меня сбежал. Да еще из-за крысы!

– А у тебя их много было? – не выдержал Климов, задетый подобной откровенностью.

Инга поняла, что стрела поразила цель, и жеманно повела голыми узкими плечиками.

– Я давно считать перестала, – равнодушно бросила она. – Глупое занятие, если честно.

Климов надулся и едва сдержал неожиданно нахлынувшую обиду. Так женщины с ним никогда не вели себя. Инга не только не скрывала своего богатого опыта (пожалуй, даже намеренно преувеличивала его), но и бравировала им, в отличие от большинства предыдущих Сашиных партнерш, которые, как правило, старались сделать вид, или даже уверить его, что такое случалось с ними ну чуть ли не впервые. При этом Климов понимал, что Инга далеко не глупа и, несмотря ни на что, вряд ли склонна бросаться в постель с первым встречным. Александр заставил себя подняться с дивана и, не глядя на девушку, с понурым видом принялся одеваться. Застегнув рубашку, он поднял голову, Инга, лежавшая на боку, вытянув ноги и подперев голову рукой, с интересом наблюдала за своим гостем. Саша замялся.

– Может, поможешь дверь открыть? – спросил он. – А то у тебя замок…

– Да мы вроде так и не заперли ее, – как ни в чем не бывало ответила Инга и добавила, вставая: – Впрочем, гостей полагается провожать.

– Извини, – сказал Александр, стоя у порога. Дверь действительно оказалась не запертой. Саша сунул под мышку буханку и перекинул через руку пиджак. – У Лешки и правда дела неважные. Ты… я бы хотел…

– Приходи, – сказала в ответ Инга и, улыбнувшись, помахала рукой.

Климов окинул взглядом стройную обнаженную фигурку и, не прощаясь, вышел.

* * *

Александр ожидал, что Ушаков встретит его отборным матом. Как-никак отсутствовал Климов больше трех часов. Окажись он, Саша, на месте Лешки, не замедлил бы выразить свое неудовольствие подобным гостеприимством товарища. Хорош друг – бросил одного в голоде и тоске. Однако ничего подобного не произошло. Не найдя никого ни в прихожей, ни в кухне, ни в ванной, загулявший хозяин приоткрыл дверь в комнату и, увидев, темневшую на светлом фоне покрывала фигуру, усмехнулся.

– Ну ты тоже хорош, – пробормотал Саша, немного успокаиваясь. – Развалился на кровати в одежде, даже и ботинок не снял, наверное. Жлоб.

Решив не будить пока друга, Климов прошел на кухню и, открыв одну из банок с ветчиной, разделил ее содержимое на три равные части, одну из которых оставил в банке, закрыв от соблазна крышечкой, а две оставшиеся поделил между собой и Барбиканычем. Честную долю последнего он положил на блюдце, которое поставил в углу. Едва проделав эту операцию, Саша сам с жадностью, почти не разжевывая, проглотил свой кусок и принялся щипать корку многострадальной буханки. Запив все это водой из чайника, он со вздохом покосился на скрывавшуюся под тонкой жестью ветчину и решил, что отдаст Ушакову, когда тот проснется, свой кусок из второй банки.

Расправившись с консервами и дощипав хлеб почти до половины, Климов почувствовал себя удовлетворенным. Возникал вопрос: что делать теперь? Громыхать раскладушкой – означало наверняка разбудить Ушакова, к тому же спать не хотелось. Саша начал думать об Инге. Возникло желание сейчас же спуститься, сесть в машину и отправиться к ней. Долг перед Лешкой и Барбиканычем выполнен. Пятнадцать минут езды по пустынному городу – и он вновь увидит ее. Так просто. А если она уже спит? Черт! Даже телефон спросить не догадался. Уж очень ошарашила она его своими рассуждениями про мужиков. Александр представил себе свою новую знакомую такой, какой видел ее уходя: точеная фигурка, большие глаза, тонкие губки, на которых постоянно играла не то немного горькая, не то надменная улыбка…

Саша посмотрел на раскиданные по столу листы перевода. Сон, что снился ему у Инги, странным уже не казался. Так и есть. Полистав страницы, Климов набрел на строки, в которых немного витиеватым стилем с перечислением огромного количества, по большей части повторяющихся, имен, с обязательным указанием титула почти перед каждым из них, излагалась история неудачного похода франков. Рыцарь повествовал о злосчастной битве, ужасах никейского плена и о том, что повелел ему Вотан.

Затем шли (правда, менее подробные и не такие красочные, как сны самого Климова) рассказы об Эйрике, Ульрике и Амалафриде, о Беовульфе и славных походах некоторых других викингов внуков и правнуков Харальда-Волка. На этом история, написанная Габриэлем де Шатуаном, заканчивалась.

Последней в переводе была приписка, сделанная младшим сыном крестоносца, Жоффруа, уже в Нормандии. Климов не смог побороть искушения и, как говорится, заглянул в конец. Дочитав короткую запись Жоффруа до конца, Саша покрасневшими от усталости глазами задумчиво уставился в стену, которая, казалось, заколебалась, точно коробясь от огня.

* * *

Расположившихся вокруг большого костра, жавшихся к теплу и друг к другу людей, одетых в рваные лохмотья было, наверное, не меньше тридцати. Стояла ночь. В глубине леса, черной стеной окружавшего небольшую полянку, то и дело раздавались какие-то звуки: то ухал филин, то кричала ночная птица, то где-то совсем близко завывал волк и другой его собрат вторил ему откуда-то из глубины чащи. Услышав этот тоскливый зов, люди зашевелились и начали тревожно переглядываться. Один из них, длинноволосый, кривой на один глаз, поднялся, опираясь на палку и указывая в том направлении, откуда раздавался вой, оскалил зубы и обвел взглядом собравшихся. При этом даже не слишком внимательный наблюдатель мог бы заметить, что правая рука этого человека без кисти.

– Слышали? – спросил он. В вопросе этом не было ровном счетом никакой необходимости. Только глухой мог бы ответить на него отрицательно. Вой повторился, и калека, сверля единственным глазом своих товарищей, вновь с еще большей злобой спросил, почти прошипел: – Слышали?

– Как не слышать, – раздался в ответ нестройный хор голосов. – Не у одного тебя уши есть, Жискар, – бросил кто-то.

– Вот-вот, Франсуа, – точно дожидаясь этих слов, затряс головой калека. – Уши у нас у всех, хвала Господу, пока еще есть. – Он сделал паузу и, злобно оскалившись, добавил: – Пока… А вот рук, – Жискар потряс культей, – кое-кто уже лишился, и глаз тоже. Скоро дойдет очередь и до ушей.

– Если только мы все не передохнем раньше с голоду, – проворчал кто-то.

Эти слова, казалось, и вовсе привели калеку в восторг.

– Вот это правильно, Шарль, – зашипел он. – Клянусь всеми святыми, трудно сказать лучше. – Калека сделал паузу и спросил: – Так доколе же, доколе будем мы терпеть все это?

Жискар замолчал, выжидающе глядя на притихших товарищей. В это время из облаков вышла полная луна, и приветствием ей стало тоскливое волчье многоголосье. Люди зашевелились, кто-то подбросил в костер веток и сучьев, и, когда отблески пламени ярче заиграли на угрюмых, покрытых грязью лицах, тот, которого калека назвал Франсуа, проговорил:

– Что же ты предлагаешь, Жискар? У тебя, верно, есть какой-то план?

– Да, – воскликнул Жискар, сверкнув единственным глазом, – план у меня есть. – Он немного помедлил, а затем продолжил: – Мы все из разных деревень, но горе, приведшее нас сюда, – общее и имя ему – барон Габриэль де Шатуан, внук проклятого Господом братоубийцы Анслена де Шатуана. Это дьяволово отродье, слуга Вельзевулов явился сюда, чтобы извести нас. – Так как никто не возражал ему, Жискар, набрав в легкие побольше воздуху, спросил собравшихся: – Худо ли нам жилось без него? Нет. Плохими мы были слугами короля? Нет. За что же он наслал на нас это несчастье? Разве не молим мы усердно Бога нашего ниспослать нашим полям и лугам обильных всходов, скоту нашему плодородия? Да, отвечу вам, молим, но Господь остается глух к нашим молитвам, а знаете почему? Потому что правит землей этой подручный его извечного врага.

Калека прервал свою речь, чтобы перевести дух.

– Барон – слуга сатаны? – несмело произнес кто-то в наступившей тишине. – Страсти-то какие.

– Страсти? – переспросил Жискар. – Шестой год уже как вернулся он с Востока, и все это время год от году скудеет земля наша. Тех урожаев, что приносит она, едва хватает, чтобы заплатить подати, а что остается нам самим? Чем кормить нам наших детей?

Крестьяне при этих словах закивали головами и о чем-то зашептались между собой. Слова калеки никого не оставили безучастным. Урожаи и правда стали скуднее с появлением в замке барона и его семейства.

Сначала, правда, никто не связывал этого с приездом нового хозяина, но с каждым годом положение все ухудшалось, и по деревням поползли слухи один причудливее и ужаснее другого. Будто бы барон занимается в замке колдовством, а иногда в полнолуние, обернувшись волком, выбирается через потайной ход и бродит по окрестностям, истребляя все живое, попадающееся ему на пути.

Слухи эти, с течением времени становившиеся все более и более смелыми, поползли, распространяемые сначала слугами самого де Шатуана, а следом и крестьянами, которые сначала шепотом, у себя дома или при встрече друг с другом, а потом все громче, не таясь соседей, стали говорить о сношениях своего господина с темными силами.

Особенно способствовало развитию подобных умонастроений то, что барон запретил убивать волков. Сперва крестьяне отнеслись к этому как к обычной причуде господина – то есть просто сделали вид, что не обратили на указ никакого внимания. Однако, когда некоторые из нарушителей поплатились за свое легкомыслие – кто рукой, кто глазом, а кто, как злостный нарушитель Жискар, и тем и другим, – крестьяне начали роптать. Поголовье серых хищников, коих уже не решались истреблять охотники, возросло, и, не находя себе достаточного пропитания в лесу, звери все чаще и чаще стали беспокоить крестьян и пастухов, нанося заметный урон стадам. При этом, само собой, нес убытки и барон, так как волки не делали никаких послаблений его скоту, но никакими способами нельзя было умолить или убедить де Шатуана отказаться от нежной любви к этим опасным животным.

Так или иначе, но убежденность крестьян в том, что их господин – оборотень, постепенно стала непоколебимой. Однако ни на какие действия они не осмеливались, до тех пор, пока барон не обошелся самым решительным образом с Безруким Жискаром (прозвище это прилипло к крестьянину, ставшему в свое время одной из первых жертв странной воли Габриэля де Шатуана), выколов тому за повторное ослушание еще и глаз. Таким образом, недовольные, обозленные полуголодным существованием крестьяне обрели вожака.

– Так слушайте же, – вновь заговорил Жискар, когда товарищи умолкли и в ожидании уставились на него. – Время пришло нам избавиться от исчадья ада. Мы должны… – Калека сделал паузу. Все, затаив дыхание, ждали, что он скажет. В тишине особенно громко и, казалось, даже тревожно трещали пожираемые огнем костра дрова. – Мы должны убить его! – решительно заключил оратор.

Поднялся невообразимый гвалт, каждый кричал что-то свое, многим такое предложение казалось трудновыполнимым и даже более того – опасным, но и тех, кто готов был согласиться с Жискаром, оказалось не так уж мало. Калека терпеливо ждал, когда товарищи успокоятся, а затем спросил седого широкоплечего мужчину (на вид самого старшего здесь), не проронившего за весь вечер ни слова:

– Что скажешь ты, Жак?

Теперь все взоры устремились на старика.

– Как мы сделаем это, Жискар? – спросил тот, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – И даже если нам удастся убить его, как сможем мы избежать гнева короля Луи? Он пошлет солдат, и тогда не руки, а головы свои положим мы на плаху.

Раздалось несколько возгласов одобрения. Однако это нимало не смутило Безрукого.

– Мудро ты говоришь, Жак, – согласился он. – Но, думается мне, ты или забыл, или не знаешь еще последних новостей. А они таковы: наш благочестивый король, да продлит Господь его благодатное правление, затеял поход на сарацинов, чей правитель не только оскорбил добрейшего повелителя нашего, позволив своим подданным избивать провансальских купцов, но и осмелился дерзостно порвать грамоты короля сицилийского, брата государя нашего, – и отказался платить ему положенные дани. А уж если наш добрый владыка задумал такое, то непременно исполнит свое решение.

Жак поднял голову и с удивлением уставился на говорившего. Старику, видимо, и в самом деле такое известие оказалось внове. Или же Жак просто с недоверием относился к осведомленности односельчанина. А тот, увидев, что слова его произвели эффект, продолжал:

– Я для того и собрал вас всех сегодня, потому что верный человек, прислуживающий нашему нечестивому барону в замке, сообщил мне, что поход – дело решенное, не даром же увеличил король подати. Более того, через три дня на рассвете оба старших сына злодея нашего с дружиною отправятся ко двору короля, чтобы затем принять участие в походе. В замке останутся лишь калеки, которых привел богомерзкий прислужник сатаны с Востока…

– Ты что же, Жискар, – с насмешкой сказал Франсуа, – предлагаешь нам штурмовать замок?

– Может, мы сумеем подкупить слуг, чтобы они открыли ворота? – предположил кто-то.

– Лучше уж тогда найти смельчака готового за серебро воткнуть кинжал в спину злодею, – дополнил это предположение Шарль.

Последовало еще несколько высказываний, и, когда прозвучало последнее из них, слово вновь взял Безрукий.

– Рад слышать, что мы все в равной мере понимаем неизбежность того, что нам предстоит сделать, – сказал он с удовлетворением. – Важно тут лишь то, каким способом сумеем мы осуществить свои намерения и при этом избежать наказания. – Все собравшиеся опять обратили свои взгляды на предводителя, а он продолжал: – Барон покинет замок вместе с тремя своими выродками и дружиной. Он проводит взявших крест Анслена и Анри до границы своих владений, где, простившись с ними, повернет обратно в сопровождении младшего Жоффруа и нескольких инвалидов, почти все из которых едва способны держаться в седле.

Теперь уже даже суровый и осторожный Жак, ждал, что же скажет дальше их вожак.

– Мы устроим засаду и перебьем всех их, – с торжествующим видом заключил Жискар. – Нас больше тридцати, их едва ли наберется дюжина. Мы нападем внезапно, убьем всех, а барону поджарим пятки. Когда дело будет сделано – похороним убитых подальше в лесу, в самой чаще. Никто не узнает, что это сделали мы. Барон – слуга дьявола, оборотень, вот почему кинжал здесь не годится – только костер. Тем самым мы совершим деяние, угодное Господу, и избавим себя от напастей.

– А куда девать лошадей? – спросил Шарль с тревогой. – Не станем же мы убивать и их?

– Зачем же убивать лошадей? – усмехнулся Жискар. – Мы сумеем продать их. Например, нашим соседям во владениях де Брилля или, лучше всего, цыганам.

Раздались восхищенные возгласы, но всеобщее ликование несколько подпортил Франсуа.

– Я не против того, чтобы поджарить пятки оборотню, – твердо сказал он. – Более того, первый подброшу в этот костер самое сухое полено, которое только смогу найти. – Некоторые одобрительно засмеялись, а Франсуа продолжал: – Но вот убивать мальчишку… Разве такое может быть угодно Богу?

Раздались два-три голоса в поддержку. Жискар нахмурился, в глазу его засветилась злоба.

– Посмотри на Жана, – сказал он, указывая на сгорбленного щуплого человечка, который сидел как раз напротив Франсуа. – Посмотри на него, может быть, это напомнит тебе, какую ужасную смерть нашла его семилетняя дочь, чье растерзанное тело мы обнаружили в лесу? Подумай об этом.

Франсуа опустил голову, не решаясь ничего возразить, да если бы он и сделал это, слов его никто не услышал бы, потому что они потонули бы во всеобщем возмущенном гвалте.

Так решилась судьба Габриэля де Шатуана и его младшего сына, четырнадцатилетнего Жоффруа.

Осталось совсем не много. Несколько последних строк. Эпилог, завещание сыновьям и их потомкам. Стареющий рыцарь отложил перо и задумался. Что сказать им на прощание? А он чувствовал, нет, знал – это будет прощание. На рассвете он с Ансленом и Анри, взявшими крест, с юным Жоффруа и дружиной покинет родовое гнездо, чтобы проводить старших сыновей, отправлявшихся ко двору короля Людовика. Вернутся ли мальчики из похода к берегам Африки? Путь не близкий, хотя Тунис и не Святая Земля, где уже двадцать лет тому назад попытал счастья Людовик. Огромный выкуп заплатила тогда Франция, чтобы вызволить из плена своего короля…

Может быть, на сей раз ему повезет больше? Тунис не Египет и не Византия, он поближе, но ведь это ничего не значит. Они еще так молоды, так неосторожны, мечтают о славе предков. Что ж, найдут ли они ее – неизвестно. А он… он оставит память о своем роде и завещает потомкам хранить ее в веках: все, что написано им, будут они свято беречь и передавать своим сыновьям, младшим братьям или племянникам, и, как бы ни извивалась дорожка времени, какой бы непредсказуемой ни оказалась судьба, однажды далекий потомок прочтет все, что написал здесь он, барон Габриэль де Шатуан. И меч, скованный для него пирейским колдуном, после возвращения рыцаря из никейского плена, подберет с поля схватки младший сын Жоффруа, он и закончит эпос отца, рассказав о последнем дне его…

Ближайшим потомкам не до того, в суете не прочтут они истории предков; пройдут века и в стране гиперборейцев, незнакомый рыцарю человек услышит волчий вой и узрит то, что увидел он, Габриэль, в своей могиле в ромейском плену. Далекий потомок прочтет это между строк и уверует тогда, что он избранник древнего бога германцев, в коем есть капелька крови и малая толика беспощадного величия повелителя царства мертвых воинов… На нем закончится род Эйрика, ибо будет тот человек последним в протянувшейся через века цепочке.

Скорее, скорее… Уже утомленное ночное светило завершает свой ход, час пробил, ничего не изменишь, да и разве есть в этом какой-либо смысл? Облака рассеялись, и лунный свет залил комнату, сделав бесполезным тусклое мерцание свечи. Рыцарь поднял голову и посмотрел в окно. Далеко, во мраке леса, раздался волчий вой, немедленно подхваченный и стократно усиленный глотками серых собратьев вожака. Габриэль улыбнулся. Братья зовут его, они ждут. Ждут. Перо коснулось пергамента, выводя торопливые каракули. Скорее, скорее, скорее…

– Скоро зайдет солнце, господин, – с некоторой тревогой сказал старый седой воин, подскакав поближе к барону. – До темна нам никак не поспеть.

– Ничего, Андрэ, – спокойно ответил тот. – Заночуем в какой-нибудь деревушке или разведем костер в лесу.

– Дороги нынче небезопасны, господин, – с сомнением покачал головой седой воин. – Крестьяне обозлены из-за плохих урожаев и, да простит меня Ваша светлость, из-за… – Воин запнулся было, но, взглянув в лицо Габриэля де Шатуана и увидев, что тот не сердится, осмелился продолжить: – Из-за запрета охотиться на волков.

– Ты что, боишься, Андрэ? – усмехнулся барон.

Воин смутился и обиженно пробормотал:

– Когда это я боялся, господин?

– Вот я и удивляюсь, слушая твои речи о безопасности, ты что, постарел?

Лицо Андрэ вспыхнуло.

– Нет, мессир, – твердо произнес он. – Но юный господин… – Солдат покосился на юношу, с грустным выражением лица скакавшего по другую сторону от отца. – Я о нем беспокоюсь.

– Разве он родился женщиной? – с удивлением спросил барон. – Старшие братья его взяли крест, и, если король наш Людовик, да продлятся дни славного царствования его, возжелает, разбив тунисских ослушников, в скорости вновь поднять крестоносное воинство в поход против неверных турок в Палестине, то и он, перепоясавшись мечом, нашьет на плащ священный символ.

– Меня Ваша милость приставила к юному господину, чтобы охранять его, вот я и беспокоюсь, – сдался воин.

– Одно другому не мешает, – согласился барон. – Ты отвечаешь за него головой. Ступай, перед закатом разобьем лагерь, нас тут целая дюжина, пусть кто-нибудь осмелится напасть, мы искупаем наглецов в их собственной крови.

Воин почтительно поклонился и отстал. Дюжина-то дюжина, да что толку? Несколько юнцов, не нюхавших крови в сражениях и негодных в настоящей битве, да и трое-четверо стариков, едва способных держаться в седле. Случись на пути разбойная ватага, смогут ли они противостоять озлобленным лесовикам? Дюжина? Да, положа руку на сердце, есть только два меча, на которые всерьез можно рассчитывать, – это клинок самого барона, не знавшего устали в сече, да дедов меч в ножнах на поясе Андрэ Левши, получившего это прозвище, после того, как правая рука воина, пронзенная турецкой стрелой, перестала действовать и высохла. Хвала Господу, что сызмальства учил внуков старик-дед рубить и колоть обеими руками.

Чуяло сердце старого воина, что кто-нибудь да нападет на маленький отряд: не разбойники, так крестьяне, которые ненавидят барона, называя его слугой дьявола. Урожаи падают? Можно подумать, что у соседей дела обстоят лучше. Запретил трогать волков? Так ведь он господин, его воля. Руки рубит? Так ведь кому? Ворам, смутьянам и ослушникам, они и ропщут, хулят господина, тайно мечтают о мести. А воины, особенно старики, любят своего барона. С ними он за своего, храбрый командир, добрый хозяин, как не любить такого? Левша, сведя густые седые брови, пристально вглядывался в темневшие по обеим сторонам дороги лесные заросли. Скоро ночь. Лес полон вечерних звуков. Ничего необычного, все спокойно. Не слишком ли спокойно?

Дорога пошла на подъем.

«Нехорошее место, не разгонишься, – подумал Левша. – Будь я разбойником, непременно устроил бы тут засаду. Место узкое, пригорок, уходить трудно, если прорвешься…»

О том же, верно, подумал и сам хозяин Шатуанского замка, потому что крикнул, чтобы всадники пошевеливались.

Подумав об этом, Андрэ с тревогой посмотрел на стройного юношу, молодого господина, которого барон наказал ему, старику, беречь как зеницу ока. Если старшие не вернутся, этот мальчик унаследует и замок, и титул… Впрочем, он, Левша, не увидит этого, ведь нынешний хозяин моложе своего верного слуги лет на десять…

Андрэ не успел додумать эту свою невеселую мысль до конца. Раздался свист, и со всех сторон бросились на всадников черные тени. Левша видел, как вздыбился под бароном конь, когда выскочивший из кустов разбойник схватил его за поводья. Андрэ, пришпорив лошадь, ринулся на выручку господину, но, прежде чем он успел оказаться рядом, в руках юного Жоффруа сверкнул тусклой молнией клинок, и нападавший, всплеснув руками, выпустил из рук поводья, хватаясь за рассеченное лицо.

Другой разбойник бросился на мальчика слева, но тот, изловчившись, ударил обидчика сапогом в лицо. Нападавший отлетел прочь, но на смену одному встали двое; Андрэ ринулся на них, сминая врагов конской грудью. Блестнула в воздухе секира, и не миновать бы старому воину, прикрывшему собой сына своего господина, смерти, но нападавший не знал, что имеет дело с левшой. Топорище секиры встретилось с клинком Андрэ. Разбойник, вложивший в удар слишком много сил, пошатнулся, и меч воина, блеснув крылом стальной птицы, следующим ударом раскроил врагу череп. Не такими уж никчемными оказались на деле старики и юнцы из баронского эскорта! Окруженные со всех сторон застигшими их врасплох врагами, не видя пути для бегства, они старались подороже продать свои жизни.

– Уводи Жоффруа, Андрэ! – с искаженным от бешенства лицом завопил барон, яростно отбивавшийся от наседавших разбойников. – Спасай сына!

Андрэ последний раз взмахнул мечом и, не глядя на поверженного им врага, тело которого, постояв с секунду, начало медленно оседать, а голова, точно сама собой, свалилась с плеч и покатилась в траву, прыгая, словно мячик, вбросил в ножны окровавленный клинок. Левша, перегнувшись в седле, схватил повод коня Жоффруа и, сдавливая коленями бока своей лошади, кровавя шпорами ее брюхо, погнал вперед, прочь от места схватки. Юноша не сопротивлялся. Андрэ, лишь взглянув на него, понял, что молодой господин ранен. Парень уткнулся бледным как мел лицом в конскую гриву, обхватив левой рукой шею коня. Но меча Жоффруа не выпустил, несмотря на то что кровь заливала его правую штанину.

Вдогонку беглецам понеслись дикая ругань и злобные крики. Засвистели стрелы. Лошадей для преследования у разбойников не было. Некоторые попытались ловить коней воинов, выбитых из седла, но наездниками крестьяне оказались никудышными, и погоня кончилась, едва начавшись.

– Я приказываю тебе следовать за мной или отправляться в замок, – выпрямляясь в седле, когда кони перешли на шаг, строго заявил бледный Жоффруа своему спасителю, который настаивал на том, что ему приказано отвезти юношу домой. – Если отец еще жив, мы должны вернуться и помочь ему.

– Вы ранены, господин, – возразил Левша. – А барон, ваш отец, велел мне сберечь вас хотя бы и ценой собственной жизни. Разбойники не посмеют убить знатного дворянина, они понимают, что за это им головы не сносить. Они просто хотели ограбить нас.

– Ограбить? – переспросил Жоффруа жестко. – Ну тогда они лишились рассудка. Зачем нападать на дюжину вооруженных всадников, у которых нет ни повозок, ни какой иной поклажи. Лучше ограбить купца. По крайней мере, есть из-за чего рисковать.

– Может быть, они сделали это с отчаяния? – предположил Левша и добавил: – Они могут содрать с вашего отца кольчугу, она стоит дорого…

– Ты соображаешь, что говоришь? – рассердился юноша. – Кто купит у разбойника рыцарские доспехи? Да любой благородный дворянин велит изжарить на медленном огне наглеца, осмелившегося сунуться к нему с подобным предложением. Одно дело забрать оружие и латы у побежденного в бою или на турнире, – а тут такое…

Андрэ потупился, понимая, что солгать убедительно ему не удалось. Своей жизни старику было не жаль, но вот как быть с этим мальчиком, которого воин знал с момента рождения? Как отчитаться перед его отцом, если доведется встретиться с бароном в загробном мире? Что сказать ему? Что не исполнил его предсмертную волю? А что господин мертв, сомневаться не приходилось. Прекрасно понимал Андрэ, что не разбойники устроили им засаду на дороге, воин узнал однорукого и кривого мужика, наказанного бароном за многократные ослушания. Тот только орал, подбадривая своих товарищей, испугавшихся отпора баронской стражи, но сам в драку не лез, хотя и сжимал в левой руке палицу с торчавшими из нее острыми шипами – самое разбойничье оружие.

Андрэ больше не спорил, и, развернув коня, он вслед за молодым господином поскакал обратно к месту засады, которого они достигли, когда уже стемнело.

Картина разгрома, оставленная разбойниками, могла бы потрясти и бывалого солдата, но ни один мускул не дрогнул на бледном лице юного Жоффруа, когда в сопровождении старого воина искал он тело своего отца среди изуродованных трупов стражников. Своих раненых и убитых разбойники уволокли с собой. Барона среди мертвецов не оказалось. Примятая трава ясно указывала на то, в каком направлении отправились нападавшие.

Вышедшая из-за туч полная луна хорошо освещала дорогу и кусты по обеим сторонам ее. Андрэ опустился на колени и без труда обнаружил кровь на стебельках пожухшей осенней травы. Пройдя несколько десятков шагов, Жоффруа и его спутник нашли спрятанные в кустах трупы, которых оказалось не меньше дюжины. Теперь уже сомнений в том, кто устроил засаду, не осталось. Убитыми оказались крестьяне из владений де Шатуанов. Следовало спешить, поводом для нападения могла быть только месть.