Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Гость, устроившись напротив хозяина в услужливо подвинутом ему кресле, достал из кармана светлого пиджака скомканный платок и отер им пот с раскрасневшегося от жары лица. На шее молча внимавшего речи Мехметова человека ярко выделялся старый белый шрам.

– Я атэц хараниль, дэвяноста восэм лэт биль, Аллах молил, па совэсти жил… – На толстом круглом лице Адыла появилось выражение неподдельной скорби. Мехметов закатил глаза к потолку. – Прыехал, ещо горэ, друг умэр, а я друг дэнгы даваль, чтоби сахраныл, пака мэня нэт. Атэц патэрал, друг патэрал, нищий стал. Да ищо луди твой моих рэбят обижаль. Нэ харашо, майор, за щто дэнгы бэрош?

Гость, дождавшись паузы, решил-таки превратить монолог хозяина в беседу.

– Что притоны твои, Адыл, пошерстили, то, извини, сам знаешь, надо мной начальство есть, да и не наши это, – твердо сказал майор. – И так тебя опекаю, как могу. В этот раз, извини, не смог. Эту операцию городская милиция проводила. Генерал приказал, господин Физкультурников, может, слыхал о таком? – Майор усмехнулся. – А насчет денег, ищу пока, есть соображения, думаю, скоро найдем твою пропажу…

– Сладко гаваришь, майор, – покачал головой толстяк, прищелкивая языком. – Саабражэныя у тэбя ест, ай-ай-ай! А дэнег – нет! Мнэ дэнгы нада, а нэ саабражэныя. – Помолчав немного, Мехметов задумчиво поинтересовался: – Зачэм гэнэрал бэдный тарговэц абижать? – Сказав эти слова, Адыл, по своему обыкновению, надолго умолк. Установилась никем не нарушаемая тишина. – Зачэм гэнэрал маи рэбята? – спросил наконец Мехметов. – Дэнэг мало?

– Дело не в деньгах, Адыл Садыкович, – с нажимом на отчество собеседника произнес гость. – Есть такая штука, как мнение народное. Журналисты разные, телевизионщики. Слишком обнаглели твои торговцы восточными сладостями. Руководству приходится меры принимать. Генерала трясут, в городе, что ни день – новый покойник, а у нас, знаешь ли, не Чикаго, и даже не Москва. Многие в сторону твоих соплеменников указывают – они, мол, их рук дело…

– Ай-яй-яй, майор, нэ харашо гаваришь, – заволновался Мехметов, который на секунду сбросил маску самоуверенного спокойствия. – Нэ харашо. Я сам в испугэ. – Толстяк приложил обе ладони к груди. – Зачэм мнэ шум, ну ти падумай, а? У мэня балшой сдэлка сарвался, луди подвел, хароший луди, дэнгы прапал, нэ малий дэнгы. Друг, Юрый – умэр, замэстытэл его, Владык, тоже умэр, всэ умэр, кто нэ вазмысь. Вчера биль, сэгодня умэр. Чтобы дэло дэлать живой луди нужны, а с мертвий – какой толк?

– А Ушакова Алексея не твои ли парни убили, а? – в лоб спросил майор и пристально посмотрел на собеседника. – Говорят, вы его в подвале держали, да он сбежал. Отомстить решили?

На сей раз Мехметов оказался готов к внезапной атаке, и пронзительный взгляд не принес майору успеха. Мехмет хоть и великий актер, но так сыграть даже и он не смог бы. Майор, у которого и без того почти не оставалось сомнений в том, что собеседник его не отдавал приказа убить Ушакова, как, впрочем, и любого другого из погибших за эти дни, понял, что Мехметов говорит ему правду. Мехмет врал, утверждая, что не знает никакого Ушакова, но это как раз не имело большого значения. Окончательно ясно становилось одно: Мехмет не нанимал никого ни для одного из этих убийств, а его собственное окружение на такую чистую работу не способно.

– Ладно, – бросил майор, посмотрев на часы. – Мне пора. Деньги я тебе найду. Скоро найду, не беспокойся. А насчет облав, можешь спать спокойно, тревожить не будут. – Майор выпрямился во весь свой немалый рост, расправил могучие плечи и бросил как бы невзначай: – А знаешь, кто на генерала Физкультурникова надавил, чтобы тот за вас взялся? Не знаешь, а я скажу, некто Олеандров, может, слыхал? И еще кое-что скажу – его и тебя интересует один и тот же человек.

Майор усмехнулся и, не добавив больше ни слова, решительно направился к выходу.

* * *

Нина, натерпевшаяся немало страха в гостиной Мехметова, вернувшись домой, постепенно пришла в себя. И когда Саша, ссылаясь на позднее время, засобирался было домой, радушная хозяйка, усмехнувшись, напомнила гостю о его утренних играх в догонялки с омоновцами. Совершенно забыв о сидевшем в гостиной Гасане, Нина накрыла стол прямо в своей комнате и с усердием принялась потчевать своего гостя.

Климов же, привыкший, что последнее время ему обычно снятся его далекие предки, чувствовал себя немного не в своей тарелке после общения с потомком Марко Бессо. Привидится же такое! Куда как пострашнее Анслена с Эйриком. Те, как дети, не больно-то и понимали, что творили, а эти… Куда до них викингам и баронам-грабителям. A furore Normanorum libera nos, Domine[22]22
  От гнева норманнов избави нас, Господи (лат.).


[Закрыть]. Из средневековой молитвы. Нет, это устарело, лучше уж, Господи, избавь нас от благ, сулимых политиками!

Впрочем, если почаще телевизор смотреть, особенно выступления каких-нибудь мелкотравчатых депутатов, мечтающих добраться до бездонной кормушки, которую сплошь и рядом вырывает из их чистых законодательских рук власть исполнительная, ей-Богу, и не такое приснится…

Саша и сам не заметил, как развеселился. Приятно все-таки, когда с женщиной говоришь о рок-музыке, а она при этом не смотрит на тебя как баран на новые ворота.

Правда, к числу фэнов группы «The Doors» «мама» Нина (Климов неожиданно для себя отметил, что эта круглолицая брюнетка с гладкими длинными волосами может быть очень даже приятной в общении) не принадлежала, диск достался ей в подарок. Просто в одной компании она и Юрий Николаевич (тогда еще молодожены) смотрели недавно появившийся на видео фильм Оливера Стоуна, и хозяева, увидев, что молодой жене нужного им человека понравилась киноверсия истории Джима Моррисона и его группы, решили, попросту говоря, подольститься к Нине, подарив ей эту редкую запись.

Климов, собственно говоря, к числу больших поклонников «The Doors» тоже не принадлежал, просто некоторые их композиции очень глубоко трогали его, и особенна та, которую он слушал прежде, чем заснуть, – «The End». Саша едва удержался, чтобы не попросить радушную хозяйку продать ему этот альбом, но не захотел портить ей настроение. Тем более что денег у него все равно не было.

Нина так искренне веселилась, хотя пила совсем мало, что ее беззаботное состояние передалось Александру. Он ожидал, что вдова начнет жаловаться на свою тяжкую долю, на то, что муж ей ничего не оставил, что и на даче, к которой Нина так привыкла, у нее уже нет права появляться, и все такое прочее, но этого, к его изумлению, не случилось.

На неутешную вдову она ничуть не походила. Нина с удовольствием болтала о музыке, которую они с Сашей слушали, меняя диск за диском, и не задавала никаких каверзных, ставших уже за последнее время Климову привычными вопросов о пропавших деньгах. Дело шло к полуночи, и сквозь сладковатую истому легкого винного дурмана Саша все реже и реже вспоминал о том, что собирался сегодня пригнать Манишкину свою машину.

И действительно, куда спешить? За веселым разговором и радовавшей душу «Монастырской избой» Саша даже как-то и не обратил внимания, что его сегодняшняя спасительница слишком уж часто выходит из комнаты и, возвращаясь, постепенно как-то странно меняется. Однако скоро Саше стало очевидно, что глаза Нины как бы померкли, движения стали менее уверенными, а разговоры о музыке почти бессвязными. Климов, которого, разлившаяся по жилам выпивка только сильнее разгорячила, не понимал причин явной Нининой заторможенности.

Они несколько раз танцевали медленные танцы, практически касаясь друг друга, точнее хозяйка просто повисала на своем госте, вызывающе прижимаясь к нему слишком большой при ее худобе грудью. Сашу это смущало мало, несмотря на довольно эффектную внешность вдовы своего отчима – красивое лицо и стройную фигуру, – он просто не воспринимал Нину как женщину, с которой он может оказаться в одной постели. Он скорее готов был относиться к ней как к подружке или сестре.

Климов даже и не заметил, как она переоделась, сменив яркую блузку и юбку на более удобный халат и сняв с себя груды бус и цепей. И вот тут, как говорится, дошло веселье до точки. Хозяйка поставила грустную песенку «Vaya Con Dios» под незатейливым названием «I Don’t Want to Know», повествующую о непутевом возлюбленном, и, раскачиваясь в такт сладкому журчанию аккордеона, скинула халатик и принялась исполнять нечто вроде танца живота. Зрелище, даже несмотря на то, что, двигаясь, женщина то и дело сбивалась с ритма, было впечатляющее: длинные стройные ноги, крепкий живот, две тоненькие полосочки трусиков и лифчика на покрытой ровным загаром коже…

Песня кончилась, а следующую Нина слушать не пожелала и, не найдя затуманенными глазами пульта, неуверенно шагнула к аппаратуре. Женщину качнуло, и она, потеряв равновесие, упала на устланный паласом пол. Климов бросился поднимать перепившую хозяйку, которая обхватила его шею руками и, изо всех сил сжав Сашу в своих объятиях, потребовала:

– Иди ко мне.

В другое время и в другом настроении Климов, возможно, не устоял бы против такого предложения и от всей души на него откликнулся бы, но, пораженный тем, в какое состояние привела Нину сравнительно небольшая доза спиртного (и выпили-то они по бутылке хорошего сухого на нос), сразу же протрезвел.

Высвободившись из жарких и цепких объятий и игнорируя откровенные призывы женщины немедленно заняться любовью, Саша уложил начавшую бузить хозяйку на диван, а сам отправился в ванную, чтобы намочить полотенце и с его помощью попробовать привести женщину в чувства.

Почему-то он вспомнил Галю Фокееву и ее возобновившиеся после бурных ласк расспросы о деньгах и Носкове, и ему стало неприятно.

Увидев, что дверца ящичка аптечки приоткрыта, Климов решил заглянуть внутрь в надежде найти там какое-нибудь подходящее для данного случая лекарство. Откровенно говоря, в фармакологии он не разбирался и совершенно не был уверен, что сумеет опознать по надписи на латыни даже нашатырный спирт. Но тут на глаза ему попалась почти полностью выпотрошенная упаковочка какого-то лекарства.

Что-то заставило Сашу взять ее в руки и прочитать надпись: «Аминазин». Все сразу же прояснилось. Эти желтые таблеточки Климову запомнились на всю жизнь. Когда-то очень давно, он только вернулся из армии, одна девчонка, оставшись с ним наедине «средь шумного бала», предложила «испробовать кайф», на что Александр сдуру согласился. Проглотив пару таблеток, запив их сухим вином и ничего не почувствовав, он, невзирая на настойчивые предупреждения обождать немного, проглотил еще несколько. Проснулся он только следующим вечером, проспав больше суток, и с дурной головой поплелся к себе домой досыпать. Поняв, что не только мокрое полотенце, но и нашатырь Нине теперь не помогут, он, вернувшись обратно в комнату, прикрыл «бездыханное тело» халатиком и решительно направился к выходу. Пока не поздно надо добыть свою тачку и ехать на встречу с Манишкиным, а то как бы тот еще не передумал.

Тихонько прикрыв за собой входную дверь, Саша подошел к лифту и едва протянул руку к кнопке, как та неожиданно засветилась тускловатым красным светом.

– Даже лифт, и тот из-под носа увели, – обреченно вздохнул Климов и, решив не ждать, вышел на маршевую лестницу. Оказавшись на улице, Александр огляделся по сторонам и не спеша зашагал к трамвайной остановке, думая о том, что у бывшего советского человека все-таки и в постперестроечные времена остались некоторые милые сердцу развлечения, например прокатиться на общественном транспорте на халяву. Впрочем, он, Саша, и рад был бы заплатить да нечем и, что еще хуже, некому.

«Дурак ты, Сан Сергеич, ей-Богу, дурак, – сказал он сам себе. Простояв на остановке минут пятнадцать и потеряв надежду дождаться трамвая, Саша (время от времени оглядываясь: не появится ли, на его счастье, полуночная тарахтелка) потащился вдоль трамвайных путей в сторону дома. – И чего тебе не сиделось под крышей? Нет же, сорвался на ночь глядя. Пошел бы и лег себе где-нибудь в гостиной… Кстати, мне померещилось или там кто-то был? Вернуться? Да замок-то ведь защелкнулся, а Нинку теперь и пушкой не разбудишь. – Саша остановился и, посмотрев на оставшийся уже довольно далеко позади дом, в котором жила Нина, заключил: – Чушь, глюки. Спятишь тут поневоле, ночью сплошной бред снится, проснешься, а реальность едва ли веселее».

Климов ошибся, полагая, что Нина крепко заснула. Она приняла всего несколько таблеток и еще была в состоянии, хоть и слабо, воспринимать реальность. Открыв глаза и увидев прямо перед собой искаженную животной страстью физиономию, почувствовав на себе жадные нетерпеливые руки, сорвавшие с нее тонкое дорогое белье и теперь, причиняя боль, иступленно мявшие упругое тело, она очнулась.

Гасан не мог больше терпеть такой пытки. Что делает с этим мрачноватым типом такая длинноногая красавица, одного взгляда на капризный рот которой достаточно, чтобы настоящий мужчина почувствовал жгучее нестерпимое желание? Как она боялась дядю Адыла, сидя там у него на диване… Она и не подозревала, что это еще сильнее возбуждает его, Гасана. Он чуть не завыл от страсти, когда, припав к замочной скважине, увидел, как красотка скинула с себя одежду и стала танцевать под музыку. Гасан едва заставил себя отскочить от двери и затаиться в темной комнате, когда этот тупой осел, для которого она раздевалась, вместо того, чтобы взять ее, зачем-то помчался в ванную, а потом и вовсе ушел. Не веря своему счастью – теперь женщина достанется ему, – Гасан вошел в комнату.

Сначала Нина отбивалась довольно успешно, она царапалась и кусалась, ей даже удалось ткнуть в глаз насильника длинным, покрытым красным лаком ногтем. Гасан взвыл от боли, и Нина отпихнула его от себя.

Возможно, ей удалось бы вырваться, но, зажмурив поврежденный глаз, разъярившийся насильник выхватил из-за пояса нож и силой вонзил его в горло своей жертве, угодив точно в артерию. Кровь брызнула фонтаном ему прямо в лицо, но, озверевший от ее запаха и распаленный желанием, Гасан еще несколько раз воткнул острое длинное лезвие в горло женщины, превращая его в кровавое месиво. Наконец почувствовав, что жертва затихла, Гасан, стоя на коленях и глядя на дело рук своих, оскалил рот в безумной улыбке. Поглощенный своим занятием, он даже и не слышал, как тихо щелкнул, без ключа открытый умелой рукой, замок входной двери.

– Ты кто такой? – точно во сне спросил убийца, все еще сжимавший в руке окровавленный нож, неизвестно откуда взявшегося, ханыжного вида типа, направившего на него тупое рыло пистолета, увенчанное глушителем.

– Твоя смерть, – произнес незнакомец лишенным интонации голосом, и, мягко надавив на курок, не целясь выстрелил.

Зайцев убрал пистолет в свою неизменную сумку и, отпихнув ногой труп Гасана, заглянул в остекленевшие глаза женщины.

– Пьеса близится к финалу. Остались двое, значит, придется действовать с особой осторожностью, – еле слышно произнес Зайцев и приступил к обыску. Заранее зная, что результатов не будет, он все бормотал и бормотал себе под нос: – Порядок есть порядок.

* * *

Наташу очень раздражал нежданный и незваный гость, заявившийся, как раз, когда она собиралась уходить.

Таких штучек молодая и независимая женщина не любила. Мог бы учесть, как она загружена на работе. И вообще, какого черта?

– Что это за дела? – спросила Наташа недовольным тоном, встретив гостя. Это был мужчина высокий и стройный с довольно красивым, но немного, пожалуй, простоватым лицом, на котором почти всегда, во всяком случае, когда ему случалось находиться в обществе Наташи, присутствовало какое-то виноватое выражение.

Он жалел весь мир и частенько любил, опустив голову, чуть ли не со слезами на глазах говорить о том, что сделалось с «несчастным русским народом» в результате непродуманных, безответственных и по сути своей «преступных» экспериментов кучки перевертышей, дорвавшихся до власти.

Наташу раздражало, что тридцатипятилетнего мужика волнуют глобальные мировые проблемы, к примеру судьба многострадального человечества, больше, чем дела собственные. Ну, если ты уж так о благе народном печешься, так делай же что-нибудь, а не утопай в бесконечных словесах!

Миша работал у Олеандрова. Собственно говоря, это он привел Наташу к своему боссу, которого начальником отнюдь не считал, причисляя просто к разряду политиков, «способных хоть что-то сделать для народа».

Недавно у Михаила Андреевича открылись глаза на сущность этого человека. Миша покинул своего бывшего «единомышленника» и с завидным упорством и рвением принялся убеждать сделать то же самое и Наташу, которую радовал уже тот факт, что здесь, в чужом городе, у нее есть работа, а следовательно, и возможность более или менее приличного существования. Именно об этом она не раз говорила своему воздыхателю. Холостяк Миша с упорством, достойным лучшего применения, предлагал Наташе выйти за него замуж. Сначала она отвечала уклончиво, ссылаясь на то, что ей «еще рано об этом думать и для семейной жизни» она не готова. Однако Миша не отставал, и однажды, в ответ на очередное предложение руки и сердца, «непредсказуемая» Натали, что называется, рубанула с плеча:

– Зачем?

Миша сначала было опешил, а потом понес что-то такое про вечную любовь и счастье, чем только еще сильнее разозлил предмет своих мечтаний. На какое-то время ухажер исчез, а теперь вдруг объявился в самый неподходящий момент. Впрочем, люди, которых мы не жаждем видеть, появляются, как правило, именно в такие моменты, это желанные не торопятся, заставляя себя ждать.

Михаил Андреевич Маложатов, выпускник филфака Университета, кандидат филологических наук, – человек во всех смыслах положительный, к тому же еще культурный и эрудированный: «матом не ругается, не пьет, не курит», такой вежливый и внимательный, неоднократно был предметом разговоров, которые заводила с Наташей ее приятельница. Просто предел мечтаний соседки Светочки, которая никак не может понять, что еще нужно этой Наташке. Слишком уж много она о себе мнит, не жила с мужем пьяницей да драчуном, не хлебнула горюшка.

– А твой-то, когда ухаживал, сильно тебя бил, чтобы замуж шла? – ответила как-то Свете Наташа. – Молчишь? Ну, то-то же!

Однако Света не унималась и бескорыстно доброхотствовала филологу. Наташу это ужасно раздражало, но она старалась помалкивать, чтобы не ссориться с единственной приятельницей. Любому человеку хочется иногда по-соседски поболтать с кем-нибудь ни о чем…

Михаил Андреевич мялся в дверях с букетом тюльпанов.

– Входи, но только на минутку, – бросила Наталья, разглядывая себя в зеркало. – Я убегаю.

– Прости, Наташенька, я подумал… – начал было гость и вдруг совершенно неожиданно, посмотрев на девушку виноватыми глазами, произнес: – Какая ты красивая, я тебя в этом костюме не видел, ну просто рокерша, да и только. Роковая женщина, – попытался скаламбурить Маложатов, но улыбка, на которую девушка не ответила, вышла у него совсем грустной.

На Наташе были черные кожаные брюки и коротенькая черная же маечка под распахнутой, именуемой в народе косухой, курткой с многочисленными молниями.

– Извини, я подумал, – вновь промямлил он. – Вот… – Михаил Андреевич протянул даме сердца цветы и коробку шоколадных конфет. – Я подумал…

«Как чувствует, – мелькнуло в голове у Наташи, – что почва из-под ног уходит. Впрочем, ему всегда грозило землетрясение…»

– Может быть, ты передумаешь… После всего, что у нас было…

– Что у нас было? – довольно грубо передразнила Наташа.

– Ну, я хочу сказать, что у нас с тобой было, – последнее слово Маложатов произнес с особым нажимом. – Возьми, пожалуйста.

– А что у нас было? – посмотрев на часы и начиная раздражаться, спросила Наташа. Маложатов сделал изумленное лицо, и это лишь сильнее подзадорило девушку, которая понимала, что, чем резче будет она рубить узы, в которые безуспешно пытается завлечь ее ухажер, тем настойчивее станет он сопротивляться разрыву, но ничего поделать не могла. Надо было спешить. Она не знала почему, но чувствовала – близок уж последний дубль этого странного фильма, не за горами развязка трагического фарса, участвовать в котором Михаилу Андреевичу и вовсе незачем. Став на секунду задумчивой, Наташа произнесла: – Так что, что ты имел в виду? То, что ты со мной спал? Ну и что? Надеюсь, я не лишила тебя невинности? Или ты забеременел?

Лицо Маложатова на глазах вытянулось. Прием был жестокий, такое заявление могло выбить из седла кого и покрепче, чем этого радетеля за благо народное. Но… надо было добивать.

– Ты знаешь, – проговорила она с нарочитым безразличием, – если бы все, с кем у меня это было, вздумали собраться в этой квартире, то им и места бы не нашлось… Все, я уже и так опаздываю.

Вытолкнув за дверь горе-жениха вместе с дарами, Наташа прошмыгнула мимо него и, цокая металлическими набойками высоких шнурованных ботинок, не оборачиваясь, сбежала вниз по лестнице.

Включив мотор «девятки», она тронула машину с места и, выезжая из двора на оживленную улицу, посмотрела на себя в зеркальце.

– Роковая женщина, – усмехнулась она отражению и, круто развернув машину в направлении, противоположном тому, в котором собиралась следовать, добавила: – Пожалуй, пора сбросить маску. Отправляемся в гараж, подружка.

* * *

Двоим молодым людям, расположившимся в салоне серой «девятки» возле белой панельной многоэтажки, было скучно. Уже поговорили обо всем, что, с их точки зрения, заслуживало внимания, за время своего долгого и скучного дежурства. И даже болтать просто так они уже устали, попробуй найди свежую тему для разговора, если знаешь друг друга, работаешь вместе уже не первый год? Хорошенькое дело, сиди и выслеживай типа, который черт его знает где носится? Уже почти час ночи, объект скорее всего спит у какой-нибудь телки без задних ног, если вообще не смылся из города. Но служба есть служба, поручено следить, значит, именно это и надо делать.

– Ладно, Коль, я пойду отойду, – сказал тот, который сидел за рулем машины.

– Ты скоро, Сань? – встрепенулся второй, до этого тупо уставившийся на падавший на ступеньки лестницы из приоткрытой двери подъезда свет. – А то я вздремнуть думал немного.

– Да я только отлить. Мигом и обратно, – успокоил напарника водитель. – Ты пока не спи, – усмехнувшись, предупредил он и закончил избитой остротой: – А то замерзнешь.

Саня не наврал, вернулся он скоро и, посидев немного молча, с некоторой обидой в голосе обратился к коллеге:

– Что он за птица такая? Мы ведь с тобой не мальчики на побегушках, правда? Не террорист, не мафиози, обычный мудак, каких по десять штук в каждом автобусе едет. Он, небось, свалил к кому-нибудь на дачу или махнул на юга, да мало ли…

– Не скажи, – возразил напарник просто так, от нечего делать. – Богданов зря бы не приказал следить за ним. Парень этот с ментами драку затеял прямо в участке, опера захватил, стрелял… Они ему такого не простят, вот Валя нас и поставил сюда, чтобы эти гаврики операцию не сорвали. Они же только хватать умеют да морды бить, а мы с тобой для тонкой работы существуем.

Выслушав эту речь, Колин напарник рассмеялся.

– Хороша тонкая работа, сидим тут с тобой, как два мудака, и смотрим на окна, на подъезд, да на его тачку, – сказал он и, видимо, для убедительности, повторил: – На тачку, на окна да на подъезд. Очень тонкая работа, а менты и плевать на него хотели. Сам попадется когда-нибудь, будут они еще следить за ним.

– Ладно, – решив больше не спорить, примирительным тоном отозвался Коля и, обернувшись, посмотрел на чудом сохранившийся рядом с новостройками, заброшенный – и неухоженный садик, в котором все еще вызревали какие-то плоды. – Пойду яблок, что ли, нарву? – Он было уже открыл дверку, но напарник удержал его, бросив: – Кончай ты это дело, какие тут тебе яблоки? Дети все пообрывали, а если найдешь, так наешься – потом с унитаза не слезешь.

Вняв доброму дружескому совету, Коля решил не рисковать, захлопнул дверь и, не зная, чем бы еще заняться, произнес:

– Тогда я посплю чуток.

– Спи, – отозвался Саня, но уснуть его напарнику не пришлось. Как раз в тот момент, когда Коля начал было дремать, сидевший на водительском сиденье товарищ потряс его за плечо.

– Что еще? – недовольно встрепенулся Коля.

– Смотри.

Во двор не спеша вполз темный «москвич» и, осветив фарами плотный ряд автомобилей, выстроившихся перед заброшенным садиком, медленно проехал мимо, но через несколько минут вернулся и, найдя себе местечко, с замершим двигателем притулился с краю, ближе к выезду из двора.

Водитель и пассажир «девятки» с напряженным интересом наблюдали, как из «москвича» неторопливо выбрались двое мужчин и вальяжной походкой направились прямо к заветному подъезду. Один из этих двоих, одетый в джинсы и белую футболку, был высокого роста и довольно мощного телосложения, второй – полная противоположность своему спутнику, семенил за товарищем на ходу поправляя полы кургузого пиджачка.

Водитель «девятки» и его напарник переглянулись.

– Думаешь, менты? – спросил Коля.

– А кто же еще? – ответил товарищ. – Они на номера смотрели, когда ехали, я заметил, – произнес он и покосился в сторону стоявшей рядом «шестерки». – Ты спал, не видел, они даже притормозили, когда его тачку увидели.

– Почему это обязательно менты? – заспорил Коля, задетый намеком. – Мало ли кто это может быть.

Напарник посмотрел на него с выражением ироничной жалости.

– Я этих ребят за версту чую. Они к нему в дверь звонить пошли, сейчас вернутся, – с уверенностью сказал Саня. – Сиди, я пойду проверю.

Сказав это, он вышел из машины и двинулся к подъезду.

Нет, в богатой родословной Климова встречались, надо думать, не одни лишь неистовые берсерки, кровожадные братоубийцы, чокнутые писатели-оборотни, бойцы спецчастей, но и многоопытные партизаны и подпольщики или вовсе всякие там ниндзя японские.

Уже почти совсем дойдя до дома, Саша решил произвести проверку на предмет слежки. Всех автовладельцев Александр, живший в доме уже несколько лет, отлично знал, потому-то он и удивился, увидев рядом со своей «шестеркой», вместо старого «запорожца» заядлого рыбака и матерщинника дяди Федора неизвестную машину, в которой явно кто-то находился.

Рассмотреть, кто там, Климов не мог, несмотря на лунную ночь, с этой стороны дома было темно. Саша, сдержав нетерпение, решил подождать, и вскоре увидел, как водитель «девятки», хлопнув дверцей, направился к дереву, всего в нескольких шагах от Сашиного наблюдательного пункта.

Внешний вид этого человека Климову почему-то очень не понравился. На бандита незнакомец не походил, на члена группировки Мехметова тем более, мент или… нет, что-то подсказывало Саше, что водитель «девятки» не может быть человеком убившим Лешку Ушакова. Может, его Богдан прислал?

Как бы там ни было, подойти к своей машине Саша не решился. Прошло еще несколько минут, и не спускавший глаз с машины Климов, заметил, как приоткрылась ее правая передняя дверца. Сколько их там? Двое? Трое? Что теперь делать? А если они вообще ждут кого-нибудь другого? В час ночи? Очень смешно.

Так прошло примерно еще минут пятнадцать. Саша так и не мог выработать сколь-либо подходящий план действий. Как приостановить возможную погоню, Климов уже придумал; для этого он, углубившись в заросли деревьев, сорвал несколько зеленых яблок, один вид которых заставлял его сморщиться. Здесь все должно было сработать. Но… надо еще пробраться в машину, успеть завести двигатель и тронуться… Если в «девятке» – менты, то его «собьют на взлете», если нет… Климов решил подождать.

Не успел он поудобнее устроиться на траве, рассчитывая на длительное сидение, как на «сцене» появились новые действующие лица – водитель и пассажир «москвича».

Тарапунька и Штепсель – в последнем Климов даже со спины узнал своего «старого приятеля» Опокина – вышли из подъезда, где их встретил водитель «девятки». В тишине ночи Саша довольно хорошо слышал завязавшуюся между этими троими изумительную, по своей содержательности, беседу.

– Граждане, – начал водитель, – прошу предъявить документы, я…

– Чи-во! – навис над Саней здоровяк. – Я те щас предъявлю…

Климов покачал головой, такой тираде позавидовал бы и сам дядя Федор, место чьей машины занимала «девятка», а уж старик-то в своей речи печатных слов практически не употреблял. Однако теперь, когда расклад, так сказать, был ясен, следовало действовать, а не упиваться словесными изысками здоровяка. Климов, почти не таясь, подкрался к милицейскому «москвичу» и запихал в выхлопную трубу сразу два яблока.

– Я сотрудник Федеральной службы безопасности, лейтенант Максимов… – пролепетал Саня и сунул было руку во внутренний карман пиджака, очевидно, намереваясь подтвердить свои слова, предъявив соответствующий документ. Но здоровяк понял его действия как-то иначе, потому что не успел лейтенант достать свое служебное удостоверение, как, получив по лицу кувалдообразным кулаком опокинского спутника, отлетел на несколько метров в сторону и растянулся на асфальте. Его полет сопровождался чудесной музыкой речи здоровяка. В этот момент Климов, уже успевший переменить позицию, увидел, как правая дверца «девятки» распахнулась и оттуда вылетел второй фээсбэшник с пистолетом в вытянутых руках.

– Стоять! – завопил он истошным голосом.

Теперь время изумляться настало для Опокина и его спутника.

– Мы сотрудники милиции, – пискнул капитан, – моя фамилия Опо…

– Руки на затылок! Лицом к стене! – завопил Коля и, коротко взглянув на поднимающегося с асфальта товарища, спросил его: – Ты как?

– Нормально, – пробурчал тот, покрутив подбородком, – челюсть вроде не сломал…

Климов в это время как раз закончил «кормление» яблоками выхлопной трубы «девятки» сослуживцев Вальки Богданова. В том, что именно он послал их сюда, сомнений у Саши уже не было. Поняв, что больше пассажиров в этой машине нет (в противном случае, они тоже бы выскочили, увидев, как бьют их товарища), Саша, стараясь действовать как можно хладнокровнее, отпер «командирскую» дверцу своей «шестерки» и плюхнулся на сиденье. Увидев, как фээсбэшники обыскивают оперативников, держа наготове пистолеты и не слушая оправданий своих, уткнувшихся лицом в шершавый бетон стены пленников, Климов произнес:

– Ну, вы ребята, поболтайте пока, а я поеду. Только бы завелась. Ну, родимая! Ну, хорошая!

Фыркнул стартер, безуспешно раскручивая маховик. Такого милого, такого желанного сейчас, уютного, обнадеживающего, спасительного урчания двигателя Саша не услышал.

– Ну же, милая, ну! Ну не буду продавать тебя, не буду! – взмолился Александр. – Только заведись, родная! – Один из фээсбэшников уже мчался к белой «шестерке», второй, вручив оперативникам документы и вернув Опокину пистолет, повернулся, чтоб последовать за товарищем. – Ну, сука! Ну предательница! – В отчаянии застонал угодивший в ловушку Климов и разразился такой «пулеметной» очередью отборной матерщины, что не только дядя Федор, но и опокинский спутник позавидовал бы. – Э-ээх!!! Все пропало! – Саша инстинктивно продолжал повторять все необходимые, для того чтобы завести машину, действия. Что толку, первый фээсбэшник был уже практически рядом, за ним мчались его друг и, чуть отстав, Опокин с товарищем. «This is the end. Конец свободе…», – подумал Саша и вдруг понял, что нет для него в жизни ничего более важного, чем свобода, которая, пожалуй, дороже самой жизни. Свобода и честь. И достоинство.