Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

– Пей, – произнес старик на гортанном незнакомом языке. – Пей и помни, что смерть не страшна и не спешит к тому, кто не боится ее.

Саша поднес кубок к губам и с жадностью выпил вино. Кровь забурлила в его жилах. Он протянул руку, чтобы вернуть старику чашу, но рука словно наткнулась на препятствие. Серебряный сосуд со звоном упал на камни. Саша хотел было поднять его, но что-то опять помешало ему. И вдруг на месте кубка Саша увидел длинный прямой меч с рукоятью, украшенной серебряной головой волка. Затем все вокруг потонуло в сером тумане, а когда он рассеялся, остались только ненавистные стены узилища.

Климов почувствовал, как, клокоча расплавленным металлом, его наполняет ярость. Он дернул рукой, прикованной к трубе, и не ощутил боли. Труба загудела. Саша рванулся еще раз и еще, сильнее и сильнее…

Геннадий Мотыжников подыхал от скуки. Ну, скажите-ка на милость, чего стеречь человека, который сидит прикованный наручниками к водопроводной трубе да еще и запертый снаружи на толстенный засов. Окон в подвале нет, вылезти невозможно, зачем охранять? Смех, да и только. Так нет же! Поставили двух парней, у одного «макаров», у второго короткоствольный «калаш». Ну не цирк?

А они, вот дурачье, даже карт не захватили, теперь кукуй тут. Неизвестно, когда начальство появится. Есть охота, да нечего. Ладно хоть пива им оставили.

– Эй, Вола, – протянул широкоплечий круглолицый Мотыжников, делая ударение на последнем слоге. – Не пей так много – обоссышься. Бегать-то далеко.

– А зачем бегать? – усмехнулся светловолосый, чем-то похожий на девочку-скромницу Пилневич. Губы его растянулись в улыбке и на щеках появились ямочки, которые только еще больше усиливали сходство с женщиной. – Я вон туда зайду, – он указал на дверь в подвал, где парился Климов, – добавлю ему парку. – С этими словами Вол раскупорил пол-литровую банку «Holsten», из которой немедленно с шипением вырвалась наружу пена. Парень опрокинул банку вверх дном, с наслаждением глотая еще не совсем нагревшееся пиво. – Вот так вот. Делай, как я.

Мотыга, не выдержав зрелища, последовал примеру товарища и под одобрительную усмешку Пилневича проделал с другой банкой то же самое, что и Вол. Потом оба, посидев несколько минут молча, принялись вспоминать подробности прошедшей операции. Мотыга как раз рассказывал напарнику про то, как он врезал тому здоровому чурбану, и про то, как другой урюк сосчитал после его, Генкиного, удара все ступеньки на лестнице, когда в ведущую в подвал дверь постучали изнутри. Парни озадаченно переглянулись.

– Ты слышал? – спросил Вол. – Как будто бы стучали?

– Кто? – вопросом на вопрос ответил Мотыга, которому очень не хотелось прерывать свой рассказ, несмотря на то что приятель подробности эти уже и так прекрасно знал. – На нем же браслеты. Еремеич сам проверял, труба надежная, ее и трактором не своротить.

– А может, он шпилькой какой-нибудь открыл? – не унимался Пилневич.

– Да нет у него никакой шпильки, карманы выворачивали, пусто там, – досадливо поморщившись, махнул рукой Мотыжников. – Садись, – добавил он, увидев, что напарник встает.

Стук повторился, и Вол, доставая из кобуры пистолет, твердо сказал:

– Я пойду проверю.

Мотыга посмотрел на свой автомат, прислоненный к стене, и, сказав себе, что нечего разводить панику, остался на месте, поборов в себе порыв взять оружие. Вол подошел к двери и отодвинул засов. Подождав немного, он, ударив ногой в жестяную обшивку, широко распахнул дверь и попятился. Прямо из темноты на Пилневича смотрели не то звериные, не то человеческие глаза, от взгляда которых становилось не по себе. Нет, этот нечто перед ним, совершенно очевидно, принадлежал к двуногим. С мокрыми волосами и прилипшей к телу одеждой он стоял, расставив ноги и сжимая в правой руке кусок водопроводной трубы.

– Что там? – спросил любопытный Мотыга. Но, прежде чем напарник успел ответить, в леденящих душу пронзительных глазах человека, шагнувшего из мрака подвала, блеснул злобный огонь, и в следующую секунду Вол, скорчившись от боли и судорожно ловя ртом воздух, схватился за мошонку, куда коротким и метким движением ткнул его краем трубы Климов.

Получив второй удар все той же трубой, на сей раз в челюсть, Вол навзничь рухнул на цемент пола и согнувшись так, что колени его уперлись в подбородок, завыл, катаясь по полу. Мотыга метнулся к автомату и, вскинул его, наводя короткое дуло на стремительно приближавшийся к нему в прыжке черный силуэт человека. Выстрела не последовало, и Климов, не дав своему горе-охраннику времени подумать о причинах отказа славившегося во всем мире своей надежностью автомата, сжав трубу обеими руками, что есть силы ударил ею Мотыжникова сбоку по голове. Тупой звук удара, хруст… Здоровяк рухнул как подкошенный, уронив на пол свое оружие.

– Страж хренов, – презрительно бросил Климов, поднимая автомат и передергивая затвор. – Тебе разве не сказали, кто я? Передо мной Чикатилло – щенок, а ты меня с невзведенным автоматом стережешь. Не уважаешь, сучонок. – Впрочем, поняв, что лишившийся сознания охранник все равно его не слышит, Саша подошел к стонавшему Пилневичу и, подобрав с пола пистолет, сунул его себе за пояс. – Ну, ты, козел, – начал он, наводя дуло автомата на корчившегося парня, – ты ведь не спецназовец, и он тоже. Чьи вы щенки, а? Хва выть! А то отстрелю тебе яйца и все проблемы сразу кончатся. Говори быстро.

– У нас Еремеич командует, – простонал парень, по голосу поняв, что Саша шутить и не собирается. – Терентьев.

– Кто такой?

– Начальник охраны у шефа нашего, – выдавил из себя Вол и, испугавшись, что этот странный тип пристрелит его за то, что не назвал имени своего босса, добавил: – Олеандрова.

– Какого хрена им от меня надо?

Сколь-либо вразумительного ответа на этот вопрос у охранника не было. Саша поверил парню, который вполне искренне клялся, что ничего не знает о замыслах начальства. Что ж, это уже не имело значения. Хитроумный политик мог, к примеру, выдумать такую штуковину: разыграть настоящий спектакль, чтобы Саша решил, что оказался в руках милиции или бандитов (еще неизвестно, что лучше), а потом явился бы ангел-хранитель, как говорится, на белом коне, и уж тут никуда не денешься, иди в услужение, отрабатывай за то, что тебя спасли. Может, и так, может, нет – какая разница? Больше Климова в тот момент интересовало другое.

– Где мы? – спросил он Вола и, когда тот ответил, вслух повторил название дачного поселка, расположенного в двадцати километрах от въезда в город на ответвлении от Загородного шоссе. – Кто здесь еще кроме вас?

– Никого больше, только мы с Мотыгой.

– Телефон есть?

– Нет.

– Ключи от наручников, у кого?

– У меня.

Через несколько секунд Саша, повесив, автомат за спину, снял со своей руки браслеты, и защелкнул их на запястьях Пилневнча. Конфисковав у своих стражников сорок восемь тысяч рублей и остатки пива (четыре баночки), он не удержавшись, чуть ли не залпом выпил первую банку. Такого вкусного пива Климов отродясь не пробовал. Сняв со спинки стула камуфлированную мотыжниковскую куртку, Саша вынул из автомата рожок и завернул оружие в куртку. Затем, надел рубашку навыпуск поверх, джинсов, так, чтобы не виден был торчавший из-за пояса пистолет, и, сделав «дядям» ручкой, покинул стены своей тюрьмы.

Благо, до дороги оказалось недалеко – всего метров четыреста – пятьсот… Выйдя на шоссе и поголосовав минут пять – десять, Саша остановил грузовой «газон» и, услышав радостное водительское: «Падай!» (еще бы, почти полсотни за то, чтобы человека по пути подвезти!), попросился сесть в кузов. Водитель замялся было, но Климов протянул ему деньги и, когда парень облегченно вздохнул, ловко запрыгнул в кузов, перекинув через борт сверток и пиво.

– Ну что, мистер Вайстор, – сказал Саша, откупорив банку и сделав длинный жадный глоток. – Думаю, вам не долго придется ждать меня.

Он с удовольствием смотрел на мирный, ленивый полусельский, полугородской ландшафт, наслаждаясь ласкавшими лицо струями вечернего воздуха.

* * *

– Почему его там не оказалось? – спросил Орехов вернувшегося ни с чем старшего лейтенанта, которого генерал посылал за Климовым. – Ты не перепутал ничего?

– Нет, товарищ генерал, – молодой сотрудник покачал головой. – Все точно, приехал, куда вы сказали.

– Ладно. – Орехов вздохнул и махнул рукой. – Скажи там, когда Богданов прибудет, пусть ко мне явится не мешкая, – добавил генерал и, отвернувшись, посмотрел в окно. «Почему его там не оказалось? Почему? Испугался?»

Этот же вопрос, спустя несколько часов, генерал задал и примчавшемуся в его кабинет Богданову.

– Думаю, помешал кто-то, – пожал плечами, более с вопросительной, чем с утвердительной интонацией произнес майор. – Может быть, милиция задержала?

– Я справлялся, – возразил генерал. – Нет. Может, Мехметов?

Тут настала очередь майора не соглашаться.

– Исключено, – покачал головой Богданов. – Я только оттуда. Если бы его парни захватили Климова, я бы узнал. Мехмет на стену лезет – косит, конечно, придуряется, говорит, что «сволёчи, дарагой плымяник убил». Аллах, дескать, на него, Мехметова, прогневался, ну и старую песню завел про «атэц, друг Юрый, друг Владык…» и так далее.

– Где же теперь Климов, Валь?

– У Олеандрова, – твердо ответил Богданов. – Скорее всего, там.

– Почему у Олеандрова?

– А вот, Всеволод Иванович, посмотрите. – Майор достал из лежавшей перед ним папки лист бумаги. – Киев ответил. Отпечатки те, что на бокале у Лапотникова на даче нашли, принадлежат Инге Владиславовне Лисицкой, уроженке Львова, в девичестве Вишневецкой. Мать в психиатрической клинике. У девочки в подростковом возрасте тоже был случай, покусала парней, которые ее изнасиловали, да так, что те едва живы остались. Обследовали, признали психически нормальной. Никаких аномалий, во всяком случае, не нашли.

Генерал удивленно поднял брови.

– Чем же это она так прославилась, что ее пальчики в милицейскую картотеку попали? – спросил он.

– Подозревается районной прокуратурой Киева в убийстве трех человек, – ответил Богданов, протягивая документ начальнику, и добавил: – А тех, в свою очередь, подозревали в убийстве ее мужа, Лисицкого Игоря Романовича, но выпустили за недостатком улик. Все трое погибли в один день при весьма загадочных обстоятельствах… Всех их загрызла собака. А Инга эта исчезла.

– Так, так, так…

– Приметы этой самой загадочной Инги довольно сильно совпадают с приметами одной из сотрудниц Олеандрова, которая поступила к нему на работу примерно в то же время, когда из Киева исчезла Инга Лисицкая. Зовут эту девицу Наташа Одинцова, она постоянно меняет машины, одежду и парики… И, что самое интересное, иногда ездит на той самой «ямахе», на которой скрылся прямо из-под носа у милиции Климов.

– А при чем тут парики?

– А вот послушайте, товарищ генерал, – попросил Богданов. – Парики, особенно рыжий, последнее время не носит. Один из автомобилей, которым она опять-таки совсем недавно перестала пользоваться, – вишневые «жигули» девятой модели. А в тот вечер, когда погиб Лапотников…

– Что значит – недавно? – перебил Богданова генерал. – Конкретнее можно?

– Последний раз, приблизительно неделю назад, то есть…

– Приблизительно в тот день, когда убили Лапотникова, – генерал закончил фразу за майора.

– Документы на машину оформлены на одного из членов Русской национальной пар…

– Партии Олеандрова, – произнес генерал уже без вопросительной интонации. – Если она загрызла Лапотникова, то причем тут оборотень? В подобное партнерство я просто поверить не могу. Он профессионал, а она?.. – Генерал замолчал, заметив, что Богданов смотрит на него с плохо скрываемым удивлением.

В майорских глазах просто читался вопрос, который он никак не решался задать своему начальнику: «Что опять за оборотень такой?» Всеволод Иванович уже стал подбирать слова, чтобы как-нибудь покороче ответить Богданову, но тут вдруг ожило переговорное устройство, из которого раздалось:

– Срочное сообщение, товарищ генерал, ответьте по городскому, пожалуйста.

– Перестрелка в штаб-квартире партии господина Олеандрова, – сказал Орехов, положив на рычаг трубку. – Похоже, ты пророк… А я, старый черт, не сообразил, Климов-то твой на Некрасовской нам встречу назначал, оттуда, если я не ошибаюсь, минут десять пешком до гнезда этого деятеля. – Видя, что Богданов напрягся, готовый в любую секунду вскочить со стула и помчаться выяснять природу выстрелов в особняке на Некрасовской улице, генерал махнул рукой: – Иди. Проверь, что там и… установи слежку за квартирой этой Инги-Наташи. В милицию пока не сообщай. Меня держи в курсе. Все.

– Есть, – выкрикнул майор, почти бегом, вылетая из кабинета. – Я уже к ее дому Лазарева и Валишвили отправил.

* * *

– Но я же тебя люблю, – плаксивым тоном произнес Маложатов, вот уже больше двух часов сидевший и истязавший душу Инги своим нытьем. – Я едва не умер, я всю ночь думал, думал, думал… Я не находил себе места. Я писал тебе стихи. Я рвал их и снова писал. Ты разбила мне сердце. Ты прогнала меня ради, ради, ради… – Михаил Андреевич так и не нашел нужного слова. – Я умру, если ты покинешь меня… Я покончу с собой! Наложу на себя руки, повешусь у тебя на люстре. – Тут Маложатов зарыдал, но, утерев слезы, продолжал с каким-то даже наслаждением развивать тему своего самоубийства и, наконец, не выдержал и вскочил-таки на любимого конька, заявив: – Я страдаю, как моя бедная, истерзанная руками инородцев Земля. О Родина моя!..

При других обстоятельствах Инга давно бы уже выгнала надоевшего хуже смерти воздыхателя, сославшись на то, что ей надо идти. Но… что-то случилось с ней, точно какая-то неведомая сила сковала ее волю, заставляя сидеть и молча дожидаться решения своей судьбы.

По сути дела, ничего страшного не произошло… Ну и что, что уже вечер? Саша задерживается, но разговор между ним и Олеандровым мог затянуться надолго: что ни говори, дело серьезное. А если что-нибудь пошло не так? Почему она сидит дома, как покорная курица, как телка какая-то (более всего на свете ненавидела Инга, когда кто-нибудь или она сама себя сравнивала с курицей или с коровой; подобные параллели приводили девушку в состояние бешенства), и ждет, вместо того чтобы самой поехать к шефу и, дождавшись, когда тот освободит Сашу, отвезти его домой.

Нет, что-то случилось, что-то произошло, и не надо уговаривать себя, уверять, что все в порядке. Надо действовать… Это Инга говорила себе уже несколько раз, но почему-то так ничего и не делала, не решалась прервать монотонные причитания Маложатова, и лишь время от времени бросая в ответ «да, да» или «нет, нет», чем только еще больше подбадривала своего неистребимого жениха, пробуждая к жизни все новые и новые словесные потоки.

Может быть, она просто не выдержала бы одна этого ожидания, извелась бы из-за того, что не нашла в себе сил предпринять решительных действий, затравила бы себя за эту беспомощность, которая приводила ее в отчаяние, нет – в бешенство? Как тогда, в далеком отрочестве, когда, теряя силы, отбивалась она от неумелых, но жадных и сильных рук, как тогда, когда после суда, на котором оправдали убийц ее мужа, заперевшись одна, она плакала, кусая губы, сгрызая до крови ногти. Но сейчас ведь ничего не случилось, все в порядке!

«Что-то не так, что-то не так, – пульсировало в мозгу Инги. – Что-то случилось!..» – «Да, да, да! – отвечал кто-то другой голосом матери. – Не будет тебе счастья, волчица. Ты проклята, как и я. И все из-за этой суки, твоей бабки, которой не хватало мужика среди своих. Из-за твоего проклятого Богом отца-дьяволопоклонника. Нашла себе, нашла самца. Предаешься похоти, изводишь честных богобоязненных людей. Будь проклята!» – «Будь ты сама проклята и твой лживый бог, идолище ханжей! Мстительный, злобный человечек, весь смысл учения которого состоит в том, чтобы мешать человеку жить, как он хочет. Будьте вы все прокляты! Мы не станем жить по вашим жалким законам! Мы прорвемся! – мысленно отвечала Инга матери, понимая, что это глупо и бесполезно, даже в мыслях затевать спор с психически больным человеком. – Мы оставим вас с носом!»

– Я умру и заставлю тебя страдать, – продолжал стенать филолог, – и, став самоубийцей, душу свою обреку на вечные страдания. Все равно они не могут сравниться с тем, что выношу я сейчас.

– Хочешь кофе? – спросила Инга, точно во сне. – С печеньицем?

– Как ты можешь говорить о еде? – взвыл Маложатов. – В такой момент? Я уже несколько дней не смыкаю глаз и не принимаю пищи.

– А что же ты делаешь, а? – с ехидцей спросила Инга, заливая две ложки гранулированного кофе холодной водой из чайника. Девушка вдруг почувствовала, что оцепенение отпускает ее, что еще несколько минут и она наконец заставит себя действовать. «Боже, как раздражает этот нытик, если опять спросит, спала ли я с ним, ей-Богу, расскажу ему Сашкин анекдот про монашку». – Так что же ты все это время делал? – спросила озадаченного филолога Инга. – Страдал? Хорошее занятие, правда? И тема благодатная, любимую Родину растерзали инородцы, любимую бабу, как козу на веревочке, увел… ах, жаль, Климов не инородец, то-то бы дело было.

– Климов, – встрепенулся филолог, – Климов, постой, я читал что-то про него… Ну да, его обвиняют во всех этих убийствах. Он зарезал своего отчима из-за денег, он… он… это страшный человек, он может убить и тебя.

– Что ты говоришь, Мишенька, – с отвращением посмотрев на Маложатова и отпив большой глоток холодного не сладкого кофе, улыбнулась Инга. – Убьет? Куда ему до тебя, а ты так точно доведешь меня своим нытьем до могилы или до психушки. Сделай милость, ступай-ка себе домой.

– Как? – воскликнул неугомонный филолог. – Чтобы пришел он и… – В дверь позвонили. – Вот и он, – с нажимом на последнее слово произнес Михаил Андреевич. – Что ж, я готов к встрече с ним!

Последних слов Инга не услышала. Она опрометью кинулась к двери. Пальцы нетерпеливо защелкали замком. Девушка открыла дверь…

* * *

«Да здесь самый настоящий Грозный, – покачал головой Богданов и едва не свалился, поскользнувшись на одной из рассыпанных всюду автоматных и пистолетных гильзах. – Ну и дела…»

Впрочем, сравнение со столицей Чечни уже несколько раз приходило в голову майору с той минуты, когда он увидел дымившиеся возле здания, где помещалась штаб-квартира Русской национальной партии, останки бронированного «мерседеса», всего несколько дней как приобретенного господином Олеандровым. Первый, о ком подумал майор, был Мехметов. Однако…

Предъявив стоявшему у входа в резиденцию Олеандрова вооруженному автоматом милицейскому сержанту удостоверение сотрудника Управления внутренних дел (просто оно оказалось ближе), Богданов вошел в холл, в котором под охраной другого сержанта лежали четверо одетых в «гимназическую» форму олеандровских гвардейцев, уткнувшись лицами в мраморные плиты пола. Рядом – несколько автоматов без рожков и однозарядный «самопальный» гранатомет – «кочерга». Удивило Валентина, однако, не количество оружия, а то, что парни эти располагались как бы валетиком, то есть запястье одного было приковано к щиколотке другого, затем опять запястье и опять щиколотка. Таким образом, тремя парами наручников нападавшие сковали всех четверых. Двое «гимназистов» не подавали признаков жизни, один стонал и еще один пытался что-то сказать сержанту, но тот, взглянув на удостоверение майора, велел парню заткнуться.

– Что здесь произошло? – спросил Богданов одетого в камуфляж милиционера.

– Нападение, товарищ майор, – ответил тот, – мы только подъехали. Капитан Сысоев и остальные члены группы наверху.

Уже поднимаясь вверх по лестнице, Богданов услышал чьи-то срывающиеся на визг вопли:

– Я с тебя погоны сорву, капитан, ты знаешь с кем разговариваешь? Не знаешь? Так узнаешь! Где телефон?! Ах сволочь, он все здесь уничтожил! Мразь!

Богданов вошел в распахнутую настежь дверь кабинета: Анатолий Олеандров топал ногами и орал на невысокого черноволосого капитана, который, повернувшись, уставился на вошедшего и, узнав майора, с удивлением пробормотал:

– Контрразведка? Чем обязаны?

Не успел майор ответить, как хозяин разрушенного кабинета перенес свой гнев на Богданова.

– Какого черта?! Что вам всем тут нужно? Вон отсюда, я вас не вызывал! Это мое внутреннее дело, понятно вам?! Убирайтесь к такой-то матери! Узнаете у меня, я сейчас позвоню генералу! Я с вас всех погоны поснимаю! Я вам глаза на жопу натяну и голыми в Африку пущу! Я! Я! Я!.. – захлебываясь от визга, точно супоросная свинья, вопил Олеандров.

Не обращая внимания на эти истошные крики, Богданов спросил капитана:

– Кто-нибудь из нападавших задержан? Жертвы есть?

– Никто не погиб, – ответил Сысоев майору, радуясь тому, что не должен теперь один сдерживать натиск не в меру разбушевавшегося политика. – Но пострадавшие есть: несколько проломленных черепов, сломанных костей, начальник охраны Терентьев получил три огнестрельных ранения, но состояние его не тяжелое, перевязку ему уже сделали…

– А кто напал – неизвестно?

Сысоев развел руками.

– Невероятно, но говорят, что видели только одного человека, – ответил он, пожимая плечами. Слова эти, предназначавшиеся майору, вызвали новый взрыв гнева у едва отдышавшегося Олеандрова.

– Вон отсюда! – завопил он с новой силой. – Убирайтесь, это мое личное дело!

Богданов отпихнул стоявшего на его пути капитана и, схватив политика за лацканы пиджака, чуть не отрывая Анатолия Эдуардовича от земли, громко, подчеркивая каждое слово, проговорил прямо в лицо подавившегося своими криками Олеандрова:

– Откуда у твоих щенков пушки, а? Откуда гранатомет? Молчишь? И правильно делаешь! Ты мне вякни только, я тебя за торговлю оружием посажу, понял?! Понял, сука?! У меня на тебя два сейфа материалов собрано. Заткнешься и будешь отвечать на вопросы или… Кто напал? Отвечать!

– К-к-кли-мов, – заикаясь, выдавил из себя не ожидавший такой атаки Олеандров, бешено вращая глазами. – Отпусти… те.

– Куда он пошел?! – рявкнул майор, брызгая слюной. – Отвечать!

– Не-е-е з-знаю, – проблеял политик. – Наверное, к сучке своей…

– К Одинцовой?

– Да-а-а.

Майор швырнул Олеандрова в кресло и, коротко взглянув на Сысоева, бросил тому: «Счастливо оставаться», и вышел вон из разнесенных старым армейским приятелем олеандровских апартаментов.

«Да, Санек, похоже, просто озверел, – покачал головой Богданов, прыгая за руль своей "волги" и окидывая взглядом три милицейские и две пожарные машины, сожженный "мерседес" и только что подъехавший к особняку "рафик" "скорой помощи". – Скорее, скорее, скорее».

Вырулив из образовавшегося на дороге затора, майор по рации вызвал отправленных для наблюдения за квартирой Инги Лисицкой сотрудников: Лазарева и Валишвили. Однако ребята не отвечали. Сердце Богданова тревожно забилось.

* * *

– А мы уже заждались тебя, – произнес незнакомец, открывший Климову дверь. – Ну да, ты же дворами пробирался, понятно, понятно… Проходи. С дамой твоей все в порядке, пока в порядке. Не будешь делать глупостей, ни с ней, ни с тобой ничего не случится.

Саша вошел в прихожую и посмотрел, куда указывал ему пистолетом с глушителем старик, совершенно непонятно, каким образом оказавшийся здесь, одетый «а ля сантехник». Инга сидела на стуле в кухне, со скованными за спиной руками. И без того всегда бледное лицо девушки казалось белее мела. Она прикусила губы и виновато посмотрела на Климова своими большими серыми глазами.

– Встань лицом к стене, – скомандовал «сантехник», с лица которого вмиг исчезла улыбка. Климов нехотя повиновался. – Расставь ноги. Так… – Твердые пальцы незнакомца быстрыми профессиональными движениями ощупали Сашу от подмышек до щиколоток. Тщательно проверив, нет ли за поясом у Климова пистолета или ножа, «сантехник» бесстрастным тоном произнес: – Оружия нет, можешь повернуться.

– Что тебе нужно? – нехотя выполнив команду, спросил Саша. Он чувствовал смертельную усталость, даже какую-то опустошенность. Приехав сюда на той самой бежевой «волге», в которой днем увезли его олеандровские ряженые горе-«спецназовцы», Александр ждал чего угодно: устроенной милицией или сотрудниками ФСБ засады, приезда посланной Олеандровым погони (ведь у него, наверное, не одна сотня «гвардейцев»), даже нападения Мехмета (а почему бы нет? как говорится, до кучи), или того, что Инги просто не окажется дома. Одного только никак не предполагал загнанный, точно зверь, Климов: того, что дверь ему откроет вот этот самый ханыжного вида незнакомец. Впрочем, почему же незнакомец? Нет, где-то он, Саша, видел этого старика. Хотя нет, таких вот старичков, роющихся в помойках, собирающих бутылки… Бутылки? Стоп, стоп, стоп. – Чего тебе надо? – хмуро уставившись на «сантехника», повторил свой вопрос Саша. – Отпусти ее, она ни в чем не виновата. Говори со мной. Мои дела – это мои дела, она здесь ни при чем.

– Ни при чем? – переспросил старик, и бесстрастность его тона нарушили не то веселые, не то даже торжествующие нотки. – Здесь ты ошибаешься. Поясню чуть позже, а сейчас я бы хотел показать тебе кое-что, пойдем. – «Сантехник» указал пистолетом на дверь в комнату. – Только осторожнее, не испачкайся.

Предупреждение прозвучало как нельзя более своевременно. Саша едва успел остановиться. В двух-трех шагах от двери, на полу, утопая в луже собственной крови, лежал Михаил Андреевич Маложатов. Живот несчастного Ингиного жениха был вспорот, и кишки вывалились наружу. Почувствовав дурноту, Климов отвернулся.

– Он оказался не в то время и не в том месте, – равнодушно бросил «сантехник». – Пришлось вскрыть его сущность. Кстати, я оказал тебе услугу, устранил конкурента. Думаю, что и ты мог бы быть мне полезен. Пойдем, хватит любоваться.

– Если ты отпустишь ее, – проговорил Климов, когда он, сопровождаемый сзади страшным Ингиным визитером, шел на кухню, – я все сделаю. Если нет…

– Поверь мне, Саша, – произнес «сантехник», когда они уже вернулись на кухню, совершенно спокойным и уверенным тоном, впервые называя Климова по имени. – Ты, кстати, можешь называть меня Иваном Ивановичем… Так вот, поверь, у меня есть средства заставить тебя или кого бы то ни было другого делать все, что мне нужно, без всяких условий, но… Скажем так, я хочу получить то, что мне надо… м-мм… малой кровью… Не перебивай, – остановил он Сашу, увидев, что тот хочет что-то сказать. – Подожди. Если ты сделаешь все, что я от тебя потребую, и станешь при этом вести себя хорошо, вы оба, – Иван Иванович указал дулом пистолета сначала на Климова, а потом на Ингу, – повторяю, оба останетесь целыми и невредимыми. Нужно же мне немногое – деньги, полмиллиона долларов, которые…

– Ты убил Лешку? – в лоб спросил Климов.

– И его, и многих других, – спокойно ответил «сантехник». – Но я просил не перебивать.

Однако Климов не послушался.

– Зачем ты убил его? – спросил он.

– Контракт, – просто пояснил Иван Иванович. – Это моя работа, я ее сделал.

– Кто?

– Ты, наверное, имеешь в виду заказчика? Это был Носков.

– Но он погиб раньше, зачем же было убивать Лешку? – с вызовом спросил Климов. – Зачем?

– Работа, – вновь повторил «сантехник» таким тоном, точно речь и вправду шла о том, чтобы починить кому-то кран. – А я всегда доделываю свою работу. Если бы я знал, что вы так дружны… Можешь считать, что я принес тебе свои извинения, а я никогда этого не делаю, как никогда не делаю ничего, о чем бы мне приходилось после жалеть… Теперь о деле, я жду ответа.

– А у меня есть выбор?

– Выбор? Конечно, есть – умереть или жить.

– Умереть быстро или умереть медленно, – усмехнулся Климов. – Неужели ты думаешь, что я поверю, будто ты отпустишь нас, если я помогу тебе получить эти деньги…

– Отпущу, Саша, – уверенно пообещал Иван Иванович. – Мне уже нет смысла устранять тебя и ее, как свидетелей. Конечно, вы видели мое лицо… Хм, его видели очень многие, но никому, я уверен, и в голову не пришло упомянуть меня в своих свидетельских показаниях. Ты вот тоже встречал меня, даже, парень ты добрый, отдал мне пустую бутылочку… помнишь, возле дачи, где убили твоего отчима?

Ну конечно! Черт побери, ну конечно! Теперь все понятно!

– Убили? – переспросил Климов. – Разве это сделал не ты?

Иван Иванович отрицательно покачал головой и, как показалось Саше, ухмыльнулся.

– Ты даже не можешь себе представить, – произнес «сантехник», – как долго я ломал голову над тем, кто это сделал. Точнее, искал его. И только, увидев, как вы рассекаете на этом «опеле», окончательно понял, кому я обязан тем, что до сих пор ищу это деньги.

– Что? – протянул Саша и, вытаращив глаза, уставился на старика, а затем медленно перевел взгляд на молча сидевшую все это время на стуле Ингу. – Что?

– Я и сам бы не поверил, – искренним тоном заверил Климова собеседник. – Разве такое может в голову прийти, а? Ангелочек, да и только. Изувечить до смерти здорового мужика и преспокойненько удалиться, минуя профессиональную охрану… Это внушает уважение. Я готовился к этой операции, но… появилась она и спутала все карты…

Климов уже не слушал того, что говорил ему старик, и тот замолчал. Саша во все глаза уставился на повернувшую к нему свое бледное личико Ингу. Она, не отводя глаз, смотрела на Сашу.

Что-то было во всем этом. В красивых глазах девушки не чувствовалось ни испуга, ни сожаления, лишь какая-то глубокая, будоражащая душу тоска. Инга словно хотела сказать: «Извини, что все вышло так, по-дурацки. Разве я знала тогда, что?.. Я вовсе не собиралась его убивать, но мне пришлось это сделать. Это та самая ярость, неудержимая вспышка бешенства загнанного охотниками зверя, которое так знакомо тебе, Эйрику, Анслену, Габриэлю… Я ничего не могла с собой поделать. Бесчестие для меня, как и для тебя, хуже смерти. Теперь мы вместе смотрим в глаза смерти. Решай». Климов отвел глаза.

– У нас мало времени, – услышал Саша голос Ивана Ивановича. – Они уже идут по следу.

Эти слова вывели Александра из оцепенения. Они уже идут по следу. Что ж, старику можно верить хотя бы в этом.

– Но где у меня гарантии, что ты не убьешь нас, когда получишь то, что хочешь? – твердо спросил Саша и подумал: «Если бы еще знать, где это находится. На даче, конечно, больше негде, но где именно? Вот вопрос!»

– Гарантий у тебя нет, – спокойно сообщил Саше старик. – У тебя их не было с того самого момента, когда я нашел своего клиента мертвым. Поверь, я давным-давно мог прикончить тебя или захватить, но не сделал этого.

– Но ты же прикончил всех остальных, – произнес Александр, понимая, что Иван Иванович говорит правду, но не понимая, почему в таком случае он, Климов, до сих пор жив. – Зачем ты убивал всех остальных? Зачем?