Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

– Иными словами, вы, Анатолий Эдуардович, полагаете, что…

– Я ничего не полагаю, Машенька, – перебил ведущую Олеандров. – Я уверен, что нежелание помогать собственному производителю есть не глупость и не, уж вы меня простите, узколобие нынешних руководителей как в центре, так и на местах. А результат продуманного, не ими, разумеется, плана, если так можно выразиться, по унификации нашего народа, стирания его национальных черт и даже, если хотите, уничтожения его национальной культуры.

Климов даже икнул от неожиданности и открыл рот.

– Ни себе фига! – воскликнул Саша, подпрыгивая на диване. Рука его сама собой потянулась к стоявшему на столике фужеру с сухим вином «Монастырская изба», которое, по словам несчастной Гали Фокеевой, так любил «бедненький» Юрий Николаевич. От крепких напитков за обедом, как ни настаивала Нина, Климов отказался, тогда она достала из холодильника початую бутылку вина и, наполнив фужер, поставила на столик на случай, если гостю взгрустнется.

Маша Оленина, ведущая передачи местного телевидения, такого комфорта по понятным причинам была лишена, но и она, как показалось Саше, не отказалась бы сейчас от глоточка-другого чего-нибудь покрепче нагревшейся в лучах софитов минералки, стоявшей на столике между ней и собеседником. Но «сюжетный» поворот, предложенный Олеандровым, не оставил бедняжке времени даже на то, чтобы выпить стакан воды. При чем здесь, черт возьми, жратва и национальные традиции? Или датской колбасой громче чавкается?

Примерно это же захотелось выяснить и ведущей. Вопрос ее, однако, нимало не смутил политика. Не прошло и нескольких минут, как Маша, Климов, работники телестудии и все, кого глубокомысленный Олеандров застал у экрана, узнали, откуда, как говорится, растут ноги.

– Вы спрашивали меня, Машенька, – с улыбкой Джоконды, обратился к собеседнице Анатолий Эдуардович, – выступаю ли я за повышение таможенных пошлин на ввозимое продовольствие, и я ответил вам, что нет. Это верно, я не за повышение и не за снижение этих пошлин, я вообще против ввоза в нашу страну продовольствия. И не только потому, что огромные средства, благодаря существующей политике нашего правительства, оседают в зарубежных банках как прямо, так и косвенно: в виде взяток, получаемых некоторыми из чиновников правительственного аппарата, в виде капиталов, аккумулируемых в руках воротил преступной среды, наживающейся на горе трудового люда… – Пожалев этот самый «трудовой люд», не пособолезновать которому не может ну просто ни один политик, Анатолий Эдуардович, выпил стакан воды. Решив воспользоваться паузой, Маша напомнила зрителям, какую передачу они смотрят и кого имеют удовольствие лицезреть. Климов за это время успел выпить вина, а Олеандров, промочив свой велеречивый рот минеральной водой, продолжал: – Это, конечно, отвратительно, но главное здесь в другом. Главное то, что в погоне за прибылями наши нечистоплотные бизнесмены и политики играют на руку международному заговору против нашего народа, цель которого состоит в том, чтобы лишить наш народ присущих ему национальных особенностей, его культуры, его традиций, сделать из него то, что не удалось во время Второй Мировой войны фашистам, – зомби, и для этого используются все удобные средства…

– Простите, простите, – запротестовала ведущая, – какая связь между импортом продовольствия и культурой?

– Прямая, – не допускающим возражений тоном отрезал Анатолий Эдуардович. – Известно ли вам, что употребление молочно-кислых продуктов, которые так нравятся нам с вами, вредны представителям народов Крайнего Севера? Известно. Прекрасно, значит, вы знаете и то, что у ненцев, эвенков и чукчей отсутствует, так сказать, рвотный рефлекс? Чтобы споить эвенка, надо гораздо меньше времени, чтобы проделать то же самое с русским. Научно доказан уже вред консервантов, используемых при приготовлении целого ряда импортных продуктов, которыми завалены наши прилавки, не говоря уже о том, что среди них очень много просроченных консервов и непроверенных лекарств. Подчас приходится слышать, что какой-то товар стоит в нашей стране дешевле, чем на Западе. Происходит это оттого, что существуют организации, намеренно занижающие для наших посредников цены на некоторые продукты и лекарства, вредные для употребления представителям славянских народов.

– Вы произнесли «научно доказан», – сказала Маша. – Означает ли это, что вы можете привести какие-то документы, подтверждающие ваше заявление?

– Иными словами, вы желаете знать, не болтун ли я? – с торжествующим видом отпарировал Олеандров. – Извольте. Мое заявление не беспочвенно. – С этими словами Анатолий Эдуардович достал из лежавшей на краю стола папки какой-то листок и протянул его ведущей. – Вот результат экспертизы, проведенной ВНИИ МВД, в этом документе идет речь о новом напитке «Экстизи». Обычный тонизирующий напиток, как кажется на первый взгляд… – Последовала пауза, во время которой, по просьбе ведущей, камера показала листок с фирменной «шапкой» и с подписью какого-то начальника. – Так вот, это, повторяю, только на первый взгляд. В качестве тонизатора в экстракте этого напитка используется вещество, приготовленное из ядовитого растения. Для тех народов, где это растение произрастает, например живущих в Южной Америке, такой напиток не опасен, а для нас, северян, совсем другое дело. Для нас он опасен больше, чем для эвенка – спирт. Фактически, это наркотик…

– Но водка опасна не только для эвенков и других народов Крайнего Севера, – возразила Оленина. – Сколько горя она принесла в русские семьи, да и не только в русские?

– Водка – отдельный разговор, и мы еще коснемся этой темы, – сурово отозвался политик.

– К сожалению, у нас не так много времени, – как показалось Климову, не без яда в голосе напомнила ведущая Олеандрову. – Но я бы хотела, чтобы вы закончили свою мысль относительно импортного продовольствия.

– Вредные вещества, накапливающиеся в наших организмах, кажутся безобидными лишь до поры, до того момента, который неизбежно наступит. Достаточно будет лишь толчка, чтобы «взрывчатка» сдетонировала, началась необратимая цепная реакция, которая может оказаться не менее ужасной, чем ядерная, потому что результатом ее может стать генная мутация, деструкция органов, обскуризация сознания… Как вы заметили, время, отведенное мне телевидением для выступления, до обидного незначительно, а так как есть еще волнующие народ темы, которых я хотел бы сегодня коснуться, думаю, лучше нам сейчас закрыть тему продовольствия и моего отношения к вопросу о таможенных пошлинах на него.

Как я уже сказал, повышения их с первого июля не произойдет по указанным мною выше причинам. В данном случае это благо. Так как большинству людей в противном случае придется питаться одним хлебом, что уже и делает сейчас значительная часть населения. В этом и состоит причина того, что я, как вы изволили выразиться, назвал перспективу принятия подобных мер «грабежом народа». Я стою за скорейшее развитие собственной пищевой промышленности; и многое из того, что требуется сделать для воплощения в жизнь этой программы, можно предпринять уже сейчас. И пострадают здесь только мафиози, а простой народ, наоборот, выиграет. Но беда в том, что реальных действий, кроме запретов и постановлений, наше правительство не предпринимает.

– Благодарю вас, Анатолий Эдуардович, – сказала Маша, и Климов подумал уже, что на этом беседа закончится, но не тут-то было. Ведущая, обращаясь к объективу телекамеры, продолжала: – Наверное, со многими из ваших высказываний зрители согласятся, но лично мне ваше утверждение насчет, как бы это выразиться, пищевого, что ли, заговора, кажется несколько… м-мм… фантастическим, хотя вы и представили документ, до некоторой степени подтверждающий ваши слова…

– Пищевой, Машенька? – перебил ведущую Олеандров и, нервно хохотнув, добавил: – И не только это! Если вам не достаточно отчета научно-исследовательского института столь уважаемого ведомства, как Министерство внутренних дел, то извольте, я готов привести еще более авторитетные свидетельства, – он тараторил, просто захлебываясь. – Правда на сей раз это коснется иного направления действия тех, кто, как нынче модно стало выражаться, пытается завлечь всех нас в единую мировую семью народов, где всем распоряжаться и заправлять станут американцы, которые и так уже подмяли под себя национальные культуры западных, да и не только западных стран, диктуя их народам свой взгляд на вещи, заставляя иные, отличные от них этносы смотреть на мир их глазами. И проще всего сделать это через сферу развлечений…

– Простите, – вклинилась в бурный словесный поток Олеандрова ведущая. – Что вы имели в виду, говоря о более авторитетном свидетельстве?

– Я имел в виду теорию величайшего русского ученого Льва Гумилева, надеюсь, что большинству наших зрителей знакомо это имя, однако для тех, кто забыл, о чем идет речь, я готов напомнить. Теория эта определяет энергетическую концепцию этноса как поля особых биофизических колебаний. Я не буду распространяться, скажу только, что взаимная антипатия и приязнь, возникающая между народами, основаны на диссонансе или резонансе между этими колебаниями.

– Куда это ты клонишь? – спросил Саша у изображения на экране. – Ой, я боюсь, мне может не понравиться, что ты скажешь дальше.

Ведущая, видимо тоже опасавшаяся, что дальнейшие экстравагантные заявления господина Олеандрова могут травмировать слабонервных телезрителей, в весьма изящных выражениях поинтересовалась, что же он собирается сообщить. Он, снисходительно взглянув на девушку, достал из той же самой папки несколько листков, скрепленных пластмассовой, заграничного производства скрепкой, и сказал:

– Недавно я получил от моего московского товарища любопытный материал, автор его Юрий Воробьевский. Некоторые факты и умозаключения, приведенные здесь, как нельзя лучше отвечают моим собственным мыслям и убеждениям касательно затронутых в нашей передаче вопросов, поэтому рискну процитировать два небольших абзаца:

«Всякая мода – дело рукотворное. Мода на товар – покушение на кошелек. Мода на мелодию и ритм – покушение на психофизиологические основы жизни этноса. Диссонанс его звучания и модной музыки, возможно, нарушает национальные стереотипы поведения. Так происходит унификация этнических характеристик.

Лишенный национальных корней, самоидентификации, народ уподобляется бессмысленному манкурту, описанному в известном романе Чингиза Айтматова. Существо, забывшее, кто оно такое и кто его предки, – идеальный объект для управления».

Олеандров протянул ведущей стопку листов.

– Ты это, гад, на кого тянешь?! – воскликнул Климов. – Предки! Я те покажу предков! Я двадцать лет слушаю «чуждую нашему народу рок музыку», придуманную неграми, но сам негром, как видишь, не стал. Наоборот, как был так и остался русским, несмотря на нормандских баронов просто кишмя кишевших среди моих предков. – Тут в голову Саше пришла мысль не раз уже возникавшая: «Когда это я из де Шатуана превратился в Климова? Впрочем, дед мой мог вполне скрыть свое происхождение, времена-то были ой-ой-ой. Как только это французы моего папашу отыскали? – Тут другая, далеко не такая забавная мысль посетила Александра. – Неужели Паук не врал, и батька мой, как тогда говорили, был расхитителем социалистической собственности? Ну и был, а мне какая разница? Наплевать?»

Саша не стал досматривать разыгравшуюся на экране схватку между продолжавшим, с настойчивостью танка, излагать в телекамеру перлы своей мудрости Олеандровым и изо всех сил старавшейся заткнуть его ведущей. Нажав на кнопку, Саша покончил с маразмом.

Ох, если бы всегда в жизни можно было прекратить неприятности простым нажатием кнопки. На какую клавишу, на каком пульте надавить ему, Климову, чтобы выбраться из переделки, в которую он угодил по какой-то нелепой случайности? Дернул же черт приехать на дачу к Лаптю в тот вечер, когда того пришили? А все этот ларец… Куда же Паук заныкал бабки? О черт, не думать, не думать, не думать!

Лучше вспомнить о другом. Что будет, если менты запомнили номер Нинкиной тачки? Посмотрев на опустевший стакан, Саша направился в кухню и, вернувшись обратно в комнату с бутылкой, налил себе еще вина.

В голове у Климова зрел план трусливого бегства. Надо позвонить Алику Манишкину и загнать ему «шестерку». Интересно, сколько он даст за нее? Или просто занять под залог? Махнуть на месячишко к друзьям в Москву или в Питер? Потом все уляжется, не век же «мусора» пост у его квартиры держать будут? А может, просто у страха глаза велики? Может, и нет никакого поста? Ага! Как же!

Лишиться машины? А лишиться башки? Кто убил Лешку? То-то. Не по его ли, Климова, душу приходил неведомый и страшный человек? Размышляя обо всем этом, Саша набрал домашний номер «богатенького Буратины» Манишкина. Старческий голос, принадлежавший лицу неопределенного пола, ответил, что Алика нет дома. Климов позвонил в офис, где, к своему удивлению, Манишкина застал. На Сашино предложение он откликнулся без энтузиазма, стал вяло торговаться, наконец сошлись на том, что Климов пригоняет машину, получает полторы тысячи грина и через месяц отдает на десять процентов больше. В случае просрочки имущество, то есть автомобиль, становится собственностью Манишкина. Честная сделка. Если учесть, что машине цена не меньше двух с половиной тысяч долларов…

«Ничего, – успокоил себя Саша. – Выкручусь и верну этому траглодиту его зеленые. Перезайму где-нибудь. Украду… Просто сейчас Алик – самый реальный вариант. Никто таких денег без залога не даст, а машину продавать с документами надо, а где они? Вот то-то и оно… При мне – живом – это залог, а пришибут меня? Впрочем, этот тип всегда выход найдет».

И тут нечто, будто прятавшееся в Сашиной черепной коробке зашептало: «Найди лапотниковские зеленые, парень, они скорее всего на даче, тут прятать негде, не в банк же он их отнес? Нет. Ну вот, видишь? В старом, еще отцовом сейфе, их, если верить ментам, не оказалось… Может, в саду закопал? Тоже не годится, значит, остается только «фазенда». Но ведь и менты, и богдановские архаровцы, поди, все там перерыли и не нашли. Они не нашли, а ты найди. Подумай, если папаша твой, будем вещи своими именами называть, воровал, то куда ценности прятал? Куда подевались материны драгоценности? А ведь были побрякушки. И опять же, ордена дедовы где? Это ведь все твое, Александр Сергеевич, даже дача твоя по праву… Интересно, почему Нинка об этом не говорит, а? Ведь не от нежной любви за мужика на тридцатник ее старше выскочила? А красивая баба… И куда это ее черт понес, уже ведь часа два где-то шляется. К подруге пошла? Запланированная встреча? Отменить нельзя?»

В углу комнаты стоял аудиоцентр, изготовленный той же фирмой, что и телевизор. Саша, конечно же, сразу как вошел, обратил внимание на большое количество компакт-дисков и кассет. Это была комната Нины. Муж, как она объяснила Саше, когда бывал дома, спал в кабинете, а она обитала здесь, в самой маленькой, но, несомненно, самой уютной комнате. Значит, и центр с компактами и кассетами тоже принадлежал ей. Что может слушать woman of her kind?[19]19
  Здесь: женщина ее типа или ее профессии.


[Закрыть] Строчка из рок-оперы «Jesus Christ Superstar». В лучшем случае «Vaya Con Dios», в худшем – Филиппа Киркорова. Саша, осушив бокал и поставив его на столик, направился к раскинувшимся длинной шеренгой компактам. Ни себе фига! Уткнувшись в первый попавшийся диск, Саша, что называется, попал пальцем в небо.

– «Rick Wakeman. Softsword», или «King John & The Magna Charter», – прочитал Климов на обложке, на которой был изображен король Иоанн Безземельный с каким-то свитком в руках. (Это, как следовало предположить, была «Великая Хартия».) Рядом с первым, на котором стояла дата выпуска – 1994 год, Саша обнаружил еще три более или менее «свежих» диска. – Черт возьми, а я и не знал, что старина Рик все это написал. – Вслух удивился Александр, для которого Рик Вэйкман как композитор кончился еще в семьдесят шестом году.

Саша хотел уже поставить этот компакт, но решил посмотреть, что еще слушает Нина. Филиппа Киркорова он не обнаружил, зато нашел два компакта, по чьему-то меткому определению, «сиротки на эстраде» Тани Булановой. Повстречавшийся тут «Queen» и несколько сольников Мэркьюри уже нисколько не удивили Климова, но вот чего не ожидал встретить он в этой довольно разношерстной коллекции, так это «The Doors». Да еще какой – концертный двойник, который сам Саша тщетно пытался заполучить уже два года! «In Concert» – такое название носила стосорокаминутная подборка лучших концертных выступлений этой и по сегодняшний день популярной рок-группы. Альбом будто намеренно «прятался» от Климова, которому не удавалось купить его ни в Москве, ни даже за границей. Самой вожделенной композицией была заключительная, носившая название «The End». Здесь она продолжалась не одиннадцать минут, как на студийной записи шестьдесят седьмого года, а целых пятнадцать. Трудно было даже представить, что у такой дамочки, как Нина, может оказаться подобная вещь. При других обстоятельствах Саша, наверное, не выдержал бы и, дождавшись хозяйку, принялся бы выклянчивать у нее бесценную игрушку, но сейчас… Нет, все-таки он не смог удержаться, надо было хотя бы послушать!

Саша включил агрегат на половину мощности.

«У меня козел-сосед при такой громкости уже в ментовку звонит, – подумал Климов, вытягиваясь на диване с бокалом в руке. – Хорошее вино, кайф приятный, хоть и выпил-то всего ничего».

Мягкий гитарный перебор и вкрадчивый шелест органа как нельзя лучше отвечали состоянию погружавшегося в транс человека. Гитара. Орган. Перкуссия. Голос. Голос. Когда певец дошел до строк «desperately in need of some stranger’s hand in a desperate land» (нуждаясь в том, чтобы чья-нибудь дружеская рука была мне протянута в этой стране отчаяния), ему захотелось похулиганить, и он запел, надо думать прямо на концерте придуманные им слова:

 
Have you seen the accedent outside?
Seven people took a ride.
Six bachelors & their bride,
Seven people took a ride.
Don’t let me die in an automobile,
I wanna lie in an open field.
Want the snakes to suck my skin,
Want the worms to be my friends.
Want the birds to eat my eyes.
Here I lie…[20]20
  Вы видели, что произошло там, на улице? Какой несчастный случай! / Семеро поехали прокатиться – / Шестеро холостяков и их невеста, / Семеро поехали прокатиться. / Не хочу умирать в машине, / Хочу лежать в поле, / Чтобы змеи вгрызались мне в кожу, / Чтобы червячки стали мне, как братья, / Чтобы птицы выклевали мне глаза. / Я лежу и жду…


[Закрыть]
 

Климову казалось, что он плывет по какой-то реке на каноэ. Вокруг извивались неизвестные растения. Затем он оказался в галерее из желтоватого камня и видел почему-то только свои собственные ноги, обутые в сапоги с золотыми шпорами.

 
The killer awoke before dawn,
He put his boots on.
He took a face from the ancient gallery,
And he walked on down the hall.
And he came to a door,
And he looked inside,
‘Father?’
‘Yes, son?’
‘I want to kill you’.
Mother, I want to…[21]21
  Убийца проснулся до рассвета, / Он надел сапоги и античную маску, / Которую взял в галерее и… / Пошел по коридору. / Он дошел до двери и заглянул внутрь комнаты. / – Отец? / – Да, сын? / – Я хочу убить тебя. / Мама, я хочу…


[Закрыть]
 

* * *

Пол и стены гостиной в квартире, куда провел Нину смуглолицый черноволосый охранник, покрывали разноцветные ковры. Окна, несмотря на жару, были плотно закрыты и занавешены толстыми шторами. Откуда-то, наверное из кухни, в помещение проникали непривычные запахи, из-за которых спертый, застоявшийся воздух приобретал кисловато-сладковатый тошнотворный привкус. В комнате находились несколько человек, все, как принято выражаться, представители восточных национальностей. При появлении высокой стройной брюнетки они прервали неторопливый, вполголоса, разговор и, как по команде, уставились на вошедшую, первым порывом которой было бежать отсюда без оглядки куда подальше. Она замедлила шаг, но расположившийся в глубине комнаты на широком угловом диване толстый человек лет пятидесяти – пятидесяти пяти с наголо обритой и покрытой точно каким-то налетом плотной черной щетины головой, поманил Нину к себе и, указывая на цветастую обивку дивана, произнес:

– Садысь, Нына.

Женщина, внутренне сжавшись, точно птичка, вынужденная находиться рядом с матерым котом, присела на краешек мягкой диванной подушки. Толстяк, уставившись на Нину своими раскосыми, казалось, немигающими глазами, минут пять или десять, безмолвно разглядывал женщину, точно хотел запомнить лучше, чтобы потом, если понадобится, иметь возможность описать ее внешность. Или опознать труп? Нина чувствовала себя очень неуютно, но несмотря на это, все же заметила, что все присутствовавшие – кроме нее и хозяина, она насчитала шесть человек – умолкли, как только он предложил ей присесть. Женщина сидела, опустив глаза, но все же боковым зрением видела, как расположившийся дальше всех от нее у двери парень лет двадцати пяти, бросает на нее короткие, но пронзительные взгляды. Что-то особенное было в его глазах, отчего Нине становилось не по себе.

– Мы с твой муж, Нына, – медленно, точно не желая расставаться со словами, произнес толстяк. – Друзья бил. Он мнэ, как брат бил. – Мехметов приложил руку к сердцу, точно жестом этим желал подтвердить свою пламенную любовь к усопшему господину Лапотникову. Затем, коснувшись рукой только начавших отрастать волос, добавил: – Я атэц харанил. Приэхал, а мне гаварат – Юрый Николаивич умэр. Горэ. – Он сделал паузу, которая продолжалась минуту или две, но сжавшейся в комок Нине она показалась вечностью. – Цвэты насыл на магыла. Плакал… Я всо знаю, Нына. Замэстытел его убил, чэлавэк послал. Страшный чэлавэк. Он многих убывал, рука нэ дрогнул. Кто такой? – Толстяк развел руками. – Ныкто нэ знает. Милиция нэ знает. Но ты нэ бойся, Нына, это семья мой. – Мехметов сделал ленивый жест на рассевшихся по комнате молодых людей. – Мой атэц дэвяносто восэм лэт жил. Цар помнил, Лэнин помнил. Две жены хараныл, восемнадцать дэтэй имэл, пятьдесят внук, сто двадцать правнук. Вот аны. Здэсь.

Нина покивала головой, желая показать, как уважительно относится она и к покойному отцу Мехметова, и к его семье. Больше всего ей хотелось уйти отсюда, но она понимала, что сделать это может только с разрешения хозяина. А он, как видно, не торопился отпускать ее. Мехметов, точно угадывая мысли Нины, покивал головой и продолжал.

– Нэ слэши, – проговорил он все так же медленно и опять надолго замолчал. От духоты и непривычных запахов у Нины перехватило горло, она облизала и нервно прикусила нижнюю губу, а толстяк продолжал: – Мертвый ест мертвый, с него спрос нэт. С живой ест. А живой один ты остался и этот еще сынок его, Клымов. Я нэ хочу, чтобы и вы умэр. Я хочу, чтобы вы думал, гдэ дэнгы.

Мехметов замолчал, и Нина решила, что может теперь вставить слово.

– Я везде искала, Адыл Садыкович, – сказала она со всей искренностью, на которую только была способна. – Нигде нет ничего. В сейфе пусто. У Юры тайник мог быть где-то, но где, я не знаю, он в такие дела меня не посвящал.

– Правилно дэлал. Толко как зам его узнал про дэнгы, нэ пойму я?..

– Но… – Нина, еще больше сжавшись внутренне, внешне не выдала своего страха и с некоторым недоумением проговорила: – Но Влад… Владлен Валентинович был посвящен во многие вопросы, тем более что в отсутствие Юры ему приходилось заниматься всеми делами фирмы.

Толстяк покивал головой.

– Ладно, – произнес он после паузы. – Так он спыт, гавариш?

– Должен, – с уверенностью сказала Нина. – Я насыпала ему снотворного в вино.

Мехметов открыл было рот, чтобы задать Нине следующий вопрос, но в это время в гостиную вошел мужчина, такой же смуглолицый и черноволосый, как и все прочие сидевшие в комнате. Он почтительно поклонился хозяину и что-то сказал ему на непонятном Нине языке. Получив ответ, мужчина удалился, и хозяин вновь обратился к женщине.

– Харашо, поезжай дамой и дэлай всо, чтоби узнать, гдэ дэнгы, – сказал он и, заметив, как Нина шевельнулась, чтобы подняться, добавил: – Гасан с табой пайдот, в квартирэ будэт. Ахрана тэбэ нужен. С ным нычего нэ бойса, Нына. И помны, найдошь дэнгы – харашо будэт. Нэ найдошь… – Толстяк махнул рукой: – Иды.

Нина встала, чувствуя, что ноги ее стали ватными. Кошмар не кончился, Гасаном оказался тот парень, который бросал на нее столь откровенно жадные взгляды. Надо было что-то сказать Мехметову, но что? Она замялась, упуская нужный момент.

Толстяк еще раз махнул рукой, что означало – «аудиенция окончена». Нина, не понимая, куда идет, сделала несколько неверных шагов по мягкому пушистому ковру. И наконец, она сумела взять себя себя в руки. В конце концов, у нее в квартире еще и Климов, который, надо думать, со скуки выпьет всю бутылку вина и уснет крепким сном. Нет, никуда он не уйдет – некуда! Хотя того, кто убил мужа и его охрану, вряд ли остановят даже двое крепких мужиков. Здорово же она влипла. Видно, судьба такая – влипать во все на свете. Эх, уж чему быть, того не миновать. Отдавая себя в руки провидения, Нина вслед за своим кривившим рот в похотливой улыбочке провожатым покорно спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Не успела «восьмерка» Нины Саранцевой отъехать от резиденции Адыла Мехметова, как место ее у обочины заняла черная «волга» с государственными номерами. Вышедший из машины человек быстрой и деловитой походкой направился ко входу, где его встретил один из помощников хозяина и проводил в гостиную, только что оставленную Ниной.

* * *

Нестерпимо яркий свет заливал комнату через квадратное окно. Климов не знал, не помнил, как давно и зачем пришел сюда. Он прикрыл глаза рукой, чтобы уберечь их от нестерпимого сияния, которое тут же стало слабеть, и когда Саша в очередной раз посмотрел в окно, то с изумлением отметил, что оно превратилось в экран телевизора, на котором вновь появились ведущая – Маша Оленина и ее собеседник – Анатолий Олеандров, которого она почему-то представила, как мага, чародея и белого колдуна Альфреда Мракобесова.

– Стойте, стойте, я же вас выключил, – запротестовал Климов, – Я на кнопку нажал…

– Хм, – покачал головой Олеандров – Мракобесов, обращаясь не к Саше, а к ведущей, – вот типичный случай, люди полагают, что происходящее не с ними, их вовсе не касается. Они ошибаются. Ошибаетесь! – Радостно завопил Мракобесов и безумными глазами уставился в телекамеру. – Все ошибаются, кроме меня!

– Извините, Альфред Пафнутьевич… – попыталась вставить слово ведущая, но «маг» перебил ее.

– Альберт Парфенович, – гордо произнес он и, не обращая внимания на протесты Олениной, продолжал: – Многих это ставит в тупик. Я имею в виду не только мои имя и отчество, но и фамилию, на обсуждении которой, я полагаю, следует задержаться, чтобы внести некоторую ясность. Прежде всего, столь необычная и для многих кажущаяся неблагозвучной фамилия моя образовалась тогда, когда мой дальний предок приехал на Русь из Флоренции, то есть еще в конце пятнадцатого века, и стал верою и правдою служить великому князю Ивану Васильевичу.

Звали моего пращура – Марко Бессо, и имя и фамилия его, слившись в прозвище, более привычное русскому слуху, стали символом достойного служения его новому народу.

– Извините, Альф… Альберт Паф… Пафрё… нович, – пролепетала ведущая, краснея, – хотела бы напомнить, что темой нашей беседы является…

Не слушая лепета журналистки, Мракобесов продолжал:

– Среди моих предков были и русские, и украинцы, и татары, и, если хотите, даже евреи. Да, я не боюсь обвинений в участии в сионистском заговоре. Ни один народ не может долго существовать, так сказать, внутри самого себя, без прилива новой крови. Посудите сами, живя и размножаясь в ареале расселения одного только народа, люди рано или поздно приходят к генетической неполноценности, женясь и беря в мужья своих, пусть и дальних, но все же родственников. Пусть в шестнадцатом, пусть в тридцать втором, в двести пятьдесят шестом колене… Разница не велика. Загадки, которые готовит нам генетика, неисчерпаемы. Только люди, несущие в себе всю мудрость мира, способны впитать идеи, недоступные отдельно русским, отдельно немцам, отдельно… неграм. Я уже вижу, как на месте старого, обессилевшего, умирающего этноса, нарождается новый суперэтнос, могучий народ, состоящий из сверхлюдей. Господа, граждане, товарищи, если вам дорога судьба ваших детей и внуков, не позволяйте им жениться на девушках из соседнего двора, пусть отправляются в дальние странствия. Пусть русский возьмет в жены испанку, шведку или негритянку. Мы будем проводить отбор, создавать нового человека. Сверхчеловека, который, который…

Климов в ужасе потянулся рукой к пульту дистанционного управления, чтобы выключить гигантский неумолкающий телевизор, прекратить поток жуткого бреда, но пульта нигде не было. Голос не умолкал, а, наоборот, становился все громче и громче. Обладатель его призывал, требовал, чтобы все те, кому дороги судьбы свои собственные, а также будущее детей, как один проголосовали на выборах за кандидата в президенты Африкана Персифалевича Мракобесова, достойного потомка флорентийца Марко Бессо.

Климов в отчаянии метался по комнате, ища контроллер, которого нигде не находил. Сашины глаза, казалось, ослепли, потонув в ярком сиянии источаемого экраном излучения, оставалась одна лишь надежда, на пальцы, не утратившие еще чувствительности. И – о чудо! – Александр нащупал на диване какой-то предмет, показавшийся ему знакомым. Его Саша не держал в руках уже очень давно, но, ощутив разгоряченной кожей успокаивающий холод металла, понял, что надо делать. Он щелкнул затвором, вскидывая автомат.

– Исчезни, гад! – заорал Климов и, не слыша звуков своего голоса, нажал на курок. Ответом на возглас стали настойчивые и ритмичные толчки отдачи…

– Эй, Саша, ты что, спать сюда пришел? Давай, просыпайся. Ну, Саш. Ну, очнись же ты.

Климов открыл глаза, над ним склонилась улыбавшаяся Нина, которая, теребя своего гостя за плечо, убеждала его проснуться.

– Я что, заснул? – глухим голосом спросил Саша, приподнимая тяжелую, точно похмельную, голову и, свесив с дивана ноги, добавил: – Извини… И долго я спал? – Не дожидаясь ответа, он посмотрел на часы и присвистнул: – Ого! Вздремнул, минуточек шестьсот.

* * *

– Я за што тэбэ такие дэнгы плачу? – спросил Мехметов своего гостя, появившегося в душной гостиной сразу после отбытия вдовы Юрия Николаевича Лапотникова. – За што? За то, што ты нэ прастой мэнт, ты мэнт асобэнный. Залатой мэнт. Твае дэло, майор, балших прэступников лавить. Вот ты и лави. Пачему облава дэлал? Мы луди малэнькие. Памидор из Узбэкистон вэзом, вастошный сладаст. Чэстна таргуэм. Ти вор лавы, бандыт сажай, а чэсный луди жить давай.

В голосе Мехметова, распекавшего своего гостя, чувствовались ласковые нотки. Шутка ли, суметь подкупить одного из недавно назначенных заместителей начальника отделения регионального управления по борьбе с организованной преступностью? Это дорогого стоит. Ну так есть за что платить. Однако майор человек честолюбивый, с ним разговаривать нужно осторожно…