Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Какой подъезд? – спросил Саша, сворачивая во двор двенадцатиэтажки без номера и иных опознавательных знаков, на которую рукой показала Инга.

– Вон тот, – ответила она и будто для пущей убедительности небрежно взмахнула узкой белой ручкой, добавив: – Второй. Отсюда.

Климов остановил машину.

– Я кофе не успела допить, – как бы невзначай бросила Инга, не спешившая покидать салон Сашиной «шестерки».

Александр, ощутив тяжесть банок в своих карманах, с некоторыми угрызениями совести подумал о Ушакове и Барбиканыче, которые ждут не дождутся еды. Вспомнив о Старике, Климов с опасением подумал, что не предупредил друга о наличии в своей квартире еще одного обитателя. Как бы Лешка не прибил со злости крысевича.

– Мне тоже пить охота, – произнес Саша.

– Ну так, добро пожаловать, господин Спаситель, – рассмеялась девушка.

* * *

Давно уже, стемнело, и большинство сотрудников организации, разместившейся в уютном особнячке в старом, еще дореволюционной постройки центре города, ушли домой или отправились на задания. Однако двое надолго задержались в просторном кабинете, убранство которого как бы погружало любого оказавшегося в нем человека во времена построения развитого социализма. На стене, над головой хозяина кабинета, как и встарь, висел портрет вдохновителя и создателя этой самой организации, сменившей не одно имя за свою без малого восьмидесятилетнюю историю. Человеку за большим столом можно было бы дать лет шестьдесят или больше. Второй же, расположившийся напротив своего седоволосого собеседника, годился тому, как принято говорить, в сыновья.

– Давай, Валентин, еще раз все разложим, – сказал хозяин кабинета. – Чтобы не упустить ничего. Почему ты все-таки думаешь, что от него в этом деле может быть толк? Он ведь ничего не знает о делах своего отчима, ты сам говорил, так?

– Видите ли, товарищ генерал, – почтительно ответил Богданов. – Я с Климовым служил вместе. Знаю его хорошо. – Майор сделал паузу и продолжил: – И потом, просто чувствую, он не может не оказаться полезным.

Генерал неодобрительно поморщился, услышав последнее слово «чувствую», и покачал головой.

– Что-то он не шевелится, сослуживец-то твой. Может, тебе подтолкнуть его, а? Он ведь у тебя деньги ищет, так?

– Да, – кивнул головой Богданов, – но кое-что пришлось ему рассказать, ввести в курс дела, до определенной степени конечно.

Генерал молча внимал своему подчиненному, все глубже и глубже погружаясь в размышления, не теряя при этом нити повествования Богданова. Кому же предназначались эти полмиллиона, как теперь принято называть, баксов? Это-то и хотят знать в Москве. То, что за всем этим стояли Мехметов и Лапотников, говорило о том, что сделка готовилась крупная. На подозрении оказались несколько человек из числа московских знакомых Лапотникова. Позже поступили дополнительные сведения, и круг потенциальных получателей взятки сузился. Затем переговоры директора «Лотоса» с Адылом Мехметовым завершились, последний «отстегнул», или, опять-таки, как сейчас говорят, «отслюнявил» посреднику деньги и отбыл в свои края на похороны отца. И вот тут-то на авансцену неожиданно вышел Носков, решивший «кинуть» своего шефа.

Мелкая рыбешка, заплывшая в глубокие воды большой игры, замутила воду и спутала все карты. Чего-чего, но вот такой прыти от заместителя Лапотникова не ожидали предусмотрительные сотрудники организации, коей полагается все знать и все предвидеть. Ее местное отделение и возглавлял засидевшийся в своем кресле, как нередко случалось, допоздна генерал-лейтенант Орехов.

Прыти? Именно так… Ведь это по его приказу были уничтожены участники ограбления… А Лапотников? Фокеева? Сам Носков? Милиция просто сбивается с ног. Один вопрос: кто убил? В городе уже поговаривают о неком маньяке вроде Чикотилло. Да уж… И ведь вот что изумительно: погибли множество людей, а ни одного серьезного подозреваемого до сих пор нет. Климов? В это, положа руку на сердце, не верят даже доблестные подчиненные Физкультурникова. Голубенький Саранцев? Еще хуже. А что мальчишка скрывается, так ведь причин тому может быть сколько угодно. Женщина? Загадочная незнакомка с рыжими волосами, приезжавшая на дачу Лапотникова в день его смерти? Ищите женщину. Ищут, конечно.

Остается еще Нина Саранцева. Для чего она прибыла на дачу в такое позднее время? Хотела отвести от себя подозрения? К тому же она, по всей вероятности, оказалась последней, кто видел живым господина Носкова. Основания для убийства своей соперницы, Галины Фокеевой, тоже могли найтись у жены покойного Юрия Николаевича. К тому же у Нины есть машина, на которой ночью она за какие-нибудь полчаса, ну, минут сорок, могла бы покрыть расстояние, отделяющее жилища двух последних погибших.

Иными словами, времени, чтобы рассчитаться с обоими, ей вполне могло бы хватить. И все-таки… Вздор! Никому из всех вышеперечисленных лиц не под силу такая задача. Кто-то один мог убить из мести кого-то одного, и все. А что, если нанятые Носковым люди начали свою собственную игру, устранив своего нанимателя и принявшись за всех, кто оказался или мог оказаться (к примеру, Фокеева) на даче в тот вечер, когда погиб Лапотников? Пожалуй, скоро настанет и очередь Климова… Значит, они… или он (она?) ищут деньги. Значит, попытки их, до сих пор неудачные, неизбежно войдут в противоречие с интересами Мехметова. Значит, Богданов прав… А Климов, что ж, это он верно подметил…

Размышления генерала прервал звонок.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Всеволод Иванович и, жестом попросив майора замолчать, снял трубку.

Разговор длился недолго. Поблагодарив звонившего, генерал повесил трубку и, внимательно посмотрев на Богданова, произнес:

– Как ты говорил он сказал?

– Кто? – с удивлением переспросил майор.

– Сослуживец твой, Климов, – произнес Всеволод Иванович. – Крокодила на живца? – Богданов смущенно пожал плечами. Генерал продолжил свою мысль: – Количество подозреваемых уменьшается. Убили еще одного. Вернее двоих, но второй, видимо, случайно попал… Почерк тот же. – Помолчав некоторое время, Орехов задумчиво произнес: – Стало быть, ищутся денежки. Но вот – кто?

* * *

Виктор Лаврентьевич Цасно, актер театра оперы и балета, солидный пятидесятилетний мужчина, вскочил со своего места заламывая руки, точно персонаж греческой трагедии. Справедливости ради следует заметить, что выглядел оперный тенор, несмотря на некоторую излишнюю полноту, моложе своих лет, так как придавал внешности большое значение и уделял много времени уходу за кожей лица и волосами, а также неустанно следя за ногтями на своих белых пухлых пальцах.

– Это ужасно, Ленечка! – неожиданно высоким для человека столь солидных габаритов голосом вскричал Цасно. – О Боже, как это ужасно! У меня просто из головы не идет то, что ты мне рассказал. Я просто работать не могу. Рябинин спрашивает, что со мной, ну а я… Как мне отвечать ему?

Леню Саранцева, подобравшего под себя ноги и съежившегося в комок в просторном велюровом кресле в гостиной Виктора Лаврентьевича, весь этот шквал эмоций последнего оставил практически безучастным.

– Нинка еще, – скулил он, – она же мне сестра, только и делает, что пугает. Прячься, мол, говорит. А куда, куда я спрячусь? Меня везде найдут… Не те, так другие! Хоть бы денег дала долг вернуть, по крайней мере, от этих бы не бегал! А она… Сидит на своих миллионах, как кощей, говорит не вступила еще в права наследования. – Леня поднял голову и безумными глазами уставился на вскинувшего руку в жесте римского оратора на Форуме Цасно. – Знаешь, что она сказала?

– Это ужасно… – начал было Цасно, глубоко погрузившийся в образ, но Леня перебил его.

– Это кошмарно! – закричал он. – Нинка издевается надо мной. Она сказала, что из-за того, что у Юрия Николаевича пропали деньги, теперь убивают всех, кто был в тот вечер на даче, и вообще всех, кто имеет отношение к ее мужу. А ведь я даже не видел его в тот день, он выгнал меня, когда рыжая девка приехала.

– Нина так сказала? – спросил Виктор Лаврентьевич с некоторым удивлением, при этом неожиданно оставляя свой патетический тон. – А почему же тогда ее не трогают?

– Не знаю… – пробормотал Леня и вопросительно уставился на своего нежного друга. – И правда, почему?

Виктор Лаврентьевич задумался, нахмурив густые брови, отчего массивное лицо его приобрело очень уж угрюмое выражение. Из-за этого Лене стало еще страшнее. Он уронил лицо в ладони и заскулил.

– Ты отсюда ей звонил? – строго спросил Цасно.

– Нет, что ты, Витя, – соврал Саранцев. – Я же…

– Не ври мне, не ври! – рассердился Виктор Лаврентьевич. – Откуда иначе ты мог ей звонить?

– Из автомата… – неуверенно пробормотал Леня.

– Не ври! Ты что же, оставлял квартиру открытой? У тебя же нет ключа!

Саранцев поднял узкие плечи, словно желая спрятать в них свою голову, и ничего не ответил. А что тут скажешь. Разве можно выдержать такую муку? Конечно, Витя очень добрый, приютил его, и, как может, старается утешить. Таким нежным он раньше никогда не был. Вот и костюмчик купил, светлый, из фирменного магазина и с размером не напутал. Вечером и ночью, когда друг дома, еще ничего, а посиди-ка несколько дней в одиночестве и полном недоумении. Что с ним, Леней, сделают эти черные, когда разыщут? Будут страшно пытать, потом убьют. Сдаться милиции? А если они обвинят его в убийстве Юрия Николаевича? Сколько времени придется просидеть в ужасной грязной камере с кошмарными типами, пока следствие разберется, что он ни при чем? А если не разберется?

О Боже, а тут еще и кредиторы. Нина сказала, что и ей уже звонили, и родителям… Долго ли еще ему удастся пользоваться гостеприимством Виктора? Тот уже намекал, что может появится Регина, его жена, которая отдыхает на даче. На самом деле никакой дачи у супругов Цасно нет. Просто Регина Альфредовна проводит время со своей подружкой, с которой у нее приблизительно такие же отношения, что и у Виктора с Леней. Когда женщины ссорятся, Регина возвращается домой, тогда (Саранцеву это превосходно известно) она может быть опасной, как разъяренная тигрица. И сегодня она как раз звонила мужу, а Леня сдуру снял трубку. Наплел что-то про то, что зашел к Виктору Лаврентьевичу порепетировать. Так она и поверила!

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спрашивает любовника Цасно. – Если ваш разговор подслушивали? У них ведь есть техника, способная засечь номер телефона, с которого произведен звонок. Я сам читал про это.

– Ты имеешь в виду милицию? – испуганно посмотрев на Виктора Лаврентьевича, пробормотал Леня.

– И не только, – многозначительно заключил Цасно. – Бандиты, к твоему сведению, вооружены и технически оснащены ничуть не хуже, и даже гораздо лучше, чем правоохранительные органы. Они могут выследить тебя и схватить раньше милиции. Знаешь, что они могут с тобой сделать?

– Зачем ты запугиваешь меня?! – взмолился Леня. – Перестань, мне и так страшно и одиноко. Тебя все время нет и нет… Я целый день один. – Плаксивым тоном закончил он, совершенно сникая.

– Как ты можешь, Леня! – распираемый благородным гневом, вскричал Цасно. – Я не могу бросить репетиции, Рябинин и так уже спрашивает, что со мной происходит. Он встревожен. И понятно, скоро нам ехать на гастроли, там состоится премьера. У меня главная роль. А я… – В голосе Виктора Лаврентьевича зазвучали скорбные нотки. – Я все время только о тебе и думаю. Какой ты неблагодарный, Ленечка! Нельзя, нельзя тебе никуда звонить, пойми, я забочусь только о тебе, что станется с тобой, если тебя схватят? А ты… Зачем ты взял трубку, когда звонила Регина? Не перебивай! Теперь она только скорее сюда заявится. Представляешь, что она может учинить, найдя тебя здесь? Она разнесет всю квартиру. А если бы звонили они?

– Я брошусь из окна, – пропищал Леня. – Я не могу так жить. Я никого не убивал, я не брал никаких денег! Я ничего не знаю! Ничего.

Он обхватил голову руками, сотрясаясь в рыданиях. Виктор Лаврентьевич кинулся утешать своего приятеля. Примерно через полчаса актеру это удалось, и Ленечка, напоенный коньяком, задремал все в том же кресле. Однако долго поспать несчастному не удалось. Кто-то позвонил в дверь.

– Кто?! Что?! – закричал, вскакивая точно ошпаренный, Саранцев, которого Цасно будил, тряся за плечо. – Что случилось?

– Тише ты, пока ничего, – прошептал актер, прижимая палец к губам. – В дверь звонили, наверное, это Регина, садись за инструмент. – Цасно указал на маленький кабинетный рояль, расположенный возле книжного шкафа. – Открой крышку и делай вид, что играешь.

– Я не умею, – прошептал в ответ Леня. – Я да…

В дверь вновь позвонили.

– Не надо ничего уметь, – замахал на друга руками Виктор Лаврентьевич. – Просто садись и делай вид. Даст Бог – пронесет.

С этими словами хозяин на цыпочках кинулся к двери.

– Что вы говорите? Сейчас, сейчас, подождите минуточку, – донеслось из коридора, и в гостиной появился актер. Лицо его сияло от радости и искреннего облегчения. – Это не она, Леньчик, не она, это слесарь, говорит, что мы протекаем на соседей. Ты что, забыл вылить воду из баночки под трубой?

– Не открывай, Витя! – взмолился Саранцев. – Вдруг это они?

– Какой ты глупенький в самом-то деле, – произнес Цасно с нежностью и покачал головой. – Там старичок какой-то с сумкой и больше никого нет. Я все видел в глазок. У нас же дежурят внизу, кого угодно не пропустили бы. Я пойду открою, – добавил он, возвращаясь обратно в коридор.

Леня с тоской посмотрел на клавиши рояля и, осторожно опустив черную блестящую крышку, облокотился на нее, подперев голову руками. Услышав шаги и удивленный возглас актера, Леня повернул голову и увидел светловолосого старичка в олимпийке и мятом болоньевом плаще. В левой руке у незнакомца была большая потертая хозяйственная сумка, а в правой… в правой он сжимал пистолет, его ствол заканчивался небольшим набалдашником.

Леня много раз видел подобные штуковины в кино. И сейчас все происходившее вокруг казалось Саранцеву сценой из какого-то фильма, столь удивительным и нереальным оно выглядело. Своим оружием пришелец подталкивал в бок хозяина квартиры, который нес какую-то чушь насчет того, что он будет жаловаться, что он лауреат и заслуженный артист республики и что никто не имеет права так с ним обращаться. Мнимый слесарь, больно ткнув Цасно пистолетом в бок, не повышая своего, лишенного отличительных черт голоса, приказал актеру замолчать, и тот умолк, поперхнувшись фразой, словно громкоговоритель, отключенный от сети.

– Встань, – приказал «слесарь» Саранцеву, и тот мгновенно повиновался. Цасно же незнакомец велел опуститься на колени и, когда актер выполнил это указание, несильно ударил его рукоятью пистолета по затылку. Грузное тело оперного тенора сползло на ковер. Леня с ужасом посмотрел на слесаря, а тот, неожиданно улыбнувшись, произнес с какой-то даже теплотой: – Да не бойся, Леня, с ним ничего не случилось… и не случится, если ты мне все расскажешь. – Поскольку Саранцев не мог в ответ вымолвить не единого слова, «слесарь» продолжал: – Все, что знаешь о деньгах, которые ты взял у Лапотникова.

– Я не брал никаких денег, – пролепетал, едва ворочая ссохшимся языком, Леня. – Я никого не убивал, я ничего не знаю, кто вы такой?

– Иван Иваныч я, – представился незнакомец.

– Что… что… вы… хотите? – спотыкаясь на каждом слове, выдавливал из себя Саранцев. – Я ничего не знаю, я…

– Ну вот заладил ты, – не зло, точно дед непослушного внука, пожурил Иван Иванович. – Не брал, не брал… А кто же брал-то?

– Не знаю! Не знаю! – воскликнул Саранцев со всей искренностью, на которую только был способен. – Может, Сашка Климов, может, та рыжая, я с ней нос к носу столкнулся, а может, и Нинка… Я не знаю!

– Что за рыжая? Галя? – поинтересовался гость.

– Нет, не знаю я эту, – замотал головой Леня и, коснувшись ладонью лба, добавил: – Она вот так мне, а Галя – большая.

Иван Иванович покачал головой.

– Ну, я верю тебе. Верю.

– Я не вру, я… я… это правда.

– Ладно, Лень, ладно, – успокоил «слесарь» Саранцева. – Я же сказал, что верю. Помоги-ка мне лучше. Сними с приятеля твоего штаны.

Парень тревожно посмотрел на Ивана Ивановича, а тот, почти по-приятельски улыбнувшись, повторил свою просьбу, и Леня неловкими движениями расстегнул ремень, обтягивавший объемистый живот его друга, и, кое-как стащил с толстого зада Цасно брюки и трусы.

– Вот молодец, – похвалил Иван Иванович. Достав из сумки наручники, широкую бобину скотча и положив пистолет на ковер, он попросил Леню помочь ему устроить приятеля поудобнее. Вдвоем они обмотали голову актера клейкой лентой, плотно закрывшей тому рот, а затем, положив тело на бок, подтянули коленки Виктора Лаврентьевича, насколько позволял живот, к подбородку. – Опять молодец, возьму тебя в помощники, – заключил «слесарь», защелкивая браслеты на запястьях Цасно, который оказался зафиксированным в позе, наиболее удобной для того, чтобы медсестра могла поставить ему клизму. Иван Иванович извлек из сумки паяльник.

– Что вы хотите делать?! – вскричал Леня, увидев, что «слесарь» с деловитым видом прикидывает, дотянется ли шнур до розетки. Взгляд Саранцева упал на лежавший совсем радом пистолет. Схватив его, парень завопил: – Нет! Вы не сделаете этого!

– Не балуй, Леня, – с деланной сердитостью произнес Иван Иванович. – Положи на место.

– Я убью вас, убью! – чуть не плача кричал Саранцев, сжимая рукоять пистолета в трясущихся пальцах. – На, получай, получай! – Леня несколько раз нажал на курок. В ответ пистолет издал подряд несколько сухих щелчков.

Но страшный «слесарь» остался на месте, а затем, покачав головой, чуть ли не со вздохом сожаления произнес, отбирая у Лени оружие, точно пугач у непослушного ребенка:

– Ты хоть раз пистолет-то в руках держал? Если уж стрелять вздумал, то хоть бы с предохранителя снял. Видишь, вот здесь собачку. – Сдвинув скобу пальцем, Иван Иванович наставил пистолет на Саранцева и нажал на курок. – Пу!

«Слесарь» рассмеялся. Леня открыл глаза, чувствуя, как что-то теплое стекает по его ногам. Он посмотрел вниз и увидел, как светлая материя брюк темнеет, наливаясь влагой.

– Чудак ты, Леня, – с укоризной в голосе произнес Иван Иванович, с ловкостью фокусника доставая откуда-то обойму и вставляя ее обратно в рукоять. – Неужели ты думаешь, что я заряженное оружие без присмотра мог оставить, а?

Саранцев молчал.

– Эх, ты, – покачал головой «слесарь», с некоторой брезгливостью оглядывая промокшие брюки парня. – Хорошие штаны обоссал. Ладно, сейчас в игру поиграем. Я буду тебя спрашивать, а ты на приятеля своего смотреть и отвечать. Да, – добавил он, склоняясь над своей сумкой и доставая из нее вторую пару наручников, – на вот, надень-ка себе на ноги, а то сдуру еще бежать удумаешь… Эк дружок твой жопу-то наел.

С этими словами Иван Иванович воткнул в задний проход певца прямое жало паяльника. Саранцев исполнил приказание своего мучителя и кое-как застегнул на своих щиколотках наручники, за что тот разрешил ему сесть в кресло. Иван Иванович включил стоявший на элегантной фирменной подставке телевизор «Панасоник» и, сделав звук погромче, вставил вилку паяльника в розетку.

Леня почти не слышал вопросов страшного человека, тыкавшего ему в лицо пистолетным глушителем и заставлявшего смотреть, как бьется в ужасных конвульсиях Виктор Лаврентьевич, как широко раскрываются его глаза, готовые выскочить из орбит. «Слесарь» выключил паяльник и вновь начал задавать свои вопросы, на которые у несчастного Лени не было ответов.

Когда штепсель паяльника опять оказался в розетке и пытка повторилась, Саранцев почувствовал, как словно волной подкатило к горлу все содержимое его желудка. Не в силах справиться со спазмом, он согнулся пополам и, содрогаясь, изверг из себя отвратительно пахнувшую массу прямо на ковер под ноги истязателю. Леня даже и не почувствовал, как тот ударил его в темя краем пистолетной рукояти.

Зайцев, который с самого начала был практически уверен в том, что Саранцев говорил ему полную правду, убрал пистолет и достал из сумки остро заточенный такелажный крюк. Если уж большинству тех, чья жизнь прервалась в эти дни из-за пропавших лапотаиковских миллионов, суждено было отправиться в лучший мир схожим (по крайней мере, внешне) образом, пусть и дальше для доблестных правоохранительных органов картина преступления остается прежней. Крюк здесь в самый раз – очень похоже на следы зубов, нож не годится, им так не сделаешь…

«Нет, во всем этом определенно есть некоторый шарм, – усмехнулся Зайцев, деловито кромсая талантливую гортань Цасно. Покончив с ним, Иван Иванович приступил к терзанию несчастного Ленечки. – Картина преступления должна оставаться неизменной».

С этой мыслью «слесарь» принялся собирать свой инструмент.

* * *

Никогда еще со времен Завоевания не отправлялось в поход столь могучее воинство крестоносцев. Без малого тысяча рыцарей со слугами и оруженосцами выступила на север под знаменем герцога Гийома Афинского, чтобы помочь деспоту валашскому Иоанну Дуке, чьим землям угрожали полчища Никейца – Михаила Палеолога, дерзнувшего объявить себя императором всех ромеев и взалкавшего воссесть на константинопольский трон, который по праву занимал венценосный Балдуин.

Весь цвет франкского рыцарства оставил свои дома, чтобы сесть в седло и покарать повелителя рабов-грифонов, коими всегда были и продолжали оставаться презренные ромеи. Простившись с женой, дочерью и тремя сыновьями – Ансленом, Анри и маленьким Жоффруа, оседлал своего дестриера и Габриэль де Шатуан.

Два войска стали лагерем друг против друга на равнине между гор Палегонии, и ни одно не рисковало первым ударить по врагу: разношерстный никейский сброд, собравшийся под знаменем брата Михаила Иоанна, из-за природной нерешительности своей, а соединенные силы франков и эпиротов из-за начавшейся еще по дороге свары.

Время шло, а войска пребывали в праздности, что играло на руку грифонам, чьи силы возрастали с приходом подкреплений. Было ли то результатом тайного сговора деспота валашского Иоанна с предводителем никейцев Иоанном Палеологом, или просто вероломство оказалось столь же свойственно эпироту, как всем прочим грекам, но только Дука, решив не испытывать счастья в битве, увел свои войска – трусливо сбежал, не дожидаясь сражения.

Оставшись одни, рыцари креста, для которых сохранение чести всегда было превыше страха смерти, выбрали единственный приемлемый в той ситуации способ обрушиться на противника на полном скаку и, смяв его, прорваться к свободе. По предложению одного из доблестнейших рыцарей из числа тех, кто встал под знамена герцога Гийома, мессира Жоффрея де Брюйера, военный совет принял решение атаковать наемников германцев, чьи кованые латы блистали среди тьмы ромейских пехотинцев и легкоконных лучников турок. Слишком тяжелое вооружение германцев не позволяло их коням развивать должной для рыцарской схватки скорости.

Ощетинившийся длинными копьями клин франков, разогнавшись до галопа, ударил в центр двадцатитысячного никейского войска, выбивая из седел медлительных германцев, ломая копья об их доспехи и мечами прокладывая себе путь к спасению через гущу врагов. И спасение это, хотя и не для всех, но, возможно, для многих, тех, от кого в тот страшный день не пожелала бы отвернуться удача, было бы вполне вероятным, но…

В пылу схватки как франки, так и противники их не сразу поняли, что, подобно ливню, сначала несмело, потом все обильнее, обрушились на них стрелы турок, не щадившие ни врагов, ни союзников. Крепкие двойные кольчуги франков и кованые сплошные латы германцев делали воинов почти неуязвимыми для стрел язычников, чьи подлые жала убивали коней. Так угодил в долгий плен к никейцу весь цвет Романского рыцарства.

Унизительной и тяжкой оказалась эта неволя для гордых франков, которых скудным питанием и жестоким обращением пытался сломить недостойный самозванец, возомнивший себя базилевсом Византийским. Михаил требовал, чтобы франки покинули страну, завоеванную их дедами, предали память славных побед своих доблестных предков.

Убедившись, что никакие лишения не вынудят пленников сделать это, Палеолог начал сулить герцогу Гийому и другим знатным предводителям крестоносцев деньги, чтобы они оставили его землю и купили бы себе замки во владениях короля французского – Луи. Герцог и бароны лишь рассмеялись ему в ответ. Тогда Михаил еще сильнее ожесточился. Никеец урезал своим пленникам и без того скудный паек. Условия жизни стали еще более невыносимыми: нечистоты, накапливавшиеся в огромной комнате, в которую с самого начала поместил он франков, не убирались неделями, раненые и больные не получали помощи. Даже умерших в этих невыносимых для человека условиях и то хоронили не сразу, сбрасывая кучей в общую яму и лишь присыпая их тела землей. В один из дней в такой могиле оказался и Габриэль де Шатуан.

Именно там, под толщей набившейся ему в рот и ноздри земли, и предстал пред ним Водэн, который пришел спасти своего потомка и открыть Габриэлю глаза на то, кто он и кто предки его, взяв с рыцаря обещание записать все и оставить рукопись в наследство своим потомкам.

– Встань, Габриэль, правнук Совы, – произнес грозный седой старик, остановившийся на краю могилы. – Твой путь еще не окончен. Возвращайся домой, найди колдуна, чтоб выковал меч. Вели ему же изготовить ларец для твоих пергаментов, а потом отправляйся обратно на север, в замок прадеда твоего, где узришь ты то, что неведомо никому. Я избрал тебя потому, что ты можешь и должен записать все, что увидишь.

– Но как же я выберусь отсюда, великий Водэн? – спросил рыцарь. – Кругом враги, меня немедленно схватят, мне не достигнуть не то что замка Шатуанского, а и герцогства Афинского.

– В облике зверя выведу я тебя отсюда, – пообещал Габриэлю старик. – Когда же ступишь на земли, не враждебные соплеменникам твоим, вновь станешь ты человеком, – сказав это, хозяин царства мертвых воинов добавил: – Возьмешь с сыновей своих страшную клятву хранить меч и пергаменты твои и передавать их по наследству до тех пор, пока не придет день, когда останется на земле последний из прямых потомков Эйрика и Ульрики. Ибо это путь для избранных в царство мое… Прощай, верней, до встречи…

Долгие месяцы, уже после того, как оказался он на земле, неподвластной ни никейцам, ни туркам, ни эпиротам, скитался восставший из могилы Габриэль по дорогам, питаясь подаяниями, пока не добрался, наконец до родного Пирея. Случилось это уже после того, как Палеолог волею случая сумел захватить Константинополь, вынудив императора Балдуина и его гвардию (горстку храбрецов фламандцев) обнажить мечи, чтобы обрести спасение.

Воцарившись на византийском троне, Михаил отпустил-таки своих франкских пленников на родину, не добившись от них ничего, кроме самых не значительных территориальных уступок. Вторжение в земли крестоносцев шеститысячной армии под предводительством все того же брата Михаила Иоанна закончилось полным разгромом последнего кучкой калек под предводительством коннетабля афинского, мессира Иоанна де Катабаса, вслед за чем Палеологу пришлось отказаться от дальнейших притязаний на земли франков.

Тем временем Габриэль, до которого дошла весть о том, что в возрасте семидесяти с лишним лет в своем замке в Нормандии скончался старый ненавистник его деда Анслена и всего рода де Шатуанов Иоанн де Брилль, поспешил вместе с семьей отправиться к королю Луи. Оказавшись затем в своем фамильном замке, Габриэль взял в руки перо и пергамент, чтобы выполнить волю своего спасителя, вызволившего его из засыпанной землей ямы, где он, Габриэль, лежал среди разлагавшихся трупов своих несчастных товарищей.

Не знал, не ведал еще, сидя в своем родовом гнезде, Габриэль де Шатуан того, что ему готовила его злая судьба.

Совсем было угасшая свеча, в тусклом серебряном подсвечнике на столе, за которым вот уже не в первый раз допоздна засиживался стареющий барон, вдруг, точно предчувствуя свою кончину, затрепетала, разгораясь ярким пламенем. Не находил рыцарь успокоения в постели от нывших к дождю старых ран и не дававших покоя назойливых видений, словно бы требовавших от него, чтобы он, облекая проносившиеся в мозгу картины в слова, воплотил их на долгие века. Что-то толкало его, заставляя спешить. Будто времени у него совсем не осталось.

* * *

– Эй, спаситель, – сквозь мглу сырой осенней норманнской ночи донесся до Климова чей-то насмешливый голос. – Кофе остыл. Ты всегда спишь в гостях у спасенных тобою незнакомок? Или это только я бужу в тебе подобные желания?

Саша встрепенулся. На столике в комнате, где он сидел, горела уютным светом небольшая лампа, стилизованная под керосиновую. Какой конфуз! Климов посмотрел на циферблат. Сколько же лет… – тьфу ты! – минут? Или часов он проспал? На улице ночь. Когда он пришел сюда, тоже было темно… Лешка там с голоду помирает, и Барбиканыч обидеться может. Черт! И перед дамой неловко. Подумает, что я и правда Ленина живым видел: пришел в гости к такой куколке на ночь глядя, а сам дрыхну, как древний дед. На тонких губах Инги играла усмешка, точно девушка прочитала мысли своего гостя.

– Проснулся?

Климов кивнул тяжелой ото сна головой. Герцоги, бароны, Палеологи, германцы в кованых латах. Турки с их стрелами. Коня убили, гады! Саша потрогал руками губы и сглотнул наполнившую рот кислую противную слюну. Привкус земли? Нет, просто давным-давно пора к дантисту, десны лечить… А Водэн?

– Ну так с пробужденьицем, – съехидничала Инга. – Кофе как, разогревать или ну его на фиг? Я тут уже час дожидаюсь, когда ваша светлость изволит глазки открыть. Сама чуть не заснула.

«Ну, час, это еще ничего, – подумал Александр, залпом выпивая превосходно сваренный кофе. – Однако, все равно неловко…»

Климов молча окинул взглядом хозяйку, которая успела переодеться в домашний наряд, состоявший из коротеньких, сделанных из старых вытертых джинсов шортиков и клетчатой рубашки, небрежно завязанной узлом на животе. Инга на минутку опустила глаза, как будто бы смущаясь под пристальным взглядом гостя.

– Просто так удобнее, – пожала она плечами, точно оправдываясь за свое слишком простецкое одеяние. – Может, выпить хочешь? У меня джин есть и тоник.

Когда это Саша Климов отказывался от выпивки? Тем более от такой. Но… момент был уж слишком серьезный. Дома и так ждут, а если еще и выпить… Неудержимой тяги к алкоголю Александр никогда не испытывал, но знал за собой склонность – если попало в рот пятьдесят граммов, вид полупустых бутылок становился для него невыносимым.

– Не-а, – ответил он, делая решительное движение и поднимая с полу пиджак, набитый банками с ветчиной. – Извини, Инга, пойду я. Там у меня Лешка с Барбиканычем голодные, нехорошо так… – Саша вдруг разозлился на себя, проклиная свое дурацкое гипертрофированное чувство ответственности. Уходить не хотелось. Совсем. Климову казалось, что он может просидеть в этой комнате всю ночь, болтая ни о чем с этой странной девушкой, от которой исходил запах не запах – ток? Нет, скорее какое-то удивительное дуновение. А ведь они едва успели перекинуться парой-другой фраз. Девушка тоже, казалось, не хотела, чтобы гость ушел. Хотя причиной тому могла оказаться обыкновенная благодарность.