Текст книги "Кровь героев"

Автор книги: Александр Колин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Конунг поднял с земли кинжал, потрогал пальцем острое лезвие и с удивлением посмотрел на серебряную голову волка с оскаленной пастью, что венчала деревянную рукоять. Оружие показалось Эйрику знакомым, когда-то, тут он ошибиться не мог, ему доводилось держать в руках этот кинжал.

Конунг нахмурился.

– Постой, Рагнар! – крикнул он подбежавшему преследователю, который уже взмахнул своей секирой, занося ее над головой жертвы. – Опусти топор.

Воин бросил недовольный взгляд на конунга, даже такой предводитель, как Эйрик, прозванный Бесстрашным, не может запретить викингу убить врага.

– Он ранил меня, – сердито крикнул Рагнар, но все же нехотя опустил свое оружие.

Эйрик увидел, что из рассеченного рукава куртки воина сочится кровь. Конунг посмотрел на кинжал, который держал в руках, а затем перевел взгляд на лежавшего на земле мальчика.

– Он хотел отнять у меня это, – неожиданно хрипловатым, ломающимся голосом выкрикнул волчонок, коверкая родной язык Эйрика.

Конунг вновь с удивлением посмотрел на оружие, которое вполне могло оборвать его жизнь, если бы не кольчуга.

– Откуда он у тебя?

– Его дала мне моя мать, – гордо вскинув голову, сказал мальчик и добавил, показав пальцем на Рагнара: – А он хотел отнять.

Эйрик посмотрел на воина.

– Дай я убью его, Эйрик, – сказал тот.

– Подожди… – Конунг с сомнением покачал головой. – Мне знаком этот кинжал. Ты можешь встать, – сказал он мальчику и спросил: – А кто твоя мать?

Паренек не спеша поднялся, выпрямился и совсем как взрослый посмотрел Эйрику в глаза.

– Надо убить его, – упрямо твердил Рагнар. – Он осмелился напасть на викинга и заслуживает за это смерти.

– Подожди, Рагнар, – отмахнулся от воина Эйрик и вновь спросил мальчика: – Так кто твоя мать? И кто ты?

Мальчик гордо вскинул подбородок.

– Я – Беовульф, сын Ульрики, колдуньи. Она умерла в прошлом году.

– Беовульф? – переспросил Эйрик.

– Да, но все здесь называют меня волчонком.

– Почему?

– Потому что мой отец – волк, – твердо ответил мальчик, глядя в глаза викингу. – Мать говорила, что он придет за мной с востока через тринадцать лун после того, как боги возьмут ее. – Беовульф показал пальцем в сторону моря. Он придет, чтобы сделать из меня воина. Она научила меня языку норманнов, чтобы я мог говорить со своим отцом.

– Так выходит, что твой отец не волк, а человек, раз он может говорить? – спросил Эйрик.

– Он и волк, и человек.

– И кто же он?

– Ты, – твердо произнес Беовульф.

* * *

Климов подскочил в постели и, вытаращив глаза, уставился прямо в темноту, разбавленную жидковатым светом близившегося утра. Затем с опаской огляделся вокруг, точно ожидая, что из предрассветной мглы, наполнившей комнату, на него прыгнет Рагнар с секирой, или Эйрик с мечом, или Беовульф с кинжалом. Убедившись, что в комнате он совершенно один, Саша, тяжело вздохнув, рухнул обратно на подушку и с опаской закрыл глаза, ожидая, что, чего доброго, снова встретится с привидевшимися ему героями необычайно отчетливого сна.

– Часть вторая, продолжение следует, – прошептал он плохо слушавшимися спросонья губами и, ощущая боль в черепной коробке, подумал: «Кажется, я с вечера хватил лишнего. Пьянство в одиночестве – признак прогрессирующего алкоголизма. Кошмар ночи сменяется ужасом утра».

Полежав немного и утвердившись, что просто так уснуть ему уже не удастся, Климов приподнялся на локте. Еле разлепив отягощенные излишними возлияниями веки и дождавшись, когда запрыгавшие было поначалу кроваво-красные иероглифы на дисплее стоявшего прямо на телевизоре будильника фирмы «Daewoo» сложатся в различимые глазу цифры, Саша установил, что пробудился в начале пятого утра.

«Ну и денек, – подумал Саша, вспоминая все случившееся с ним накануне. – И ночка не хуже, а утро так просто божественное».

По дороге с лапотниковской латифундии Климов пробил колесо, а так как запаски у него не оказалось, то до города он добирался с большими приключениями. На последнюю имевшуюся у него наличность Саша приобрел в частной придорожной авторемонтной шарашке старое колесо, еще какое-то время ушло на то, чтобы его поставить. Одним словом, у профессора Стародумцева Климов появился только в одиннадцать часов вечера. Господи! Как прыгал дедок вокруг стоившего Саше таких нервов ларца. Он почти не сокрушался об отсутствующем мече, на который ему все-таки тоже очень хотелось посмотреть. Главное ведь – получил, чудак, свою конфетку. Он так впился глазами в пергаменты, которых касался с величайшей бережностью, точно христианин-фанатик страниц Священного Писания, что совершенно забыл о своем госте, которому предложил выпить кофейку и виски, привезенного ему приятелем-англичанином аж из самой Шотландии. Саша так устал, что сам не заметил, как уговорил почти половину бутылки, в очередной раз оставшись в недоумении: «Чегой-то его там все уж так любят?»

На прощание старик опять раскудахтался на тему Сашиных предков и, поминутно рассыпаясь в благодарностях, обещал завтра же сделать для наследника древних норманнских баронов перевод творений мессира Габриэля де Шатуана. Милентий Григорьевич, судя по всему, ложиться спать в эту ночь не собирался. Лет двадцать назад Александр и сам с удовольствием просидел бы с профессором до утра, но сейчас больше всего на свете ему хотелось добраться до своей постели, вытянуться во весь рост и уснуть. Однако бес, как говорится, не дремал. Проезжая мимо одиноко светившегося окошка ночного киоска, Климов остановил машину и, вывернув карманы, выгреб оставшиеся после приобретения колеса деньги, которых хватило как раз на покупку бутылки болгарского бренди…

Александр отправился в ванную, умылся и прополоскал рот, стараясь избавиться от противного металлического привкуса. Вода в раковине на секунду стала розовой. Он потрогал десны и долго еще полоскал их холодной водой (горячей не было уже почти месяц), пока наконец кровотечение не прекратилось. Климов с усмешкой посмотрел на груду старых, еще хрущевских дензнаков на полочке, над сливным бачком, и покачал головой.

«Будешь знать, как пить без закуси, – пожурил он себя, отправляясь на кухню, где на столе, заваленном разбросанными в полном беспорядке кассетами и компакт-дисками, стояла пузатая бутылка, в которой еще оставалась примерно треть отвратительного напитка, – виновница плохого самочувствия и дурного расположения духа. – Вылить ее что ли ко всем чертям?»

Правильное решение тут же было оспорено неким внутренним голосом, предложившим исправить положение, но… по-другому. Этот неизвестный, неведомым образом угнездившийся в климовском мозгу, нашептывал и соблазнял, уговаривал и утешал, толкая бывшего честного спекулянта на совершенно бесчестный поступок. Выходило, что разумнее допить остатки бренди, так как это несомненно поспособствует быстрейшему засыпанию. Также в интересах здравого смысла, следовало закусить кусочком-другим лежавшей в холодильнике докторской колбасы. А кто при этом пострадает? Старик Барбиканыч? Так ведь он всего лишь старая крыса, которая даже не живет у Климова, а только время от времени наносит ему визиты и поедает эту самую колбасу, которую хозяин квартиры не любит и потому никогда не покупает для себя.

Крысу Климов впервые заметил с полгода назад, вероятно, она появлялась и раньше, но поскольку Саша редко бывал дома, то с точностью сказать не мог. Как-то раз он мылся в ванне и услышал исходивший откуда-то из-под ее чугунного днища шум. Закончив мыться, Саша выбрался на выщербленный кафель пола и, присев на корточки, заглянул в пыльную темноту. Шуршание немедленно прекратилось, но Климов чувствовал чье-то присутствие и знал, что животное продолжает оставаться там, среди окаменевших остатков цемента и прочего мелкого строительного мусора. Мышь так шуметь не могла.

«Ну здорово, – усмехнулся тогда Климов. – Только тараканов вывел, так крысы завелись. Что дальше? Дальше баба какая-нибудь заведется… Это уж дело известное».

Саша направился в кухню и открыл холодильник, в котором обитали завернутая в целлофановый пакет горбушка черного хлеба, засохший кусок желтого сыра и… конечно же, как и полагается, мороз. Климов не без труда разломил сыр на две неравные части и, подкинув на ладони меньшую из них, отправился обратно в ванную комнату. А вечером, вернувшись домой, констатировал, что положенный вниз под раковину сыр исчез. Остававшийся в холодильнике кусок сыра Саша разделал ножом пополам и в два приема повторил кормление неизвестного, но весьма прожорливого и, как выяснилось позже, довольно благодарного существа. После того как исчез последний кусочек лакомства, на его месте появились две пыльные, столь почитаемые народом и так жестоко обесчещенные министром финансов Павловым, пятидесятирублевки образца одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Саша расхохотался, вспомнив где-то вычитанное, как какому-то человеку крыса в благодарность за сердечное отношение и еду натаскала откуда-то кучу драгоценностей. И он не стал выбрасывать бесполезное подношение, положив его на полку в ванной. На следующий день Саша специально приобрел в магазине триста граммов «докторской» колбасы, другой просто не оказалось. Подобное отношение неизвестное существо оценило вдвое дороже и расплатилось на сей раз сторублевками того же года выпуска. Думайте, что хотите, но когда на следующий раз Климов предложил зачастившему к нему гурману обыкновенной вареной колбасы, то угощение его оказалось оплачено так же, как и засохший сыр. Саша поспешил загладить оплошность и, когда обычная колбаса закончилась, вновь приобрел кусок «докторской».

Только после этого неизвестный почитатель продукции первого городского мясокомбината решил наконец предстать пред своим благодетелем, так сказать, лично. Животное, как и следовало ожидать, оказалось крысой, причем довольно крупной и, как почему-то подумал Саша, очень старой. Когда поедатель колбасы садился на задние лапки и смешно прижимал к груди передние, он почему-то становился похож на воротную башню средневековой крепости. Именно поэтому зверек и получил свое прозвище Барбикан, которое затем трансформировалось в Старика Барбиканыча.

Очень скоро зверь перестал опасаться своего кормильца и не отказывался уже брать еду прямо из рук. Саша заметил, что крыса никогда не съедает весь кусочек колбасы или сыра, каких бы размеров тот ни оказался, а всегда уходя уносит остатки добычи с собой. Климов решил, что Барбиканыч, по всей видимости, «человек» семейный. О размерах Барбиканычевой фамилии Саше приходилось лишь гадать. Старик не делал никаких попыток познакомить дарителя вкусной еды со своей супругой или кем-либо еще из домочадцев, очевидно считая это неудобным или чувствуя, и не без оснований, что Климову такой политес скорее всего не понравится. Одним словом, оба решили оставить все, как есть…

Посидев немного, Климов решил, что со Старика не убудет, и принес себе колбасы и хлеба (традиционную черную горбушку), которые разместил на маленьком, свободном от занимавшей почти весь стол аудиопродукции, пространстве.

Выпив, Александр поморщился и закусил. Не долго думая, налил вторую, потом третью. Теперь, когда напитка в бутылке осталось только на самом донышке, Климов почувствовал себя гораздо лучше. Он дожевал кусок колбасы и, заглушив в себе укоры совести, отрезал второй. Саша не услышал даже, а скорее почувствовал чье-то приближение и, обернувшись, увидел мчавшегося из коридорчика со стороны ванной комнаты Барбиканыча. Старик, видимо, почуял, что его «угодьям» угрожает потрава, и поспешил прибыть для спасения того, что еще можно было спасти. Крыса остановилась посреди кухни и, сев на задние лапки, с осуждающим видом уставилась на Климова, не успевшего еще донести кусок колбасы до рта. В зубах зверька Саша увидел пыльный, грязный, рваный комочек – чей-то старый носок. Не в первый раз за последнее время Старик приносил своему кормильцу подобную плату. Иногда Климов находил носки в ванной, иногда в кухне и всякий раз крыл на чем свет стоит упорного зверька.

– Что, Барбиканыч, бабки кончились? Какая жалость, у меня тоже, – сказал Саша с усмешкой, протягивая крысе колбасу. – На, жуй и радуйся.

Зверек бросил носок на пол и, схватив лакомство, быстро отбежал в уголок.

– Разделим наши усилия, старина, – предложил Климов поглощенному своим занятием животному, выплескивая остатки бренди в рюмку. – Я буду выпивать, а ты закусывать. Ну, вздрогнем.

Покончив с бренди, Климов понюхал хлебушка и пропел:

– Раздайте патроны, поручик Голицын, Старик Барбиканыч, налейте вина.

Тем временем Старик, не внявший Сашиной просьбе, держа в зубах остатки колбасы, потрусил в ванную, проявляя полное безразличие к персоне затосковавшего благодетеля.

– Обиделся, скажите пожалуйста, – причмокнул губами Климов. – Не буду, не буду я больше есть твою колбасу.

Выкинув в ведро носок и бутылку из-под бренди, Александр взял колбасу и хлеб и отнес их в холодильник. Взгляд его задержался на плоской поллитровке «Смирнофф», она же «Смирновская», припрятанной в морозильнике на случай визита важных гостей.

«Какие к чертовой матери важные гости? – спросил себя Климов и, прихватив хлеб, вернулся обратно на кухню, сжимая пальцами ледяное стекло бутылки. – К чертовой матери важных гостей!»

 
Mama, just killed a man.
Put a gun against his head,
Pulled my trigger, now he‘s dead.
Mama, life has just begun,
But now I've gone and thrown it all away…[9]9
  Мама, я убил человека. / Приставил пистолет к его виску / И нажал на курок… Он мертв. / Мама, моя жизнь только началась, / Но я уничтожил ее собственными руками.


[Закрыть]
 

Двадцатипятиваттные динамики климовского «Шарпа» ревели почти на полную мощность. Лишившись компании Барбиканыча, Саша на минутку было приуныл, но радостное настроение вернули ему «Смирновская» и Фредди Меркьюри. Климов раскопал в груде компактов, валявшихся на столе, альбом «Queen» 1975 года «А Night at the Opera» и, включив стоявший тут же на кухне аудиоцентр в режим спонтанного поиска – fandom, наслаждался хулиганством бездушной машины, которая, однако, уже в третий раз радовала его «Bohemian rhapsody».

– То late, my time has come. Sends shivers down my spine, body's aching all the time… – старательно выводил Александр вслед за вокалистом, – …good-by everybody – I’ve got to go, gotta leave you all behind and face the truth…[10]10
  Слишком поздно, пришло мое время. / Мурашки бегут по спине, / тело содрогается в конвульсиях… / Прощайте, прощайте все – / Мне пора встретиться лицом к лицу с тем, / Что уготовила мне судьба.


[Закрыть]

– Эй, Барбиканыч, ты куда девался? Приходи, старина, видишь, я колбасу твою не ем, хлебушком закусываю. – Как бы в подтверждение правдивости своих уверений, Саша опрокинул в рот еще полрюмки водки и, отломив кусочек горбушки, сосредоточенно принялся его разжевывать.

Из-за грохота музыки до Климова не сразу дошло, что в комнате надрывается телефон. Саша сначала хотел было не подходить, убедив себя, что все равно не успеет, но звонившему, видимо, позарез хотелось услышать голос Климова. Сигнал повторялся опять и опять. Александр поднялся и не слишком твердой походкой направился в комнату. Сняв трубку, он не сразу узнал голос, зазвучавший в наушнике, но, сообразив, кто звонит, завопил на всю квартиру:

– Леха! Ты, твою такую! Куда пропал?

Саша не совсем понял, что пытался сказать ему взволнованной скороговоркой Ушаков, дошло лишь то, что друг нуждается в его помощи.

– Какая, на фиг, лажа? Приезжай прямо сейчас. Пока не кончилось… Попозже? Зачем попозже?.. Да никуда я не уйду, гулять буду! Всё путем, Лех, давай, дуй ко мне! Оттянемся!.. Да приезжай с телкой, мне-то какая наплевать?.. Один?.. Ну так вообще атас!.. В любое время дня и суток… Хорошо… О'кей… Жду…

Саша вернулся на кухню в лирическом настроении, и, словно почувствовав это, после ритмичного и коротенького «Seaside rendez vous» шарповский процессор выбрал самую что ни на есть подходящую композицию. Раздались вкрадчивые всплески аккордов рояля и нежные переборы акустической гитары.

– Love of my life you've hurt me, – запел Климов вслед за Фредди. – Черт! Как жаль, что Лешки нет здесь прямо сейчас, вместе бы и попели. You've broken my heart and now you leave me. Love of my life can't you see? Bring it back, bring it back, don't take it away from me, because you don't know what it means to me[11]11
  Любовь моя единственная, ты нанесла мне рану. / Разбила сердце мое и покидаешь меня навсегда. / Любовь моя единственная, разве ты не понимаешь? / Верни мне себя, не отнимай у меня своей любви, / Ты даже не понимаешь, как много она значит для меня. «Любовь моя единственная…»


[Закрыть].

Когда песня кончилась, Саша сменил компакт, но не группу. Random одарил своего хозяина «The hitman», а затем зазвучала «Show must go on», и Фредди надрывно выводил: «Inside my heart is breaking, my make up may be flaking, but my smile still stays on»[12]12
  Сердце мое может разрываться от боли, / Грим предательски осыпаться, / Но улыбка не сойдет с лица. «Пусть представление продолжается».


[Закрыть].

Кто-то позвонил в дверь.

Удивившись, что Ушаков так быстро добрался до его дома, Александр с криком: «Пусть представление продолжается!» – повернул ключ в замке.

– Вы знаете, который сейчас час? – перед обнаженным до пояса Климовым стоял в пижаме готовый лопнуть от злости сосед. – Который?.. Сейчас?.. Час?.. – Брызгая слюной, вопрошал он, произнося отдельно каждое слово.

– Где-нибудь пять, может, полшестого, – пожал плечами Александр. – С уверенностью сказать не могу, ты лучше в службу точного времени позвони.

– Сейчас двадцать минут шестого! – истерически выкрикнул сосед. – Сегодня выходной! Вы не даете людям отдыхать! Моя жена не может уснуть!

С точки зрения соседа, это, видимо, был самый веский аргумент.

– Ну так в чем дело, паренек, трахни ее как следует, и она уснет счастливой, – сказал Климов, разводя руками. Лицо его при этом заливала лучезарная улыбка.

– Я тебе не паренек, сволочь, морда спекулянтская! – завизжал сосед, который и на самом деле не слишком-то подходил под сие определение. – Гады! Кровопийцы!

Казалось, мужика, которому на вид было не больше пятидесяти, сейчас разорвет от злости.

– Ain’t nobody’s business[13]13
  «Ничье собачье дело» – песня из репертуара Ардис.


[Закрыть], – бросил в ответ Климов, идеально скопировав интонацию черной попсовой певички, и захлопнул дверь.

Звонок повторился.

– Что вам угодно, сударь? – как можно более учтиво поинтересовался Климов у настырного соседа.

– Выключи сейчас же, сволочь!

Песня закончилась.

– Послушай тишину, – предложил Александр. – Она божественна.

Random включил «I'm going slightly mad»[14]14
  «Я слегка схожу с ума».


[Закрыть]. Песня с последнего альбома группы «Queen» «Show must go on». Мужичонка, по всей видимости, не устраивал выбор машины.

– Ах ты, падла! – завопил он и бросился на Александра, пытаясь угодить тому кулаком в лицо. Не дожидаясь, пока старания разъяренного соседа увенчаются успехом, Саша изловчился и схватил его за запястье обеими руками. Рванув противника на себя, Климов в следующую секунду с силой толкнул его обратно на лестничную площадку. Сосед пересчитал все ступеньки почти до конца пролета и не упал лишь чудом, ухватившись за перила. Обретя равновесие, он завопил, грозя Климову страшными карами и обещая немедленно вызвать милицию. Устав слушать словесные экзерсисы соседа, Александр захлопнул дверь и, вернувшись на кухню, принялся подбирать «программу по заявкам».

Он было уже поставил «Sledge-hammer» Питера Гэйбриэла, но подумал, что сейчас самое время дать возможность послушать народу «Trampled under foot» несравненных «Led Zeppelin». Затем последовали, что называется залпом, «Keep on Rocking», «Get down with it» и «Born to be Wild»[15]15
  «Давай рок на полную катушку», «Хватит, а? Давай начинать!», «Рожденный быть диким».


[Закрыть]. Три последние песни с самого шумного альбома «Slade» «Slade alive!» в исполнении незатейливых, но оч-чень громогласных «Slade». Впрочем, рева авиационных сирен в «Born to be Wild» прикончивший «Смирновскую» и мирно спавший Климов уже не слышал. К счастью для соседа, на этой композиции диск и заканчивался.

Разбудил Александра длинный, настойчивый звонок в дверь. С трудом поднявшись, Саша пошел открывать. Щелкнул замок. Распахнув дверь, Климов оторопел: перед ним стояли два человека в милицейской форме и один в штатском.

– Александр Сергеевич Климов? – поморщившись от исходившего от хозяина квартиры перегара, спросил одетый в гражданский костюм.

– Да, – с трудом ворочая распухшим языком, проговорил Саша. – Чем могу?..

– Собирайтесь, поедете с нами.

* * *

– Да я просто поверить не могу, – в очередной раз заявил Климов молчаливым милиционерам, деловито препровождавшим его из уазика в камеру. – Охренеть можно, я даже и не знаю этого ублюдка! Ну конечно, видел несколько раз… Представляете? Приходит ко мне утром… Туды-сюды, ведро воды… Ну я ему говорю, ты мужик не прав, и все такое… А он… Да кто он такой, мать его?! Брат Ельцина, что ли?

Уже после того, как за ним захлопнулась стальная дверь КПЗ и лязгнул запор замка, Александр, все еще не понимавший, что происходит, ущипнул себя за руку. Нет, без сомнений, «ментовка» ему не снилась. В голове шумело, да как! Тем не менее Саша понимал, что следует как-то заявить о своем прибытии сокамерникам. Это, конечно, всего лишь КПЗ, но все-таки… С верхних нар на него уставился чей-то любопытный черный и почему-то только один глаз. Куда девался второй, оставалось только догадываться.

– За что взлетел? – вспоминая подходящие слова из блатного жаргона, поинтересовался у одноглазого Климов, и, так как тот промолчал, Александр, все еще не протрезвевший, проявил настойчивость, задал тот же вопрос, но с прибавлением соответствовавших сложившейся ситуации и его настроению выражений.

У арестанта с верхних нар немедленно отыскался и второй глаз, в котором, как, впрочем, и в первом, мигом улетучились и сонливость, и любопытство, их место занял испуг. Лежавший молодой парнишка, лет восемнадцати-двадцати, поднял голову и промычал в ответ нечто невразумительное. Молодцу, очевидно, впервые случилось угодить за решетку, и он струхнул: черт его знает, кто этот новенький, развязное поведение которого обличало в нем завсегдатая подобных мест. Саша, как ни пьян был, соображал, что оттранспортировали его «архангелы» не в родной Центральный «околоток», а тот, в ведении сотрудников которого находились непосредственно прилегавшие к городу сельские районы; к ним относился и дачный поселок Алексеевское, где располагалась «фазенда» Лапотникова. Тогда этому факту Саша особого значения не придал. Поинтересовался, почему так получилось, но, оставшись без ответа, больше вопросов не задавал. Столкнуться в здешнем КПЗ с кем-нибудь и на самом деле «крутым», представлялось Климову маловероятным. Мест свободных не было, а значит, стоило рискнуть – нагнать страху на выловленную ментами местную вшивоту: мелких воришек, пьяных буянов да незадачливых драчунов.

– Чево а-арешь-та? – прогнусавил кто-то с нижних нар слева от Климова. – Спать мешаешь.

– Кта-а сказал?! – рявкнул Саша и истерически взвизгнул. – Кта-а?!

Впрочем, вопрос этот прозвучал для самого Александра чисто риторически. Личность смельчака выяснять, как говорится, было не надо. Обладатель гнусавого голосишки приподнялся на своей лежанке и уставился на новичка с некоторым, так во всяком случае показалось самому Климову, презрением. В камере находились, не считая самого Александра, восемь человек, как раз по числу спальных мест. Саша не стал гадать, есть ли у Гнусавого какие-нибудь друзья среди сокамерников или нет, и взял, что называется, быка за рога, иначе говоря – этого ханыжного вида мужичонку за грудки.

– Ты ка-му это сказал, падла? Ка-му сказал? – зарычал Климов, обдавая онемевшего от неожиданности арестанта струями крутого перегара (понюхал – можешь закусывать).

Дальше все пошло как по-писаному. Дважды побывав в нокдауне, мужичонка запросил пощады, и особая российская коррида, в которой вместо быка используется осел или, на худой конец, баран, была завершена. Зрители постарались приложить все усилия, чтобы достоверно изобразить, будто ничего не видели, а охрана, видимо, просто поленилась вмешиваться, тем более что шум очень быстро утих. Приободренный «матадор» как ни в чем не бывало улегся на койку своей жертвы, предварительно приняв от нее извинения и объяснив, что стоять – полезно, потому что можно подрасти. Закончил свой урок Саша рифмованной «инструкцией по обращению с лихом». Впрочем, долго наслаждаться плодами своей победы Александру не пришлось. Загрохотал засов, щелкнул в замке ключ, и появившийся в дверях камеры милиционер вызвал Климова.

– Итак, Климов, – огорошил оперативник в капитанских погонах, – по вашему делу возбужено уголовное дело.

«А ты виртуозно владеешь русским языком, парень, – подумал Саша, оценивая по достоинству лингвистические изыски капитана, который произнес слово "возбуждено", без буквы "д", сделав ударение на втором слоге. – Он тебе совсем не мешает».

Маленькие глазки на одутловатом лице как два буравчика сверлили похмельную физиономию Климова. На вид оперу было лет сорок пять. Староват, чтобы капитанские погоны носить. Ну что делать, академиев не оканчивали.

– Простите? Что вы сказали? – затряс головой Климов.

– Против вас возбужено уголовное дело по статье… – капитан назвал номер статьи, который, немедленно улетучившись из похмельной Сашиной головы, заронил в его душу недоброе предчувствие. Так и есть! Капитан закончил: – Предумышленное убийство.

– Ни себе хрена! – только и воскликнул Александр. – У него что, барабанные перепонки лопнули?

Подобная реакция подозреваемого почему-то разозлила работника правоохранительных органов.

– Ты что, сукин сын? Издеваешься? – завопил он. – Какие еще перепонки! Ты человека убил, мерзавец! Я тебя в камере сгною!

– Ну-ну, полегче… не надо так напрягаться, – ничуть не испугавшись угроз опера, ответил все еще остававшийся «под парами» Климов, а, как известно, в таком состоянии и море кажется по колено. – Когда надо, так вас нет, а тут какой-то мудак, который шляется спозаранок по квартирам, потому что не может трахнуть свою жену, звонит вам – и на тебе…

– Где ты был вчера вечером, между девятнадцатью и двадцатью тремя часами? – не обращая внимания на словоизвержение Климова, спросил капитан.

– Загорал, – расплылся в улыбке Саша.

– Послушай-ка ты, умник, – произнес опер доверительным тоном. – Знаешь, что с такими, как ты, на зоне делают? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Петушком будешь. Это я тебе обещаю.

– А ты ее видел, зону-то? – нахально поинтересовался Климов, но ответить ему капитан не успел.

Зазвонил телефон, и Саша невольно узнал фамилию своего мучителя.

– Капитан Нестеров слушает. – Мгновенно милиционер стал таким любезным – ну просто душка! – Да, товарищ следователь по особо важным делам, допрашиваю обвиняемого… подозреваемого, да, конечно, простите, товарищ советник юстиции… только начал, товарищ Старицкий…

Обожженные спиртосодержащими жидкостями проводки-извилинки в Сашином мозгу шевелились медленно. Однако же Климов не мог не подивиться подобострастию, с которым разговаривал оперативник с находившимся на другом конце телефонного провода человеком. Советник юстиции? Прокуратура? Важняк? Тут уж, конечно, сосед с его тонким музыкальным слухом ни при чем. Точно кадры прокручиваемой наоборот кинопленки перед замутненным сознанием Климова пронеслись: обидевшийся из-за колбасы Барбиканыч, Эйрик, Беовульф с кинжалом, Рагнар с секирой. Стародумцев с его шотландским виски. Мытарства с пробитым колесом. Рыжая «телка» на вишневой «девятке», нежно-голубенький «дядя» с дипломатом. Гостиная, меч…

Нестеров положил трубку, и вся его любезность (должно быть, сильно провинился перед прокуратурой Лингвист) мигом испарилась, точно капелька воды на раскаленной сковородке. Капитан вновь встал горой.

– Правильнее тебе будет во всем сознаться, – заверил он Климова. – Чистосердечное признание, и все такое… Может, и переменится статья… Пойдешь, скажем, по непреднамеренному, а? Сознавайся, приятель, лучше будет и душе спокойнее. Давай, братец, колись. То есть сознавайся.

– Да в чем, черт возьми?!

– В убийстве, Климов, в убийстве, – сочувственно покачал головой Нестеров, как бы желая сказать, что отлично понимает, как тяжело сейчас допрашиваемому. – Ну давай, давай, а потом – отдыхать…

– В каком? В каком убийстве?! – закричал Климов, холодея от страшного предчувствия. – В чем таком вы меня подозреваете?

– Вы убили директора фирмы «Лотос» това… гос-по… гражданина Лапотникова Юрия Николаевича, не допускающим возражений тоном заявил оперуполномоченный.

Александр почувствовал, что челюсть у него отвисла, и широко раскрытыми глазами уставился на капитана.

– Так он что – умер? – осипшим голосом проговорил Климов.

* * *

– Ну… – В кресле с высокой спинкой за необъятных размеров письменным столом сидел худощавый смуглолицый мужчина и внимательно смотрел на расположившуюся напротив на старинном, как и вся мебель в большой и довольно просторной комнате, стуле изящную, брюнетку. На ней было короткое алое платье, открывающее ее стройные ноги и красивые молочно-белые плечи, прямые длинные волосы были черными, как говаривали в старину, точно смоль, точно вороново крыло. – Ну, Инга… поведай-ка нам всю эту печальную историю…

– Наташа, – немного нараспев, поправила Наташа. – Сделав небольшую паузу, она добавила с чуть большим, чем следовало бы, нажимом: – Шеф.

– Хорошо, – кивнул головой мужчина, – хорошо, Натали. Сними, пожалуйста, очки. Ты же знаешь, я люблю смотреть в глаза людям, с которыми разговариваю.

Девушка не спеша выполнила приказание шефа и посмотрела на него большими и немного печальными серо-зелеными глазами. Ее ресницы и веки были лишь слегка, как бы для порядка, подкрашены. Когда брюнетка вкратце повторила хозяину кабинета свой рассказ, тот сочувственно закивал головой.

– Я полагаю, что нет необходимости напоминать тебе, милая, – произнес мужчина несколько покровительственным тоном, – что, хотя ты и недавно работаешь у меня, я считаю тебя одним из лучших, подчеркиваю, лучших своих людей…

Девушка едва заметно наклонила голову в знак благодарности за признание ее способностей, а шеф продолжал:

– Тем не менее меня не может не удивлять и не огорчать тот факт, что… нужный мне человек… м-э-ээ, скончался при весьма странных обстоятельствах.

Наташа небрежно повела белыми плечиками и вздохнула, как бы желая всем своим видом показать, что люди иногда умирают в самый неподходящий момент и ей, конечно, очень жаль, что такая вот беда приключилась именно с нужным шефу человеком.

– Мне сказали, что его загрызла собака… – глядя куда-то в сторону, задумчиво произнес хозяин кабинета. – Говорят, было море крови, ему там горло перегрызли и чуть ли не член откусили. Ты ничего об этом не слышала? – Он резко повернул голову и уставился в светлые, словно затуманенные, глаза девушки. Та лишь взмахнула длинными ресницами. И собеседник также внезапно отвернулся, будто его внимание вдруг привлек монитор вполне современного компьютера, расположенного на старинном столе.

– А я вот кое-что слышал, – многозначительно проговорил он, не глядя на Наташу. – И не однажды.

– О чем вы, Анатолий Эдуардович?

– Думаю, ты понимаешь.

– Да вы что? О тех идиотских сплетнях, которые распустили обо мне полоумные старухи? Я вообще вегетарианка, – с некоторой обидой в голосе проговорила Наташа. – Вы ведь об этом знаете.