Текст книги "Искатель, 2010 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Юдин,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Епископ Сапролегний встретил их в дверях своего кабинета. Одет он был в некую цветастую, похожую на халат мантию; на его голове красовалась профессорская ермолка с длинной, ниспадающей на плечо золотой кистью.

– А, любезный господин нунций! Сколь приятно мне вас видеть! Ты же, дражайшая Алимпта, всегда желанная гостья в моем доме. Прошу покорнейше, проходите! Вы как раз вовремя, аккурат к обеду. Так что позвольте уж мне сразу проводить вас в столовую. Как говорили древние: пускай погибнет мир, но торжествует чревоугодие! Хе-хе-хе!

Он подхватил Алимпту и Ассура под руки и быстро повлек по коридору вдоль целой анфилады темных арочных перекрытий.

В конце коридора он остановился перед самой большой дверью и широким жестом распахнул обе створки.

– Милости прошу к нашему скромному столу. Уж не обессудьте, отобедаем, чем Бог послал. Прошу, прошу! Без церемоний!

Посередине поместительной залы стоял внушающий уважение своими габаритами круглый стол, ощетинившийся целой батареей разнокалиберных бутылок, графинов, штофов и укрепленный бастионами блюд с холодными, а равно горячими закусками.

– Вы ждете гостей? – поинтересовался Ассур.

– Только вас! – заверил его Сапролегний. – Будет еще мой племянник – каноник собора святой Варвары, малый довольно нудный и глуповатый. Но это malum sine qua non^[19].

В тот же момент из-за нагромождения бутылочных редутов и эскарпов, дымящихся обольстительными ароматами куртин и флешей всяческой снеди послышалось вежливое покашливание и выплыл бледный лунообразный лик молодого человека с необычайно большими оттопыренными ушами.

– А вот и он! – ничуть не смутившись, воскликнул епископ. – Позвольте представить преподобного отца Баллиона Какаша. Рекомендую его вам, как одного из наиболее образованных и одаренных молодых богословов. Верите ли, в наш безбожный век прихожане толпами ходят на его проповеди. Корифей и златоуст, клянусь чревом Господним!

– Ну, отцы мои, – довольно фамильярно обратилась Алимпта к обоим священнослужителям, как только все уселись за стол, – читайте поскорее предобеденную молитву, мне не терпится попробовать вон того запеченного с миндалем и яблоками гуся.

При этих словах почтенный прелат едва не поперхнулся, ибо уже успел изрядно отхлебнуть из огромного, подозрительно смахивающего на потир бокала. Он немедленно толкнул локтем своего племянника, но тот не без некоторого ехидства попытался уклониться от предлагаемой чести:

– Вам, дядюшка, подобает читать молитву, а не мне. Вы старше меня и летами и саном, вам и преференция.

– Так что ж с того, когда я велю? – глухо вымолвил епископ, мощным глотком приканчивая бокал. – Сказано читать, вот и читай.

Каноник Какаш послушно поднялся, набожно сложил руки и быстро пробормотал какие-то слова, из которых можно было разобрать разве только «speravi», «laudamus» и не то «devotem», не то «devorem».^[20]

– Славная молитва, – похвалил Сапролегний племянника и тут же, не говоря дурного слова, накинулся на блюдо с отлично подрумяненным молочным поросенком.

Все почли за лучшее последовать примеру хозяина, и добрых четверть часа за столом царило молчание; сотрапезники открывали рот только в целях поглощения пищи.

Покончив с поросенком, епископ решил дать своему желудку непродолжительный отдых, в очередной раз наполнил высокий, богато изукрашенный каменьями серебряный бокал и откинулся на спинку кресла.

– Лишь два пути открыты перед мудрыми в этом бесплодном и непостоянном мире, – с важностью пропыхтел он, последовательно утирая похожей на скатерть салфеткой все свои четыре подбородка, – вкушать нектар высшего знания и наслаждаться всеми земными удовольствиями. Не это ли заповедал нам Создатель, не говоря уже об Аристиппе Киренском и Эпикуре? И Гоббс, и Локк, и Бентам, как, впрочем, и Гельвеций или Гольбах – все они, то есть все подлинные философы, были натуральными гедонистами и высшим благом мыслили удовлетворение чувственных потребностей. Отсутствие страданий и безмятежное состояние духа – вот единственный и неизменный критерий нашего существования. Человек живет для радости. Когда же ее нет, то не хуже ли смерти такая жизнь? Как вы полагаете, господин нунций?

Поскольку Ассур лишь пожал плечами, занятый тем, что накладывал на тарелку Алимпте десерт из приготовленных в меду фиников, ответил за него каноник Какаш:

– Я так думаю, дядюшка, что человеку безусловно не следует подавлять все свои желания, но и потворствовать неумеренным желаниям не стоит. Воздержание...

– Пустое, Баллион! – прервал его епископ. – Не говори за моим столом о воздержании. Воздержание – добродетель бессильного! Потворствовать же своим желаниям – в природе человека, и не совершает греха тот, кто лишь оной следует. Идти против собственной природы – вот настоящий грех.

– Однако же, дядюшка, – возразил каноник, и огромные уши его слегка порозовели, – вы же не станете отрицать, что в нашей несовершенной натуре заложено и всегдашнее стремление к запретному и желание недозволенного. Разве не надлежит бороться с подобными искушениями?

– Что конкретно ты разумеешь под искушением? – прищурив глаза, спросил Сапролегний.

– Конечно же, любые попытки к нарушению морали...

– Мораль! – пренебрежительно пробасил епископ. – Что такое эта самая мораль? Одно только важничанье человека перед Господом и ничего более!

– Ах, как вы не правы! – горячо воскликнул каноник, розовея еще более и наливая себе в стакан красного вина. – Нормы морали даны нам свыше. Но ведь и не только об этом речь. Взять, к примеру, заповеданный нашему брату целибат, обет безбрачия, коий дает каждый клирик... Разве и в сем случае не стоит нам себя ограничивать? Разве слепое следование своей природе не приведет к неизбежному его нарушению?

– А если и приведет, что с того? – заявил Сапролегний, игриво подмигивая Алимпте. – Кому целомудрие в тягость, тому не следует и соблюдать оное! Дабы не содеялось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души! Когда Всевышний в виде эксперимента наградил Соломона мудростью, дал ему весьма великий разум и ум, обширный, как песок на берегу моря, сын Давидов немедленно осознал, что человек способен достичь настоящей удовлетворенности только в двух случаях: когда он пьян или когда занимается любовью. Потому-то всю жизнь он так и провел, пьянствуя посреди своих семисот жен и трехсот наложниц.

– Сегодня вы красноречивы, как никогда, – заметила Алимпта, кидая в профессора финиковой косточкой.

– Это тоже дар Божий, – с надлежащей скромностью отозвался Сапролегний.

– Но это безнравственно! – с неподдельным ужасом вскричал отец Какаш, луноподобное лицо которого все пошло пятнами. – Не верю, дядя, чтобы вы и в самом деле эдак думали.

– И совершенно напрасно не веришь, – усмехнулся епископ. – На свете нет ничего абсолютно безнравственного... Да прекращай ты, в самом деле, лакать это мозельское! Ишь, как тебя в жар от него бросило. На-ка вот, плесни себе моего абсента. Он не так горячит. И вам, нунций, рекомендую. Получше всякого церковного вина будет, настоящий extractum millenii^[21]! И весьма способствует возбуждению аппетита. Я вот уже, к примеру, проголодался.

И он решительно пододвинул к себе большое блюдо нарезанной толстыми ломтями тушеной крольчатины с капустой, маринованными грибками и кнедликами и с новыми силами принялся за еду.

– Если клирик не в силах нести бремя целомудрия, – внезапно продолжил диспут каноник, – ему, по совести, следует сложить сан и жениться. Ибо, как сказал апостол Павел, брак в таком случае избавляет от блудного соблазна и лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

– Сложить сан? Жениться?! – вскричал епископ, выплевывая кусок мяса. – Помилуй, племянник, кто говорит об этом? Уж нет ли у тебя на примете какой цыпочки? Послушай меня, Какаш, и оставь эти мысли! Я в свое время, быть может, и постриг принял для того только, чтобы избавиться от сей удручающей перспективы... Вот скажи мне, как ты выразился – по совести: тебе ведь, я полагаю, нередко доводилось встречать бедолаг, которые раскаивались в том, что женились? А? Ну вот! И вряд ли часто удавалось познакомиться с человеком, который печалился бы о том, что остался холост? Молчишь? Ну что ж, молчание лишь доказывает твою честность... И он еще апеллирует к совести! Да знаешь ли ты, что у меня этого добра больше, чем у всех остальных прочих? Совести у меня столько, что на всех хватит!

Когда и с кроликом было покончено, преосвященный Сапролегний с блаженным вздохом откинулся в кресле и стал удовлетворенно, хотя и с видимым усилием пыхтеть и тяжело отдуваться. Дыхание с сиплым натужным присвистом вырывалось из его груди, обильный пот струился по квадратному лицу, скапливался в мощных жировых складках и блестел на студенистых возвышенностях подбородков; внутри него что-то хрипело и клокотало, будто в неисправном и грозящем через минуту-другую взорваться паровом котле, но маленькие глазки поблескивали весело и довольно. Ассур, глядя на его непомерно объемное, походящее на холм чрево, на волнообразно ниспадающие к нему четыре подбородка и багровые щеки, на все это чудовищно оплывшее, смахивающее на гигантский сталагмит и словно вот-вот готовое стечь с кресла тело, невольно подумал, что почтенный прелат представляет собой, по существу, лишь ходячее кладбище домашних животных.

Как будто угадав его мысли, Сапролегний ухмыльнулся и прогудел:

– Сколь отрадно, дорогой нунций, что мы не иудеи и не нужно нам выбирать между «чистым» и «нечистым», выискивать, раздвоены ли у той или иной твари копыта либо не раздвоены, жует ли она жвачку или нет, имеет ли оперение и чешую или обходится без таковой. Всякий скот и всякую птицу создал Господь в пищу человекам! Все твари земные служат нам на потребу! Кстати, отведайте вот эту копченую мурену, пальчики оближете! Она, к сожалению, не вскормлена мясом римских рабов, но от этого нисколько не потеряла во вкусе. А как славно переваривается! Абсолютно никаких defaecatio^[22]. Не желаете? Напрасно! А я так позволю себе несколько кусочков...

Каноник Балл ион Какаш, снова вероятно шокированный этим высказыванием дяди, по рассеянности хватил с полстакана абсента и теперь сидел, выпучив глаза и жадно хватая ртом воздух. Несколько отдышавшись, он просипел голосом циркового чревовещателя:

– Помилуйте, дядюшка! Что вы такое говорите! Пан Ассур может бог знает что о нас подумать...

– Не юродствуй, племяш! Не уподобляйся Папеларду. Ханжество не к лицу праведнику. Пан Ассур тоже homo est^[23], и, как говаривал славный старик Теренций, ничто человеческое ему не чуждо. Он нас не осудит. Тебе же следует иметь немного более терпимости и любви к ближнему...

– Я не люблю ближнего?! – возмутился каноник. – Да я всем сердцем...

– «Возлюби ближнего своего», – прервал племянника епископ, – это значит прежде всего: «оставь ближнего своего в покое!» И как раз эта деталь добродетели связана с наибольшими трудностями.

– Пагубное влияние германской философии... – начал было стремительно соловеющий каноник, но вдруг, желая по всей видимости переменить разговор, пробормотал безо всякой связи: – В рагу, кажется, чего-то недостает... перца, что ли...

После он и вовсе погрузился в молчание, подпер обеими руками голову и принялся в задумчивой прострации созерцать подвергшийся изрядному разграблению стол.

Ассур нашел момент подходящим и, подождав, покуда Сапро-легний закусит очередной бокал абсента маринованными маслинами, поинтересовался:

– Насколько я понимаю, профессор, вы не слишком ладите с нынешним мэром Папелардом?

– Отчего же? – пожал тот плечами с видимым равнодушием. – Ладим. Насколько вообще может ладить разумный человек с опасным безумцем.

– Вот как? А в чем именно выражается его безумие?

– Бедняга свихнулся на религиозной почве, – со вздохом невыразимой печали ответил епископ. – Вероятнее всего, это результат дурного пищеварения.

– Следовательно, никакой личной неприязни промеж вас нет?

– Да ну что вы! Какая может быть неприязнь! Сего скорбного главой бедолагу можно только душевно пожалеть. И, видит Бог, я жалею его от всего сердца! – заявил Сапролегний, с чувством прижимая руку к желудку. – Однако всему же есть предел... Вот буквально на днях он поймал меня в коллегии после лекции, ухватил за пуговицу и принялся столь долго и нудно толковать о недостатке благочестия среди горожан и священном долге каждого истинного сына Вселенской Церкви способствовать возвращению их на путь исправления и стезю добродетели, что у меня разлилась желчь и чуть-чуть не произошло обезвоживание организма! Хорошо еще, что это случилось совсем недалеко от моего кабинета и я успел добраться туда прежде, нежели болезнь приняла роковой оборот. Но страшно подумать, что могло произойти, случись это где-нибудь в другом месте!

– Ага, это понятно. Но почему тогда вы воспрепятствовали его затее по затоплению шахт?

– Ах, вы вот к чему клоните! – против ожидания Ассура епископ нисколько не смутился, а, напротив, сделался весел и даже зашелся гулким булькающим смехом. – Не смею отрицать, препятствовал! И дальше, по мере сил, намерен препятствовать. Я же говорю вам, у него вовсе крышу снесло. Сплошное наказание с этими фанатиками.

– Итак, вы сомневаетесь в полезности самой меры?

– Какой меры?

– По затоплению шахт! Принесет это пользу или нет?

– Откуда мне знать?

– Но мэр убежден, что из этих древних штолен к вам в город лезет всякая нечисть.

– Не знаю. Возможно.

– Так в чем же дело?

– Что вы имеете в виду?

– Я спрашиваю, чем обусловлен ваш запрет на затопление шахт? Что именно побудило вас противиться уничтожению этих копей? Коль скоро вы не исключаете возможность, что именно они и являются источником... гм... инфернальных явлений.

– Видите ли, любезный нунций... Я действительно не могу исключить подобную возможность... То есть я не очень-то верю во все эти россказни, будто именно там, под землей, и находится некий рассадник нечистой силы. Доказательств тому нет. Но и никаких доказательств противного также не имеется. Поэтому я могу допустить, что Папелард и иже с ним правы в сем вопросе. Но! Дело-то вовсе не в этом! Пускай они будут хоть тысячу раз правы, однако это все одно не повод к затоплению шахт.

– Объяснитесь.

– Охотно. Известно ли вам, что, помимо упомянутых штолен, шахт и тоннелей, кои образовались за многие века добычи серебра, угля, свинца, цинка и не помню чего там еще, холм, на котором стоит наш город, пронизан и естественными карстовыми пещерами и ходами? Эти природные пустоты во многих местах соединяются с искусственными, так что все вместе они образуют эдакие замысловатые гигантские соты. Основание Кутной Горы по большому счету пустотело, лишь разделено многочисленными, относительно тонкими перемычками... А теперь представьте себе, что случится, ежели напустить туда воды, которая неминуемо разрушит и размоет большинство из этих перемычек? Да весь наш городок просто уйдет под землю, ухнет в тартарары! Провалится к чертовой бабушке!

– Вы сквернословите, дядюшка! – подал голос неожиданно очнувшийся каноник святой Варвары.

– Цыц! – отозвался епископ. – Налей себе еще абсента. Это приведет тебя в чувство и вернет необходимое равновесие мыслям. Нет того хуже, когда человек недопьет.

Но преподобный Какаш уже вновь был занят собственными размышлениями и только бормотал себе под нос нечто маловразумительное. А вернее говоря, нес сущую околесицу, не имевшую ни начала, ни конца:

– Телеса наши, во гробах почившие, – слабым голосом бубнил каноник, – воспрянут из земли, аки трава весною, и по соединению с душами восстанут, и укажутся всему небу, пред очами ангелов и человеков, пред очами предков наших и потомков... одни яко пшеница, иные яко плевелы, ожидая серпов ангельских и того места, кое назначено особо для пшеницы, и особо для плевел...

– Ишь ты! – усмехнулся Сапролегний. – Небось, сам-то пшеничным колосом себя мнит, а меня к плевелам отнес... Эх, молодежь! Пить не умеют, а туда же, рассуждать тщатся... Умолкни, злак ангельский!

– А? – каноник непонимающе уставился на епископа. – Какой знак? Знамение? Ангельское? Где?

– Где, где! Вон там, на стене, видишь! Хе-хе! – забулькал Сапролегний утробным смешком. – Мене! Такел! Фарес!

Преподобный Какаш изменился в лице, задрожал и со страхом воззрился в указанном дядей направлении.

– И тогда связи чресл его ослабли и колена его стали биться одно о другое! – радостно прокомментировал епископ. – Ступай проспись! Немощь халдейская!

Каноник икнул, сообщил всем присутствующим, что ему необходимо срочно в уборную, и, уронив голову на залитый вином стол, жалобно захрапел.

– Ессе homo!^[24] – с горечью возгласил Сапролегний, обратив на племянника обвиняющий перст. – Якобы совершеннейшее творение Божие! В чем оно, это самое совершенство? Вы его видите? Я – нет. Ах, прав был Аврелий Августин, когда сетовал на проклятую несообразность человеческой природы! Тысячу раз прав! Что говорить, если и само появление наше на свет обставлено не вполне подобающим образом? Inter faeces et urinam nascimur!^[25]

Глава четырнадцатая

ТАЙНА ЗАМКА,

или

SYNDROME ABSTINENTUM

Сам хозяин был черен, как в дегте,

У него были длинные когти,

Гибкий хвост под плащом он прятал.

Жил он скромно, хотя не медведем,

И известно было соседям,

Что он просто-напросто дьявол. Н. С. Гумилев

Обед затянулся до позднего вечера, и епископ предложил гостям провести ночь в его замке. Ассур согласился воспользоваться гостеприимством преосвященного Сапролегния – он предполагал утром, на свежую голову выяснить у того еще некоторые вопросы, поэтому тащиться в гостиницу особого смысла не видел. Алимпта тоже не стала возражать, но, сославшись на неотложные дела, отлучилась в город. Набожный же каноник святой Варвары при всем желании не мог покинуть кров своего дяди, ибо был мертвецки пьян.

Нунцию отвели роскошные покои на последнем, четвертом этаже замковой башни. В отличие от большинства прочих, изрядно обветшавших помещений епископской резиденции, выдержанных в романтическом стиле поздней готики, предоставленные Ассуру апартаменты выглядели более чем презентабельно и являли собой шедевр высокого Ренессанса: вместо мрачных ребровых сводов из серого камня глаз радовали итальянские кессонные потолки, богато изукрашенные резьбой, яркой пейзанской живописью и сверкающей позолотой; стены покрывали фигурные панели красного дерева, а мебель и вся обстановка смотрелись как искусная подделка под эпоху классицизма.

Было похоже, что Сапролегний выделил гостю свои собственные комнаты. К этому заключению Ассур пришел, как только увидел развешанные по стенам покоев картины. Сюжеты их были весьма далеки не только от христианского или какого либо иного спиритуализма, но даже и от тени благочестия или благопристойности. Купающиеся Сусанны, блаженствующие под золотым дождем Данаи; жены Потифара, срывающие одежды с Иосифов, соседствовали с упитанными Эротами, козлоногими сатирами и непристойно возбужденными рогатыми силенами; центральное же место занимало красочное полотно, на котором неизвестный живописец детально запечатлел волнующий момент совокупления Пасифаи с быком.

В ожидании Алимпты Ассур занялся логическими умозаключениями. Так он определил довольно бесплодное нанизывание одного домысла на другой. Загадка, что он тщетно пытался разрешить, представлялась ему эдакой головоломкой, составленной из кусочков, каждый из которых по отдельности был более или менее ясен, но вместе они не создавали абсолютно никакой целостной картины.

Предварительные результаты расследования не позволяли сделать сколько-нибудь удовлетворительные выводы или выдвинуть правдоподобную версию. Тот факт, что пресловутые инфернальные явления в ряде обителей Вселенской Церкви не плод больной фантазии, не досужий вымысел экзальтированных клириков, а имели место в действительности, можно считать доказанным. После увиденного им в Аркадии и здесь, в кладбищенской часовне бывшего цистерцианского монастыря, сомневаться в этом было бы странным. Но что это давало? Ассур чувствовал, что во всех событиях имеется какая-то логика, непонятно только какая. Что или кто стоит за странной деятельностью демонического Махаона-Дипсада и ангелоподобного Кохвиэля Орооррофоса? Что кроется за их деятельностью? Можно ли в данном случае вообще вести речь о чьем-то преступном умысле? Ответов на эти вопросы не было. А ведь отец Скимен ждал отчета...

Ассур перестал мерить шагами залу и остановился перед массивным письменным столом из мореного дуба. Над ним висело большое живописное полотно в тяжелой золоченой раме. Покрывающая его паутина мелких трещинок свидетельствовала о том, что картина была достаточно древней. В ней угадывалась рука фламандского мастера школы Рубенса. Центр композиции занимала фигура грузного старика с огромным выпирающим чревом, багровым носом и пьяными слезящимися глазками. Судя по венчающим его лысое чело листам винограда, серебряному кратеру в правой руке и развеселой толпе обнаженных менад и бассарид, что окружала старца, потрясая увитыми плющом фаллообразными тирсами, кумир сей был не кто иной, как плодоносящий и любвеобильный Дионис-Загрей.

Присмотревшись, Ассур с удивлением обнаружил, что мифический Вакх как две капли воды походит на преосвященного Сапролегния. Только епископ выглядел несколько постарше и потолще, а так сходство было просто разительным.

Ассур подивился затейливой игре природы и перевел взгляд на дубовый стол. То был письменный стол с множеством ящиков, ящичков и отделений, фигурным бордюром и витыми колонками. Не стол, а настоящий алтарь, украшенный бронзой и перламутровыми вставками. Впечатление сакральности усиливала пара хрустальных жирандолей со свечами черного воска, укрепленных на стене между столом и картиной. Не хватало только бархатной подушечки для коленопреклонений перед священным образом Бахуса-Сапролегния.

Нунций и вправду опустился на колени и принялся выдвигать один за другим ящики антикварного стола. Большинство из них оказалось заполнено пылью и мелким хламом – пустыми флаконами, бутылочками, жестяными фляжками, свечными огарками, булавками, ключами от неведомых дверей, разрозненными столовыми приборами, потрепанными колодами игральных карт, плесневелыми хлебными огрызками, рюмками с отбитыми ножками, сигарными окурками и прочей подобной дребеденью, мало подходящей к внушительному обличию сего предмета интерьера. Внезапно он наткнулся на запертое отделение, расположенное под самой столешницей. С сожалением подумав, что набор отмычек остался в гостинице, Ассур попытался открыть ящик при помощи ножа, но безуспешно. Никакой ручки на панели не было, только едва заметная замочная скважина, в которую могла пролезть разве что иголка. Отчаявшись произвести вскрытие, не оставляя следов, он с силой треснул по ящику кулаком, внутри того что-то глухо щелкнуло, крякнуло, зажужжало, послышалось отчетливое тиканье, и ящик выдвинулся сам собой. Он был абсолютно пуст.

Ассур вытащил деревянный короб совсем и заглянул в образовавшийся проем – ничего. Но зачем было запирать пустой ящик? Он простукал стенки и дно – никаких тайников – и в раздражении швырнул его на пол. Ящик перевернулся и на обратной стороне Ассур увидел плотно приклеенный лист тончайшей бумаги со знакомым латинским текстом.

Если у него и имелись какие-то сомнения в том, что перед ним очередной «договор с дьяволом», то они немедленно рассеялись, как только он сканировал и перевел содержание документа. Разница с грамотой, обнаруженной им у архимандрита Феогноста, была лишь в незначительных деталях. Ну, и конечно, подписан сей договор был не покойным настоятелем Аркадии, а преосвященным Сапролегнием.

Ассур аккуратно вынул дно из пазов и отправился на поиски хозяина Градского замка.

Когда нунцию удалось растолкать епископа, тот какое-то время лишь беспомощно моргал и всхрапывал, будто остановленный на полном скаку жеребец. Наконец взгляд его более или менее сфокусировался, и он с удивлением вперил осоловелый взор в сидящего на табурете перед его ложем Ассура.

– Что стряслось? – прогудел он осипшим ото сна басом. – Пожар? Война? Землетрясение? Пан Какаш захлебнулся блевотиной?

Ассур молча покачал головой и сунул под нос Сапролегнию дощечку с договором. Едва епископ разглядел, что перед ним, как на лице его последовательно отразилась целая гамма чувств: недоверие, изумление, страх и, наконец, смертельный ужас. Сначала кровь бросилась ему в голову, и Ассур испугался, как бы профессора не хватил удар, но сразу вслед за этим он посинел, и Ассур решил, что бедняга сию минуту помрет от удушья. Потом спала и синева, и епископ медленно приподнялся с постели. Теперь он был бледен как полотно, прямо-таки мертвенно бледен и походил на отожравшегося призрака.

– Вы сам сатана! – с усилием выдавил он и без особого успеха попытался выхватить из рук нунция заветную дощечку. – Как... как вы это нашли?!

– Не имеет значения, – ответил Ассур, пряча договор. – Разве я не предупреждал вас, что у Конгрегации длинные руки?

– Мне надо выпить... – пробормотал епископ и принялся шарить дрожащими пальцами по стоящему рядом с кроватью мраморному столику.

– Ничего не выйдет, – сказал Ассур и продемонстрировал страдальцу початую бутыль абсента, – сухой закон.

– У-у-у! Нелюдь окаянная! – возвысил голос Сапролегний. – Изверг рода человеческого... Отдай бутылку, охальник!

– Не отдам, – безжалостно отрезал Ассур. – Сначала поговорим.

– А как помру, с кем говорить будешь? – с горькой укоризной поинтересовался старый прелат.

– Вот и рассказывайте все побыстрее. Тогда, может, налью, – пообещал Ассур и для большей наглядности и убедительности наполнил высокий стакан изумрудным напитком, поднес его к носу и принялся вдыхать аромат полыни, блаженно жмурясь и цокая языком.

– Ничего не скажу! – с отчаянием обреченного заявил Сапролегний. – Сдохну в похмельных корчах, а не скажу!

– Конечно сдохнете, – согласился Ассур, – только не в похмельных корчах, а в застенках ОСТАПО.

– А если расскажу, не сдашь? – внезапно заинтересовался епископ. – Не хотелось бы попадаться в нежные лапы этих костоломов.

– Вы рассказывайте, а там видно будет...

– Ну уж нет! Давай сперва договоримся. Я тебе честь честью все, что знаю, открою, а ты за то никому ни слова и... бумажку эту отдашь.

– Хорошо, – немного подумав, ответил нунций, – считайте, договорились.

– Не обманешь? – с недоверием поинтересовался епископ.

– Я от своего слова не отступаюсь, – ответил Ассур.

– Ну что ж... Выбора у меня, похоже, все одно нет... Что ты хо чешь знать?

– Почем душу продали, профессор?

Преосвященный Сапролегний криво усмехнулся и откинулся на подушки. Руки его бессознательно и беспорядочно шарили по одеялу, точно у умирающего, пораженного карфологией. Да и вообще вид у профессора был такой, словно над ним уже пропели «De Profundis»^[26] и оставалось лишь кинуть ему в изголовье последнюю горсть земли.

– А ты будто сам не ведаешь, – наконец отозвался он с тяжким вздохом. – Договор-то прочел? Чего тогда спрашиваешь?.. За бесценок продал...

Из рассказа епископа следовало, что уже много лет назад он, в то время еще молодой клирик и начинающий богослов, поддался на посулы некоего таинственного незнакомца, назвавшегося демоном Мастемой, и предался тьме в обмен на неиссякаемый источник aqua vitae, иначе говоря, абсента, который и забил прямо в подвалах Градского замка. Неизвестный соблазнитель пообещал Сапролегнию, что сей кастальский родник положит начало богатству и благосостоянию его владельца, послужит всемерному упрочению его положения и вообще явится тем самым совершенным ключом истины, который поможет ему вознестись на самые высоты человеческой премудрости, а равно – иерархической лестницы. И это помимо непременного «срывания цветов девственности» невинных монахинь, ежедневных чувственных наслаждений в объятиях суккубов и прочих подобных удовольствий. Почти так, впрочем, все и произошло.

Оказавшись эксклюзивным обладателем чудесного источника, Сапролегний быстро разбогател, ибо именно с его легкой руки живительный напиток стал распространяться по городу и окрестностям. Сбылись предсказания Мастемы и относительно прочих причитающихся Сапролегнию благ – очень скоро он стал Седлецким аббатом, затем рукоположен в сан Кутнагорского епископа и достиг многих успехов на ниве познания теософской науки. Но годы, а также пагубное и неодолимое пристрастие к абсенту разрушили некогда могучее здоровье почтенного прелата, и ныне он с некоторым трепетом гадал, что же такое поджидает его в конце жизненного пути и чем обернется подписанный кровью трактат с врагом рода человеческого.

К последним откровениям Сапролегния нунций отнесся довольно скептически, ибо тот вовсе не походил на раскаивающегося грешника. Но все остальное звучало вполне правдоподобно и убедительно, ибо в договоре действительно был упомянут пресловутый источник aqua vitae.

– Замечательно, святой отец, – с долей сарказма сказал Ассур, помахивая перед носом епископа стаканом с полынной отравой. – Теперь осталось только рассказать, как мне связаться с вашими хозяевами. Давайте, давайте! Пути назад нет, жребий брошен, Рубикон перейден. Где гнездилище порока? Откуда ползут в город все эти выкидыши преисподней? Подберите слюни и отвечайте.

Епископ неотрывно следил за стаканом с вожделенным напитком, очень похожий в этот момент на завороженную индийским факиром кобру.

– А не боишься? – выйдя из ступора и выпучив заплывшие пьяным салом глазки, поинтересовался он. – Нешто жизнь не дорога, в пасть волчью соваться?

– Я ничего не боюсь, кроме опасностей, – ответил Ассур. – Не тяните время. Куда соваться, я сам разберусь.

– Как знаешь, нунций! Как знаешь... – сказал Сапролегний. – Ну что ж, прав твой Папелард – коли хочешь поближе познакомиться с обитателями преисподней, так и ступай в преисподнюю...

– Это куда же?

– Под землю! Куда же еще?

– Ага, это ясно. Придется вам меня проводить.

– Я в Хароны не нанимался! – отрезал епископ. – Показать покажу, а дальше уж ты сам... И так, если там прознают, что я проговорился, можно загодя отходную читать.

– Хорошо, показывайте.

– Не видишь – ноги не держат! Давай сюда стакан! – Старик попытался взять протянутый ему Ассуром стакан с абсентом, но руки его сотрясала неодолимая похмельная дрожь. – К черту стакан! Давай всю бутылку...

Высосав единым духом едва не треть кварты, Сапролегний шумно выдохнул, утер навернувшиеся от крепости напитка слезы и поднялся с постели.

– Сладость вина знает только пьяный, – провозгласил он, умиленно гладя бутылку. – Какая польза от него трезвому?