Текст книги "Искатель, 2010 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Юдин,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Расслабившись, нунций вновь откинулся назад, прислонился спиной к шершавой стене и собрался было основательно отхлебнуть из фляжки, как вдруг снаружи послышалось явственное и пугающе гулкое хлопанье крыл неведомой крупной птицы, тут же – скрежет когтей, цепляющихся за каменный карниз под окном и тихий шелест осыпающегося каменного крошева. Последний отблеск света в помещении немедленно померк, ибо в это самое мгновение бесформенный, чудовищно огромный и будто бы сотканный из мрака силуэт полностью заслонил собой весь оконный проем.

Бормотание несчастного монаха сменилось тонким повизгиванием и все более громкими стонами – брат Климент явно исходил от неодолимого ужаса. Ассур боялся шикнуть на него и тем выдать свое присутствие, он напряженно замер в углу, затаил дыхание и сосредоточенно прислушивался.

Между тем невидимый гость аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, подергал прутья решетки, вероятно пробуя те на прочность. «Не совладать!» – решил про себя Ассур. И в то же мгновение раздался сдерживаемый утробный рык, что-то страшно заскрипело, заскрежетало, треснуло глухим выстрелом, в палату вновь пробился сноп лунного света, а изумленный Ассур увидел, что оконный проем опять свободен, но не являет и следов металлического забрала. Откуда-то снизу, со двора послышался металлический звук падения, затем – хлопанье мощных крыльев, свет померк на мгновение, и тотчас с подоконника на пол неожиданно мягко соскочило нечто напоминающее своим обликом отвратительную помесь человека, козла и летучей мыши. Существо замерло на несколько секунд перед окном, настороженно осматриваясь по сторонам и чутко прислушиваясь; крылья его, до тех пор не полностью сложенные, с легким шелестом исчезли за спиной, образовав род горба или нароста, и оно, крадучись, слегка припадая на левую ногу, направилось к постели продолжавшего непрерывно скулить инока.

Пока омерзительно-инфернальный незнакомец стоял спиной к окну, в круге лунного света, Ассур смог довольно подробно его разглядеть. Все бугрящееся могучими мышцами приземистое тулово монструозного существа было покрыто редким жестким волосом; на лишенной растительности голове выделялась пара небольших рожек, подбородок украшала раздвоенная козлиная бородка; лица он рассмотреть не успел, зато успел приметить довольно длинный и толстый хвост, оканчивающийся не то изогнутым шипом, не то жалом.

Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой: как только монстр приблизился к постели монаха и повернулся спиной к Ассуру, тот одним стремительным прыжком преодолел разделявшее их расстояние, со всего размаху опустил на рогатую башку табурет и, едва дерево разлетелось в щепы, мощным борцовским захватом прижал руки существа к корпусу, одновременно проведя удар ногой под колени, чтобы свалить тварь на пол. К удивлению Ассура, этот многократно испытанный им прием не возымел абсолютно никакого действия – ему показалось, будто он пытается свалить каменную тумбу. Монстр небрежным движением разомкнул кольцо охвативших его рук, развернулся, слегка откинулся назад, поднял левую ногу, оканчивающуюся, как оказалось, вовсе не ступней, а здоровенным раздвоенным копытом, и резко саданул этим самым копытом прямо в грудь своему противнику. Ассур буквально пролетел по воздуху до противоположной стены, врезался в нее спиной и рухнул на пол. В ту же секунду монстр был уже над ним. Ассур сделал слабую попытку пнуть его ногами в пах, но тот даже не обратил на это внимания, и вот уже здоровенные лапы, будто клещи, сдавили Ассуру горло и непомерная тяжесть придавила его к полу. Ассур как мог напряг мышцы шеи, чтобы не дать чудовищу раздавить ему позвонки, и попытался вывернуться, оторвать от своего горла лапы-клещи, но тщетно. Он чувствовал, что задыхается, еще немного – и начнет терять сознание, – уже в голове замелькали радужные тени, а перед глазами все стало расплываться. Левой рукой он старался дотянуться до шеи нависшей над ним твари, а правой стал нащупывать в заднем кармане брюк лазерный нож – до сего момента использовать его он не хотел, наивно полагая взять существо живым. Внезапно чудовище склонилось ниже и почти вплотную приблизило к нему свое лицо, глаза его горели жутковатым кровавым пламенем и, казалось, способны были прожигать насквозь живую плоть, проникать в душу и читать мысли. Ассур ощутил, что хватка мохнатых лап слегка ослабла, потом монстр одним движением отшвырнул его к двери, прошипел: «Уходи прочь!», презрительно повернулся спиной и вновь заковылял к кровати монаха.

В тот же момент Ассур почувствовал, как злоба черным тарантулом закопошилась в его груди, а красноватый дым ярости начал застилать мозг и глаза; ему почудилось, будто в нем молниеносно распрямилась туго сжатая пружина – сознание само приняло за него решение и выпустило его личного джинна на свободу, переходя в «режим берсерка». Справиться с этим он уже не мог, даже если бы и захотел.

Хищно пригнувшись, он оскалил зубы и одним прыжком оказался за спиной у твари. Как всегда в таких случаях, ему показалось, будто движения противника стали неестественно замедленными; существо еще не успело окончательно развернуться в его сторону, как он уже всадил ему два страшных хука в область сердца, два – в челюсть и нанес чудовищный удар прямо в солнечное сплетение. Впервые его противник издал сдавленный стон и пошатнулся. Не давая ему опомниться, Ассур бил все быстрее и быстрее – в доли секунды провел он несколько коротких прямых в лицо, тут же двинул его с разворота в висок и потом – снова в солнечное сплетение. Монстр тяжело рухнул на левое колено. Ассур мгновенно оказался у него на спине и резко дернул за одно из сложенных нетопыриных крыл; раздался звук, похожий на треск рвущейся материи, чудовище издало хриплый звериный рык, а Ассур невольно отшатнулся и ослабил захват, с отвращением увидев, как на затылке у того отворился мутный безвекий глаз, напоминающий зрак мертвеца. Тварь немедленно стряхнула его с себя, в воздух взвился толстый, покрытый змеиной чешуей хвост, и в грудь Ассура впилось черное скорпионье жало. Наверняка этим бы и завершилась схватка, но предусмотрительно надетый спиноидный жилет легко выдержал удар, и Ассур, пружинисто отскочив в сторону, изготовился к нападению.

Неожиданно дверь в палату распахнулась, и в проеме ее показались два дюжих медбрата, да так и застыли на пороге с отвалившимися челюстями. Воспользовавшись минутным замешательством своих противников, чудовище молниеносным скачком перенеслось на подоконник, на мгновение поворотило к Ассуру рогатую башку, насмешливо проблеяло и кануло в ночь.

Ассур, а следом за ним и Скатос с Пиорреем подбежали к окну. На оранжевом фоне дебелой луны четко вырисовывался стремительно взмывающий вверх черный крылатый силуэт. Полет твари был неровным и дерганым, ибо одно ее крыло мощно и ритмично рассекало воздух, а второе, поврежденное, судорожно трепыхалось, с трудом поддерживая равновесие грузного тулова. Через некоторое время существо уменьшилось до размеров нетопыря, потом – диковинного жирного мотылька, который тоже вскоре истаял в точку, а затем и исчезнул вовсе.

С некоторым запозданием вспомнил Ассур про бедного брата Климента и поспешил к его ложу, чтобы поскорее успокоить. Но когда он приподнял лоскутное одеяло, то увидел лишь черный провал раззявленного в беззвучном крике рта и выпученные остекленевшие глаза на синем лице – несчастный умер от страха.

Глава восьмая

OSCULUMINFAME^[9]

Всяк грех содеях, всякую нечистоту вложих в душу мою; непотребен бых Тебе, Богу моему, и человеком. Симеон Метафраст

Credo, quia absurdum est. Q. S. F. Tertullianus^[10]

Полуденное вкушение пищи у настоятеля проходило невесело. Отец Феогност то и дело ронял слезу и был еще более суетлив и неловок, чем обычно. Ассур же хранил мрачное молчание и мысленно проклинал себя на все лады за то, что поленился прошлым вечером прихватить парализатор. «Вот ведь, черт нерусский! – думал он, с отвращением кроша сдобную булку в остывший скетос. – Суперменом себя вообразил, ассасин недоделанный. Ну что бы тебе, казалось, мозги включить да подумать! Ведь довольно было шмальнуть разок, и сегодня та тварь рогатая уже давала бы показания. И на кой ляд тебе нож понадобился? Что ты тем ножом собирался делать? Хорошо хоть броник догадался напялить, а то неизвестно, как бы еще все обернулось...» Впрочем, долго заниматься самобичеванием было не в привычке аль Рашида, так что к концу трапезы совесть его вернулась почти в прежнее безмятежно спокойное состояние и он с удовольствием выпил несколько рюмок терпкого травяного ликера, предложенного ему настоятелем.

Первая половина этого дня прошла именно так, как он и предполагал, то есть не принесла с собой ничего нового. Проведенный одним из ассистентов доктора Паноса генетический анализ показал, что взятые им давеча в скриптории соскобы вещества бурого цвета действительно содержат следы человеческой крови, и эта кровь действительно принадлежит отцу Феогносту. Сомневаться в аутентичности полученных результатов не приходилось, ибо исследование было проведено под его, Ассура, личным и неусыпным надзором. Из столичного горкома Священной Конгрегации пришли запрошенные им вчера сведения относительно инока Махаона – таковой среди братии монастыря Панайя Акротириани никогда не числился. Однако две недели назад монах с аналогичными приметами был у них проездом и гостил без малого пять дней; представился иноком Дипсадом из Аркадийской обители. Все эти факты были, собственно говоря, бесполезны. Поражала только наглость пресловутого Махаона-Дипсада – ведь обман легко мог открыться в обеих обителях, достаточно было одному из настоятелей заинтересоваться личностью малосимпатичного гостя и запросить сведения о нем у «коллеги». Минутное дело! А вот поди ж ты – ни отец Феогност, ни отец Олимпий (игумен Панайя Акротириани) и не подумали озаботиться такой малостью и проверить, действительно ли прибывший к ним инок – тот, за кого себя выдает, или проходимец какой.

– Кстати, преподобный, – поинтересовался Ассур, – а почему все-таки вам не пришла в голову мысль справиться в Панайя Акротириани об этом Махаоне?

– Помилуйте, господин нунций, да у нас сроду такого заведено не было! – удивленно развел руками игумен. – Для чего же справляться?

– А вот направили бы запрос да установили бы вовремя, что приютили мошенника, так, может, Акакий с Иоанном и Климентом были бы живы.

– Ах, бедный брат Климент! – простонал отец Феогност, смахивая слезы. – Несчастный страдалец! Какая страшная смерть... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного представшего раба Твоего и брата нашего... Ох, опасаюсь я, как бы не прибрал душу его нечистый! Не за ней ли, значится, и прилетал он нынче-то ночью? Ох, беда, беда...

– Да, конечно, жаль его, – поспешил согласиться Ассур, несколько даже устыдившись своей, может быть, излишней резкости. Впрочем, было понятно, что настоятель акцентирует внимание именно на брате Клименте, желая тем самым укорить и нунция – дескать, сам не уберег, а других попрекаешь. Поэтому он тут же снова перешел в наступление: – Однако с чего вы взяли, что этот... рогатый позарился на душу брата Климента? Покойный что, был замечен в каких-нибудь сугубых непотребствах? Или грешил так уж много?

Игумен столь быстро и стремительно замахал руками, будто рассчитывал, что созданные таким образом вихревые воздушные потоки поднимут и вынесут нунция в открытое окно:

– Нет-нет-нет! Как можно! Братия у нас смирная, богобоязненная! И брат Климент – тот завсегда особливым благочестием отличался. Первый и в посту, и в молитве... Завсегда, значится...

– Тогда на чем же основано ваше предположение?

– Да то и не предположение вовсе, так только...

– Ну а все-таки? – не унимался Ассур. – Почему-то же такая мысль пришла вам в голову. Так почему?

– Эк, ведь... Правду говорят: язык мой – враг мой. Ну да чего уж... Я о чем подумал: за какой такой надобностью понесло его той ночью в скрипторий? Что ему в неурочный час там делать было? Может, аккурат тогда в скриптории промеж них чего некошное произошло. Не уловил ли его блазнитель каким-нибудь обманом в греховные сети, не опутал ли посулами ложными? Вот о чем я грешным делом помыслил.

– Ага, ну это понятно. Ну что ж... – Ассур внимательнейшим образом изучал застывшую физиономию отца Феогноста, так не вязавшуюся с суетливой и угловатой живостью его тела. – Больше мне в вашей обители делать нечего. Во всяком случае, в настоящий момент. Через час я вас покину. Я сегодня буду у его преосвященства, так не нужно ли чего передать? Нет? Хорошо. И вот еще что... Постарайтесь, чтобы иноки как можно больше времени проводили совместно, особенно по ночам. У вас в обители, собственно, как часто всенощная служба?

– Строго по уставу – перед великими и двунадесятыми праздниками.

– Я бы вам рекомендовал, преподобный, устраивать всенощное бдение почаще. По крайней мере, в ближайшие одну-две недели. Так для вас, да и для всех было бы спокойнее.

– Нешто думаете, нечистый вернуться может? – всплеснул руками настоятель.

– А кто ж его знает. Ничего гарантировать не могу.

– И то правда. Нуда на все воля Божья, все под Богом ходим.

– Мое мнение – рано ты, нунций, из Аркадии вернулся, – покачал головой архиепископ, внимательно выслушав подробный рассказ Ассура, – преждевременно. Надо бы еще покопать, да поглубже! Впрочем, мне интересно, какие же выводы ты сделал из того, что удалось-таки установить?

– Вы имеете в виду, какова моя версия?

– Разумеется.

– Пока у меня нет никакой четкой версии, – ответил Ассур. – Все на уровне догадок и предположений.

– И тем не менее.

– Нет, ваше преосвященство. Вы сами видите, что объем информации еще не таков, чтобы строить сколько-нибудь обоснованные гипотезы. Должна накопиться определенная критическая масса фактов, тогда и следует переходить к обобщениям. Сейчас это бессмысленно и даже, на мой взгляд, вредно – расследование может пойти по заведомо ложному, тупиковому пути. Пока же у меня нет никаких разумных объяснений происходящего. Признаться, я попросту не вижу во всем этом ни малейшего смысла.

– Ах, вот в чем дело, – усмехнулся архиепископ, – ты по-прежнему озабочен рационалистическим объяснением событий. Все вы, прагматики, таковы – стоит лишь столкнуться с явлениями, структура которых необъяснима с точки зрения хваленых эмпирических знаний, как вы и пасуете тотчас.

– Вовсе нет! – запротестовал Ассур. – Я готов принять любое объяснение, лишь бы оно соответствовало законам логики.

– Так а я о чем? Где Академия, а где Церковь? – вздохнул седовласый иерарх. – Но оставим сей спор ненужный. Ты намерен вернуться в Аркадию?

– Пока не вижу в этом смысла. А вы полагаете, стоит еще там пошерстить?

– Вот именно. Стоит. И особое внимание на настоятеля обрати, приглядись к нему. Не нравится мне этот Феогност, и никогда не нравился. Скользкий тип, ненадежный. Жаль, поздно я его раскусил, а то не видать бы ему ни сана игумена, ни тем паче митры архимандрита. А ныне-то этого братца и в ступе пестом не утолчешь.

– Вот как? – удивился Ассур. – При чем же здесь отец Феогност? Чем он вам не угодил?

– Завзятым униатом-соглашателем на поверку оказался, вот при чем! – рыкнул маститый старец. – А ведь истинно православным прикидывался. Волк в овечьей шкуре! Гроб повапленный! Но ныне верные сведения имею – давно он уже с безродными экуменистами вашими стакнулся.

– Ах это... – пожал плечами Ассур, – это меня не касается.

– Очень даже касается, нунций! Думаешь, почему к нему в обитель черти-то повадились? Помяни мое слово, он тому виновник! Бездна бездну призывает. Ex nihilo nihil fit^[11]. Где смердит, там и черт!

– Насчет чертей и прочей нечистой силы я бы пока повременил делать выводы. Кроме того, если следовать вашей логике, выходит, что и настоятель Панайя Акротириани – игумен Олимпий – тоже не правоверный схизма... то бишь не ортодокс. Разве не так? Ведь и в его обитель наведывался этот шустрый Махаон-Дипсад.

– Отец Олимпий?.. Нет, он не из вселенцев, он – на своем месте, пастырь истинный, не ложный... Ну да ведь и смертоубийств никаких у него не случилось, все иноки живы и здоровы.

Так что мой тебе совет, нунций, присмотрись еще к аркадийскому архимандриту! И помни наш уговор – коли что накопаешь, я должен узнать об этом в первую голову... Да, и вот еще что, – помолчав, добавил преосвященный Ириней, пристально вглядываясь в Ассура. – Не ведаю уж почему, но нравишься ты мне, нунций; располагаешь к себе, доверие вызываешь... Способности, что у тебя, вероятно, есть, позволили бы совершить много добра. Но ты расточаешь дары, которыми наградил тебя Создатель, на потребу людей безнравственных, лишенных благодати. Сие прискорбно... Впрочем, не о том речь. Предвижу, что очень скоро придется тебе делать выбор, решать, кому служить – Богу или Мамоне! Возможно, тогда-то тебе и потребна станет моя помощь. И хотя мало в мире осталось поборников длевлего православия — время против нас играет, – однако дам я тебе весточку к друзьям в Метеорах. Эти не подведут, в случае чего. Недаром же тамошние горные монастыри наши недруги прозвали «столпами схизмы»...

Ассур был уже в холле гостиницы «Серп Кроноса», когда ощутил нервную вибрацию своего наркома. Он включил звуковой режим, и голос спайдроба услужливо напомнил своему хозяину, что подоспело время очередной исповеди. Ассур мысленно, но красноречиво и даже витиевато выругался и направился к лифту. Несмотря на раздражение, манкировать клерикальным долгом и нарываться на крупный административный штраф за уклонение от священной ежемесячной обязанности каждого гражданина Европейского Сообщества и верного сына Вселенской Церкви он вовсе не имел желания. Поэтому в апартаментах он первым делом задернул шторы и включил на полную мощность кондиционер, а потом со вздохом опустился на колени, набрал на пульте настенного монитора персональный код и активировал покаянную программу.

Стены гостиничного номера немедленно отступили, истаяли, растворяясь в виртуальном пространстве, и Ассур оказался в величественном храме, своды которого подпирал целый лес колонн. Через мгновение из-за одной колонны выступил сухонький старичок в белоснежной, расшитой серебром рясе, обычной для униатского или вселенского священства, и семенящей походкой приблизился к Ассуру. Легкая, точно аистиный пух, бородка обрамляла его добродушное лицо, усеянное мелкими морщинками, которых особенно много было около глаз. Глаза же были небольшие, но чрезвычайно быстрые и блестящие, напоминающие двух непоседливо мерцающих светляков.

– Ну, здравствуй, раб Божий Георгий, – улыбнулся духовник.

– Вечер добрый, отец Абу-Зосима.

Абу-Зосиме, давнишнему духовному наставнику Ассура, на вид было лет около семидесяти. Однако в лице его и во всем облике присутствовало нечто такое, что позволяло при более пристальном взгляде дать ему по крайней мере лет на десять больше. А если вглядываться еще пристальнее, – то и того более. В то же время, стоило ему чуть растянуть в доброжелательной улыбке тонкие губы или просто как-то эдак повернуть голову – и вот уже снова казалось, что никак он не может быть старше семидесяти. Впрочем, Ассур подозревал, что судить об истинном возрасте его духовника мог только некий безымянный программист, ибо за четверть века их виртуального общения внешний облик старца чудесным образом не претерпел ни малейших изменений.

Погладив похожими на паучьи лапки ручками реденькую бородку, почесав безымянным пальцем востренький, точно у птички, нос, Абу-Зосима поднял глаза на Ассура и с улыбкой спросил:

– С чем, мирянин?

– Жажду наставления и очищения духовного, мудрейший, – скороговоркой пробормотал Ассур неизменные слова ритуала.

– Так исповедуй грехи свои Господу, и когда увидит Он, что проникнут ты сознанием собственной мерзости и имеешь искреннее сокрушение и раскаяние в том, то даст тебе в милосердии своем отпущение через меня.

Едва Ассур закончил перечислять совершенные им непотребства (для пущей важности присовокупив и целую кучу с ходу придуманных на месте), как отец Абу-Зосима уже читал разрешительную молитву и возлагал на его преклоненную голову невесомую епитрахиль. Таковая поспешность показалась Ассуру довольно удивительной. Обычно отпущению предшествовала продолжительная увещевательная проповедь, не говоря об обязательной епитимье. Но через мгновение стало понятно, что таинство еще не завершено. Абу-Зосима удобно устроился в невесть откуда появившемся кресле и сообщил:

– Вижу, сыне, смертных грехов за тобой ныне не водится. Это меня радует до невозможности. Но крепка ли вера твоя как прежде?

– А то! Тверже ореха, – поспешил заверить духовного пастыря Ассур, с неудовольствием припомнив, что три дня назад аналогичный вопрос ему уже задавал Генерал-хранитель.

– Даже так? – произнес старец, задумчиво разглядывая Ассура. – А вот мы сейчас и проверим степень её крепости и меру искренности... не возражаешь? Тогда задам тебе вопросец, но отвечать не торопись, обдумай на досуге как следует, без спешки, а в следующий раз скажешь, что надумал. Так вот... Однажды, очень давно, знаменитый вероучитель наш Тертуллиан сказал: «Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный воскрес – это несомненно, ибо невозможно». Как ты растолкуешь смысл тертуллиановых слов?

Исповедь оставила Ассура в некотором недоумении – прежде Абу-Зосима «домашними заданиями» такого рода его не загружал. Это было что-то новенькое. По всему выходило, что кто-то хочет проверить его лояльность. Но кто? Конгрегация? У отца Скимена вроде бы нет оснований сомневаться в его, Ассура, преданности. Или подкоп ведется с какой-то другой стороны? Весьма странно.

Ассур открыл минибар и после некоторого колебания выбрал бутылку узо – местной анисовой водки. Водку он не жаловал, но сейчас ему хотелось просто расслабиться, а коньяк всегда действовал на него возбуждающе. Бросив в высокий стакан несколько кубиков льда, он до краев наполнил его напитком, подождал, пока прозрачная жидкость не станет мутной, и залпом выпил. Алкоголь приятно холодил тело и в то же время согревал внутренности; Ассур откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

...Ночь по-прежнему пахла дурманом и полынью. Длинные щупальца странного черного тумана, извиваясь, ползли от корней вековых дубов и елей к плоской макушке горы, что высилась на небольшой прогалине в гуще дикого языческого леса. Самый холм, черная глыба каменного трона или алтаря на его вершине и сидящая на нем сумрачная фигура не то козла, не то человека, с размытыми, постоянно меняющимися очертаниями, озарялись всполохами мерцающего багрового света, идущего ниоткуда. В густой чаще – то здесь, то там – тревожно вспыхивали и гасли огоньки какого-то гнилостного зеленоватого сияния. Вскоре воздух наполнился смутным и нестройным шумом чьих-то голосов, и у подножия горы стала различима толпа чудовищных призраков, струящихся и колеблемых, будто языки темного пламени.

– Подведите ко мне новообращенного! – раздался гулкий рык восседающего на троне существа, и лес со всех сторон ответил ему ревом, хохотом и завываниями невидимых демонов.

Два безобразных призрака отделились от общей толпы, подхватили распростертую на земле фигурку человека в длинном монашеском одеянии, быстро повлекли ее наверх и швырнули к ступеням каменного трона.

Козлоподобное существо медленно поднялось со своего седалища, распрямилось во весь рост и повернулось спиной к лежащему ниц человеку; тот на коленях подполз к ногам своего господина и припал в долгом поцелуе к мерзостному хвостатому заду...

И древний лес вновь огласили радостные вопли, свист и завывания невидимых тварей...

Разбудило его настойчивое пищание наркома – было ровно два часа ночи. Ассур встал и, чуть пошатываясь, подошел к зеркалу: увиденное его не ободрило – выглядел он так, словно его сию минуту сняли с креста и вот-вот повлекут в гробницу аримафейского Иосифа.

Впрочем, горячий душ заметно улучшил его настроение, а последовавшая за тем рюмка отличного коньяка почти совсем привела в норму. В два тридцать он уже покинул гостиницу и садился за штурвал своего аэромоба.

При подлете к Аркадии он отключил фары и габариты и в полной темноте почти бесшумно приземлился на небольшую песчаную площадку близ Рефимниотских ворот. Ворота оказались на сей раз заперты, но это предвиденное обстоятельство нисколько не смутило Ассура; он достал из аэромоба длинную бечевку с множеством узлов и двумя прочными металлическими крюками на одном конце, забросил на стену и подергал – крюки прочно зацепились с первой же попытки, видимо, благодаря ветхости древнего сооружения. Через несколько минут он уже был на той стороне, незаметной тенью промелькнул по крыше галереи, осторожно повис на руках и спрыгнул в монастырский сад.

Ночью, в свете почти полной, едва начавшей убывать луны, сад выглядел странно и нереально. Таинственности добавлял и густой молочный туман, стелившийся у подножия кипарисов и пальм, окутывавший кустарники и рваными клочьями висевший на нижних ветвях серебряных олив. Деревья казались в этом тумане оторвавшимися от земли, кроны их, будто простертые вверх руки мертвецов, отчаянно и тоскливо тянулись к звездам.

Ассур глубоко вдохнул воздух, наполненный ночными ароматами растений, такими возбуждающе-манящими, и как мог быстро зашагал в сторону опунциевой ограды.

Давешний лаз в рядах колючих кактусов он нашел почти сразу, хотя и успел искровенить руки о проклятые иголки; благополучно, насколько это было возможно в тумане, одолел его и очутился на соборной площади.

В круглых окнах базилики едва приметно мерцал красноватый свет; Ассур подошел ближе и услышал приглушенные звуки заунывных песнопений – продолжалось всенощное бдение. Это ему было весьма на руку – следовательно, вся братия и сам настоятель сейчас в соборе. Стараясь не выходить из густой тени, он стремительно пересек площадь и приник к стене нужного ему северного корпуса. Того самого, на последнем этаже которого располагались настоятельские покои. Осторожно потянул на себя дверь, но та оказалась на запоре. «Очень странно! – подумал Ассур, он хорошо запомнил, что дверь никаких замков, кроме деревянного засова с внутренней стороны, не имела. – Кто же там торчит? Может, кто из послушников освобожден от всенощной? Но за каким чертом запираться?» Впрочем, ломать над этим голову было некогда, надлежало срочно решить, как проникнуть на третий этаж. Ассур пожалел, что оставил веревку с крючьями висеть на монастырской ограде, сейчас она весьма бы пригодилась. Он осмотрел стену здания: почти всю ее, снизу доверху, покрывали какие-то похожие на дикий виноград вьющиеся растения с довольно толстыми одеревеневшими стеблями. Подергал одну из этих зеленых плетей – вроде бы держится достаточно крепко, его вес, конечно, не выдержит, но опорой послужить сможет. Если будет куда ставить ноги. Сама стена действительно оказалась во многих местах выщерблена и покрыта глубокими трещинами. Ассур больше не стал раздумывать, уцепился за приглянувшуюся ему, наиболее прочную на вид лозу и медленно пополз вверх. Со стороны он напоминал диковинного гигантского жука-листоеда, карабкающегося по тугим растительным сплетениям.

Минуты через три он уже был почти на уровне третьего этажа; чуть левее и на ладони выше чернело окно. Но как раз в этот момент виноград, слабо вросший здесь между камнями, со звучным треском оборвался, и Ассур едва не полетел вниз, на каменную мостовую. Он чудом успел в самое последнее мгновение ухватиться за ветхий наружный подоконник и с обезьяньей ловкостью повис на одной руке.

Некоторое время он так и висел, чутко прислушиваясь, не привлекли произведенный им шум чьего-нибудь чересчур обостренного внимания. Потом поискал и нашел в стене опору для ног, с усилием подтянулся и заглянул в окно. За ним царила абсолютная темнота. Но, по его расчетам, это и должно было быть окно настоятеля.

Ассур с трудом устроился на слишком узком и к тому же грозящем в любой момент обвалиться подоконнике, вытащил из нарукавного чехла тонкий стилет из прочнейшей высоколегированной стали и подсунул его под нижнюю раму. Как только рама чуть заметно поддалась, он протиснул в эту едва различимую щель самые кончики пальцев свободной левой руки и стал толкать раму вверх. Очень скоро край ее поднялся достаточно высоко, так что можно было просунуть уже всю ладонь, и Ассур осторожно открыл окно.

В покоях отца Феогноста было темно, прохладно и сыро, будто в отхожем месте. Ассур включил миниатюрный фонарь-карандаш и быстро обшарил помещение – никого. Но не успел он сделать и пары шагов, как замер – узкий луч его фонарика уперся прямо в лицо человека в ночном колпаке. Тот полусидел в кровати и с отчаянным страхом смотрел прямо перед собой, тщетно пытаясь определить источник света. Это был архимандрит Феогност собственной персоной.

Ассур молча выругался – видеть его настоятель безусловно не мог, в келье было черным-черно, но какого лешего он не на службе?!

Лицо отца Феогноста было бледно, однако по-прежнему отрешенно и неподвижно. Зато в широко распахнутых бесцветных глазах застыло выражение такого неподдельного смертельного ужаса, что Ассур невольно затаил дыхание, глядя на него. Внезапно из уст настоятеля вырвался хриплый, сдавленный звук, скорее даже стон: «Кто здесь?!» Ассур почти совсем прекратил дышать и стал бесшумно приближаться к кровати. Он старался, чтобы фонарик не дрогнул в руке и луч его продолжал все так же светить точно между глаз отца Феогноста. Глаза того расширились еще больше, он принялся медленно подниматься со своего ложа. В тот момент, когда он уже почти совсем встал и вновь глухо простонал: «Кто тут?! Это ты?» – Ассур молнией метнулся вперед и нанес ему резкий удар ребром ладони в область затылка. Настоятель дернулся и тут же мешком повалился на постель.

Ассур проверил его пульс на шейной артерии, проворчал: «Ничего, к утру оклемается. Может, ничего и не вспомнит!» – и приступил к осмотру помещения.

Что именно он хотел тут найти, нунций и сам, признаться, особенно не понимал. Однако интуиция упорно подсказывала ему – что-то всенепременно должно обнаружиться. И это что-то обязано навести его на след, дать подсказку, намек, зацепку, а быть может, и объяснение причин всего произошедшего в Аркадии 14 сентября, в ночь на святого Ставроса.

В показаниях настоятеля и инока Климента имелось по крайней мере одно несоответствие: покойный Климент определенно утверждал, будто видел в ту ночь вместе с пресловутым Махаоном еще кого-то, некую неясную фигуру, скорчившуюся за столом в углу, рядом с мраморным умывальником. Отец Феогност же ни словом о том не обмолвился. Хотя мог, конечно, и не разглядеть впотьмах. И такую вероятность исключить нельзя. Но все же... Помимо этого, совершенно определенное мнение архиепископа Иринея, как равно и неясный намек, полученный им нынче во сне, тоже побуждали его действовать. Так что надо было искать.