Текст книги "Искатель, 2010 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Юдин,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Ветер стих столь же внезапно, как и начался. Крики умолкли, последние из вновь прибывших заняли места рядом с прочими, и на холм опустилась почти первоначальная тишина.

Окружившие трон мужчины и женщины стали тихонько раскачиваться из стороны в сторону и затянули какую-то похожую на стон протяжную песню без слов: «0-ммм... омм... оммм...»

...Пение становилось все громче... покачивания – ритмичнее...

Вот из толпы сидящих раздались отдельные возгласы, подобные всхлипам, или всхлипы, подобные возгласам; казалось, они не в силах сдерживать охватившее всех напряжение и хотят поторопить наступающее Событие.

– Тебя вызываю, о Нерожденный! – выкрикнул кто-то из среды поющих.

– Тебя, сотворившего Семя и Плод! – подхватил второй.

– Тебя, Кто видит свои стопы! – отозвался третий.

Возгласы следовали один за другим через неравные промежутки времени и создавали на фоне непрекращающегося пения причудливый – то ускользающий, то вновь возникающий – рисунок ритма. Поющие были сильно возбуждены и при этом помогали себе руками.

– Ты, о Владыка и Первенец Смерти!

– Ты, Асар ун-Нефер.

– Ты, Шепсес-анх-Аммат.

Голоса были монотонными и низкими, напоминающими волчий вой.

– Приди же, о Украшенье Миров!

– Приди же, Сердце, обвитое Змием.

– Приди же, обещанный пророками Хема.

Из толпы отделился юноша, совсем еще мальчик и, слегка пошатываясь, шагнул к трону. Его движения были замедленны, взгляд совершенно бессмыслен и пуст. Мальчик явно находился в гипнотическом трансе. Он забрался на седалище, встал на колени, обхватил спинку трона руками, так что лицо его оказалось обращенным к ней же, и, опустив голову, замер. Почти в тот же миг сзади к нему подскочила безобразная карга с растрепанными седыми космами и отвисшими до живота сморщенными грудями, левой рукой ухватила юношу за волосы, оттянула голову назад и, взмахнув каменным ножом, быстро перерезала ему горло. Кровь темным фонтаном по пологой дуге хлынула на камень, и юноша, запрокидываясь на спину, беззвучно упал к подножью трона. Еще один взмах руки – старуха глубоко всадила нож в грудную клетку бедняги и, оставив его в таком положении, вернулась к остальным.

Пение между тем продолжалось:

– Вот Он – Он, Ужас Мрака.

– Вот Он – Он, Глухота Гадюки.

– Вот Он – Он, Визарш-Аствихад-Тамои!

И что-то такое в сгустившейся, наэлектризованной атмосфере сборища говорило, что оно грядет, близится, разбуженное их заунывными призывами от вековечного сна.

В какой-то момент хор поющих слился в едином завывании: «Зазас, Зазса, Насатанада, Зазас!» Всеобщий экстаз охватил призывающих: страстные стоны женщин перемежались с оргазмическими вскриками мужчин, обильно извергавших свое семя на примятую траву и обагренный кровью алтарь. Лесной сумрак ожил и заструился бесформенными массами от корней деревьев, пополз к венчавшему холм камню, образуя на нем некую трудноопределимую пока и оттого еще более пугающую фигуру.

Постепенно скопившаяся на троне тьма сконцентрировалась, приняла человеческие очертания и, сжавшись до почти нормальных размеров, сформировала облик существа с телом мужчины и головою козла. Оно сидело в исполненной апокалипсического величия позе, скрестив на груди руки; могучие мышцы бугрились под смуглой и гладкой, словно полированное дерево, кожей; темно-красный плащ укрывал его, доходя до середины бедер и оставляя открытыми стройные, как у гимнаста, без единого изъяна ноги.

Все в нем дышало спокойной уверенностью и силой... даже не силой, а мощью, присущей более природным стихиям, что способны дробить скалы, крушить деревья и изрыгать громы.

Голова – увенчанная тремя длинными рогами, покрытая ис-синя-черной, блестевшей в лунном свете шерстью козлиная морда – была склонена на грудь, однако существо не спало – его глазницы были широко распахнуты... но на том месте, где должны были бы находиться глаза, зияли две темные дыры, открывающиеся в абсолютную, запредельную пустоту... как два провала в ткани реальности.

По рядам собравшихся прокатился вздох то ли облегчения, то ли ужаса, они пали ниц, распластались по земле и, восклицая «Авад – дон! Авад – дон!», стали сползаться к его ногам.

Существо медленно повело головой, окинуло безжизненным взглядом припавших к траве людей, поднялось во весь рост и издало оглушительный, удивительно глубокий рык. Сбросив с плеч плащ, оно воздело обе руки к небу и устремило взор в непроглядную даль ночи... Его взгляд проникал все дальше... все глубже... все ближе, поглощая расстояние и засасывая время бездонными воронками глаз...

Глава четвертая

ИРАКЛИОН, ОТЕЛЬ «СЕРП КРОНОСА»

На небосводе Солнце посредине,

Прекрасных близнецов покинув кров,

Без шарфа белоснежных облаков,

Обрушивает жар в своей гордыне. Ф. Сидни^[3]

По большому счету аль Рашиду было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от здешних мест, до того ему опротивела монастырская кухня с ее постными кушаньями и приправами из дикой смеси коровяка, латука и кайенского перца. Он чувствовал, что у него начинается идиосинкразия на мессы и тошнит от всех этих «Agnus Dei»^[4] и «In Те, Domine, speravi»^[5]. Но перед отбытием он решил по старой памяти посоветоваться с Вёльвой.

Собственно, в былые времена аль Рашид ни одного серьезного дела не начинал без обращения к ней. Это было его многолетней привычкой. Но после гибели Антеуса Муна «умерла» и Вёльва – золотой перстень с алмазной печаткой, доставшийся ему от отца... то есть от Муна, вселившегося в его отца... или все-таки от отца, но с мозгами Антеуса Муна... а черт его разберет теперь, от кого именно! Как бы то ни было, но раньше кольцо имело способность в ответ на произнесенную его владельцем кодовую фразу выдавать нечто похожее на рифмованное предсказание. Правда, обыкновенно столь туманного характера, что потом трудно было определить, сбылось оно или нет. Кроме того, аль Рашид всегда относился к Вёльве как к любопытной электронной игрушке... хотя советами ее все же не пренебрегал. Ну, стучат же иные, чуть что, по дереву. Или через левое плечо плюются. Видно, обставлять свою жизнь ритуалами и разного рода условностями – в природе человека. К тому же за прошедшие двадцать семь с лишним лет перстень намертво врос в палец, так что расстаться с ним он не мог при всем желании. Во всяком случае, без медицинского вмешательства.

После разрушения корпорации «УМ МУНА» и смерти ее хозяина аль Рашид несколько раз пытался воспользоваться кольцом, но Вёльва молчала. Поэтому и на сей раз без всякой надежды на успех, а скорее выполняя некий суеверный ритуал, он поднес к губам безымянный палец левой руки и произнес: «Ну, старая, гадай!»

Совершенно неожиданно бриллиант затеплился неярким голубым светом, а тихий старушечий голос запричитал плаксиво:

Звезды пали градом с небосвода —

Се в пути уже суровый мститель,

Шаг он правит в сторону восхода,

В счастия и радости обитель...

Ошарашенно уставившись на кольцо, аль Рашид некоторое время пребывал в прострации. Как и отчего случилось, что оно вдруг вновь ожило? Что это могло означать? Но вскоре на смену удивлению стало приходить некоторое раздражение, ибо Вёльва, как всегда, исхитрилась выдать некую маловразумительную ахинею. «Ну и при чем здесь все эти звезды, мстители и обители счастья? – недоумевал аль Рашид. – Как прикажете это понимать?» Впрочем, по здравом размышлении он решил, что грех жаловаться на старушку – ожила и слава Богу!

Вновь обретенная – пускай и весьма относительная – свобода действий, которую предоставлял новый статус нунция-дознавателя Священной Конгрегации Веры, не могла его не радовать. Объем полномочий тоже был достаточно впечатляющим – практически во все церковные общины, так или иначе затронутые необъяснимыми «инфернальными явлениями», Капитул Конгрегации разослал соответствующие предписания: не чинить препятствий и оказывать всемерную поддержку. Для иных, непредвиденных, ситуаций у него имелся видеорескрипт самого Генерала-хранителя – при необходимости нарком Ассура всегда мог «выплюнуть» голографическую каплю, и миниатюрная фигурка шефа с готовностью подтвердила бы любому усомнившемуся должностному лицу статус нунция. Ну уж, а на самый крайний случай – пресловутая индульгенция алмазной грани.

Между тем пора было определяться, откуда начинать расследование. Интуиция, о которой он столь самоуверенно вещал отцу Скимену, ничего ему не подсказывала. Поэтому Ассур, положившись на волю слепого случая, просто развернул свиток с перечнем «зараженных» обителей, закрыл глаза и ткнул пальцем в его середину. Лететь выпало не слишком далеко – на Крит.

В аэропорту Ираклиона его встретили знойная духота и представитель местного горкома СКВ, назвавшийся братом Поллюциусом, – толстенький, невысокого роста человечек с каким-то сероватым лицом, изъяснявшийся такой торопливой и восторженной скороговоркой, что нужно было постоянно и напряженно прислушиваться, дабы понять, о чем он толкует. К тому же он имел пренеприятную привычку по нескольку раз повторять почти каждое слово.

– Слава Господу, слава Господу, вы приехали! – радостно суетился он, подхватывая багаж Ассура. – Оно и чудесно, и чудесно! А мы-то, мы-то измаялись... Вещички-то оставьте! Я уж сам, я уж сам приберу.

По дороге в гостиницу аль Рашид размышлял о своих дальнейших действиях, тщетно ломая голову над Вёльвиной абракадаброй, а брат Поллюциус непрерывно тараторил, показывая нунцию местные достопримечательности. В частности, он с гордостью обратил его внимание на мемориальные остатки бетонной стены, что некогда делила Ираклион, да и весь остров, на исламскую и христианскую зоны. После Третьей Мировой или Семилетней войны, пояснил он, которая последовала за Потопом и Великим переселением народов, часть Крита, в том числе и столица, были поделены по признаку вероисповедания, ибо на остове обосновались большие массы мусульман-шиитов, в основном – исмаилитского толка. Само собой, немедленно стали возникать межрелигиозные конфликты, очень скоро переросшие в войну на взаимное истребление, длившуюся не менее десяти лет, пока вмешательство ООН не разделило враждующие стороны глухой бетонной стеной и внушительным корпусом миротворцев. Изменения произошли только после VI Вселенского Собора и принятия Тройственной Унии – да пребудет она вовеки! – когда монотеисты слились наконец в единую братскую семью народов, а разделявшие их дотоле стены вражды и непонимания рухнули. И в самом деле, рассуждал Поллюциус, как мы могли опрежь не видеть очевидного? Закрывать глаза на тот факт, что всегда испокон веков поклонялись одному Богу? Что все три религии – иудаизм, христианство, ислам – возросли из общего святого источника и суть благоуханные побеги единого сладостного корня? Ну ладно, буддисты там всякие... Правда, они вон тоже сколь уж лет муссируют тему причисления буддизма к монотеистическим верованиям, а ихний Далай-лама даже лоббирует вопрос о присоединении к Унии. «Но если вам угодно слышать мое мнение, – продолжал трещать неугомонный горкомовец, – так вот что, вот что я вам отвечу: нечего, нечего им делать в лоне Матери нашей Вселенской Церкви! Потому как другому они Богу поклоняются, другому – не нашенскому, а совсем даже... не пойми какому!»

За прозрачным куполом неспешно скользящего почти над самым дорожным покрытием аэротакса проплывал пыльный, будто оплавленный солнечным жаром и похожий на подрагивающий мираж город; зеркальные витрины магазинов переливались тусклыми радужными цветами, белые стены одинаково безликих домов не скрывали и намека на тень или прохладу, а почти безлюдные в этот час улицы, казалось, задыхались в знойном удушливом мареве.

При приближении к центру пустынный и монотонный пейзаж стали нарушать немногочисленные группы полураздетых граждан в шортах и красочных гавайских рубахах – вероятно, туристов; по двое, по трое они крутились в основном под тентами разнокалиберных кафе, ресторанчиков и сувенирных лавок; пробегающие за стеклом аэротакса здания стали ниже, фасады их приобрели более темный и благородный оттенок; красные черепичные крыши приятно гармонировали с пронзительной синевой неба и изумрудной зеленью эвкалиптов; лишь дрожание раскаленного воздуха, не нарушаемое и малейшим током ветра, да пыль, тончайшим слоем покрывающая все окрест, несколько портили впечатление.

Когда аэротакс миновал довольно большую площадь, застроенную по кругу старинными домами в ренессансном стиле, аль Рашид обратил внимание на изящную двухэтажную постройку дворцового типа, смешанной византийско-романской архитектуры, и поинтересовался у своего гида, что это за здание. Брат Поллюциус отчего-то смутился, неожиданно принялся мямлить и увиливать от прямого ответа, попытался уклониться от сей темы и перевести разговор в другое русло, затем наконец весьма неохотно сообщил Ассуру, что там располагается резиденция примаса Крита – архиепископа Иринея VIII.

– Ага, – сказал аль Рашид, несколько удивленный странной реакцией своего гида, – полагаю, мне не помешает нанести визит его преосвященству, уведомить о прибытии.

– Ах, господин нунций! Это совершенно, совершенно излишне! – забормотал брат Поллюциус, суетливо потирая пухлые ладошки. – Для чего же вам беспокоиться? Для чего же? Только время, время свое драгоценное потеряете!

– Как вас понимать? – поинтересовался еще более заинтригованный аль Рашид. – Предпринимать дознание в здешней епархии без ведома ее главы мне кажется по меньшей мере бестактным. Да и возможно, мне понадобится помощь архиепископа...

– Нет, нет! – замахал руками горкомовец. – Не понадобится! Совсем не понадобится!

– Ну, это не вам решать, – отрезал Ассур и, дабы покончить с пререканиями, слегка щелкнул по левому запястью, где матово поблескивал серебристый обруч его наркома.

От неожиданности брат Поллюциус вздрогнул и вжался в спинку сиденья – материализовавшаяся прямо перед его носом голографическая капля замерцала, запульсировала, подобно диковинной эктоплазматической субстанции, и через мгновение обернулась суровым ликом Генерала-хранителя. Отец Скимен грозно насупился и принялся беззвучно раскрывать рот, будто выброшенная из воды рыба. Чертыхнувшись про себя, аль Рашид еще раз щелкнул по наркому, и кабину аэротакса немедленно заполнило придушенное шипение главы Конгрегации:

–...якому мирянину и клирику всякому вменяется в обязанность безусловное содействие сему полномочному нунцию-дознавателю оказывать! Поелику же брат Ассур действует от нашего имени и по прямому нашему поручению, то всем провинциалам и прочим чинам Священной Конгрегации надлежит волю его выполнять беспрекословно и незамедлительно, а буде...

– Думаю, достаточно, – резюмировал аль Рашид и поспешил отключить нарком, не дожидаясь, покуда брата Поллюциуса хватит кондрашка – лицо того приобрело настолько бледный оттенок, что почти слилось с бежевой обивкой сиденья.

Когда перепуганный горкомовец немного пришел в себя и принялся отирать носовым платком выступившие на лысине крупные горошины пота, аль Рашид успокоительно потрепал его по плечу и ободряющим тоном произнес:

– Ну, ну! И незачем так волноваться... А теперь рассказывайте, что не так с его преосвященством...

Аэротакс сбросил ход и плавно опустился перед узким фасадом отеля «Серп Кроноса». Купол машины исчез с легким жужжанием, и успевшие за время поездки привыкнуть к кондиционированной прохладе легкие Ассура вновь наполнились обжигающим полуденным зноем. Прежде чем нырнуть в сулящее избавление от этой пыльной духоты темное чрево гостиницы, Ассур не поленился еще раз строго напомнить суетливому эскувиту, что аудиенцию у архиепископа необходимо организовать без всяких проволочек и лучше сегодня же, затем подхватил объемистый саквояж-кофр и скрылся в высоком дверном проеме.

Встретивший его в пустынном холле оливковый носатый портье молча отобрал у него багаж и проводил в загодя зарезервированный номер. Как и хотел аль Рашид, номер оказался на самом последнем, шестом этаже.

Внимательно обведя взглядом апартаменты, он остался доволен: требования минимализма были соблюдены идеально – голые стены цвета медной лазури, круглый дубовый стол, пара кресел и кровать под балдахином из какой-то полупрозрачной кисеи. Как только портье поставил кофр и удалился, аль Рашид направился в ванную, которая оказалась вся отделана мрамором разных, преимущественно бледных, оттенков, быстро сбросил одежду и с удовольствием залез в крошечный бассейн с восхитительно прохладной, приятно пахнущей смолой и хвоей водой; на поверхности воды плавали белые и розовые кувшинки.

Через полчаса он, как был голый, показался из ванной комнаты и, не вытираясь, чтобы дольше сохранить ощущение свежести, оставляя за собой мокрые следы, вышел на балкон. Густой зной тут же охватил все его тело, влага стала быстро испаряться. С балкона открывался чудесный вид на порт и выступающие из-под воды руины венецианской крепости, но уже через пять минут его потянуло вернуться под защиту искусственного климата апартаментов, тем более что совсем рядом, на соседнем балконе, он заметил двух смешливых длинноногих блондинок в одинаковых топиках и цветастых банданах; блондинки оценивающе разглядывали его, о чем-то перешептывались между собой и возбужденно хихикали. Красивые девицы, соблазнительные даже... только какие-то чересчур зубастые... и глаза у них странные, глаза цвета тины...

Некоторое время он раздумывал, заказать ли обед в номер или спуститься в ресторан. Наконец, приняв решение, быстро оделся и направился к лифту.

В ресторане царил уютный полумрак, играла тихая музыка и было практически пусто, лишь за двумя столиками сидели какие-то уныло жующие постояльцы. Расслабленный, похожий на сомнамбулу официант, перепоясанный длинным, до колен, фартуком, поставил перед ним рюмку с ракией; аль Рашид заказал stifado и «Метаксу», а на десерт – черный кофе и засахаренные финики. Не спеша расправляясь с тушенным под красным вином кроликом и потягивая коньяк, он нет-нет да и поглядывал на нарком – не поступило ли сообщение от брата Поллюциуса.

То, что поведал горкомовец-эскувит о Предстоятеле Критской Церкви, несколько озадачило Ассура. Оказалось, Ириней VIII принадлежит к гонимой и, как думал Ассур, уже давно практически исчезнувшей клерикальной партии ортодоксов-традиционалистов, или, как ее предпочитали называть недруги, схизматиков – ярых, хотя и довольно пассивных противников Тройственной Унии. Приверженцы этого течения – в подавляющем большинстве своем представители восточного христианства – отвергали примат Архипастыря и, самое главное, не признавали решений VI Вселенского Собора монотеистов, кое-как мирясь с первыми пятью, да и с теми – не без существенных оговорок. Конечно, схизматики не выступали с открытыми демаршами против Вселенской Церкви – это было уголовно наказуемо, – однако вели себя так, будто никакого Всемирного Совета Монотеистических Церквей не существует вовсе: игнорировали общемонистские празднества, гнушались иудейской Субботой и мусульманской Пятницей, не использовали сакральную символику вселенцев (коих, кстати говоря, не вполне справедливо обзывали экуменистами) и попросту, как и сотни лет назад, продолжали жить и отправлять службу по уставу древнего православия.

Сместить архиепископа оказалось делом затруднительным – он был избран с соблюдением всех надлежащих правил и честь честью рукоположен самим Константинопольским Патриархом. Кроме того, архиепископ пользовался в епархии популярностью как среди клира, так и у мирян, с чем тоже следовало считаться. Поэтому пока его не трогали. Но общение с паствой постарались ограничить максимально. Не хочешь справлять службы по новому уставу? Не справляй. Не можешь проповедовать учение Вселенской Церкви? Не проповедуй. Короче говоря, посредством множества ограничений, запретов и архипастырских епитимий, Иринея фактически заперли в его собственном дворце, точно в золотой клетке, в коей сей маститый старец и проживал – нельзя сказать, чтобы в добровольном затворничестве – вот уже скоро полный десяток лет.

Покончив с едой, Ассур отодвинул тарелку, вытер рот бумажной салфеткой – крольчатина оказалась очень жирной – и предпринял тщетную попытку откинуться на неудобную спинку пластикового стула; в то же мгновение рядом со столиком неведомо откуда, будто из воздуха, материализовался кельнер с кофе и финиками на подносе. «Не такой уж он и вялый», – подумал Ассур, всматриваясь в смуглое, неподвижное, как эбеновая маска, и какое-то изношенное лицо, испещренное глубокими, словно шрамы, морщинами. Официант улыбнулся одними глазами – они, в противоположность застывшему лицу, были у него живые и блестящие, может, даже чересчур блестящие – и преувеличенно медленно заскользил обратно к барной стойке.

«Все вокруг не то, чем кажется», – почему-то вспомнил Ассур наставления отца Скимена. «Нас окружают иллюзии и подобия, ибо любая часть или крупица мироздания отражает оное во всей полноте и все сущее в природе содержит в себе признаки Божественности Демиурга, а в каждой вещи, человеке или явлении незримо присутствует полный набор качеств и свойств, наблюдаемых в сотворенной Им вселенной; микрокосм любой былинки – суть лишь одно из бесчисленных отражений макрокосма, предвечного мирового порядка; так что мудрец и в навозном жуке сумеет увидеть Бога... или дьявола».

Дабы еще глубже не погрузиться в омут неожиданно охватившей его мнительной ипохондрии, Ассур отхлебнул из чашки обжигающий скетос, вылил туда остатки коньяка и достал из нагрудного кармана сигару – никотин и кофе с коньяком всегда благотворно-тонизирующе действовали на нейроны и синапсы его мозга.

Он, однако, не успел сделать и пары затяжек, как нарком наконец беззвучно завибрировал – городской комитет Священной Конгрегации Веры уведомлял полномочного нунция-дознавателя о том, что, буде желания его не изменились, аудиенция у архиепископа Критского Иринея VIII может состояться сегодня в пять часов пополудни.

Глава пятая

DE CONTEMPTU MUNDI^[6]

Gott ist ein lauter Nichts, ihn ruhrt kein Nun noch Hier; Je mehr du nach ihm greifst, je mehr entwird er dir. Angelas Silesius^[7]

Зал, в который его провел молчаливый служка, был огромен и производил впечатление воистину гнетущего великолепия: стены, украшенные обильной, хотя и потускневшей, а кое-где и облупившейся позолотой; высокие стрельчатые своды со свисающими на бронзовых цепях грузными паникадилами, густо усеянными мерцающими свечами; в обоих торцах гигантские мраморные камины – не камины даже, а настоящие крепостные бастионы или замки с башенками, контрфорсами, машикулями и колоннами; а самое главное – старинные, полуслепые венецианские зеркала в тяжелых серебряных рамах, числом не менее десяти штук, и каждое зеркало – между двумя семисвечными подвесными шандалами; более всего сии древние зерцала походили на мутные бельма, ибо их ртутно-свинцовая амальгама не отражала, а, казалось, напротив, высасывала весь свет в зале.

Раздался пронзительный визгливый скрип – это отворились большие, похожие на Царские Врата двустворчатые двери, и из них вышел высокий прямой старец с посохом и в архиерейских одеждах. Сдержанно благословив почтительно склонившегося Ассура, он сунул ему под нос для поцелуя правую длань с пастырским перстнем и жестом предложил следовать за собой.

Вдвоем они прошли еще один зал, не менее величественный, но несколько меньших размеров, и через анфиладу пустынных, по-видимому, совершенно заброшенных покоев добрались до очередной – массивной, сплошь покрытой замысловатой почерневшей резьбой – двери, которую немедленно настежь распахнул перед ними неведомо откуда взявшийся служка.

Ассур зашел вслед за архиепископом, створы за ними не замедлили захлопнуться, и они остались одни в не слишком поместительном, но уютном кабинете, все стены которого, от пола до потолка, были заставлены книжными стеллажами с множеством пыльных фолиантов и манускриптов.

– Ну-с, с чем пожаловал, господин посол? – спросил архиепископ густым, слегка надтреснутым басом, усаживаясь в глубокое кресло и исполненным благожелательной важности кивком предлагая Ассуру последовать его примеру.

Аль Рашид постарался коротко изложить суть возложенной на него миссии, одновременно с любопытством разглядывая своего собеседника. А надо сказать, разглядывать было что: примас Крита производил должное впечатление, то есть впечатление, вполне соответствующее его высокому сану, – то был могучий маститый старец с благообразным лицом ветхозаветного патриарха и окладистой седой бородой, в которой еще струилось несколько черных прядей. Взгляд небольших выцветших глаз под тяжелыми набрякшими веками, несмотря на явно преклонные годы их обладателя, поражал своей остротой, был пристален и строг, хотя и безо всякой надменности, а густые кустистые брови, почти сросшиеся у переносицы, добавляли облику ощущение еще большей суровости. Многочисленные морщины, бороздившие лицо преосвященного Иринея, свидетельствовали о том, что архиепископ уже далеко шагнул в зимнюю пору своей жизни, но зима эта была бодрой и здоровой, хотя, быть может, и омраченная неизбежными телесными недугами, но отнюдь не затронувшая крепости разума и здравости рассудка. Короче говоря, навряд ли и все три восточных царя-волхва – Мельхиор, Каспар и Бальтазар вместе взятые – могли похвастаться столь благородным обликом, как Ириней VIII.

Архиепископ молча, не проронив ни слова, выслушал нунция; только в какой-то момент, заметив довольно бесцеремонное рассматривание своей особы, откинулся подальше на спинку кресла, так что чело его оказалось полностью в тени. Когда Ассур закончил говорить, старец еще некоторое время хранил молчание, потом вдруг спросил:

– Как я понимаю, ты не из эскувитов?

Ассур подтвердил, что не является полноправным членом СКВ, но лишь нанят сим куриальным департаментом для производства настоящего дознания.

– И то славно, – отозвался иерарх с заметным вздохом облегчения.

– Ваше преосвященство недолюбливает Священную Конгрегацию? – в свою очередь позволил себе поинтересоваться аль Рашид.

– За что же мне любить этих псов? – невозмутимо пробасил старец. – Не за то ли, что заточили меня в узилище сем и общению с паствой по мере сил препятствуют? Конгрегацию твою надо бы именовать Святокупной котерией вивисекторов, а не братством во Христе. Впрочем, навряд ли ты со мной согласишься.

– Нет, отчего же? – возразил Ассур – Возможно, вы, ваше преосвященство, и правы. Просто я довольно далек от внутрицерковных разногласий и полемики. Да и не занимают они меня вовсе, суета сует...

– Ох, хитришь, нунций! – добродушно погрозил ему перстом архиепископ. – Не походишь ты на квиетиста! Однако и впрямь оставим этот разговор и вернемся лучше к порученному тебе расследованию... Что толковать, наслышан я о пресловутых Аркадий-ских знамениях и о великом смущении умов, оттого произошедшем. Много наслышан. Не знаю достоверно, что именно в этих рассказах истина, а что ложь – ибо не довелось мне самому побывать там и очевидцев порасспрашивать, – но одно могу сказать с уверенностью: коли есть во всем этом хотя бы гран правды... хотя бы крупица...

– Так ведь я за этим и послан, – вставил Ассур, видя, что старец снова замолчал, – отделить зерна от плевел, докопаться до истины...

– Ну-ну! – усмехнулся архиепископ. – Докопаться! Гляди, чтобы хуже не вышло. Тут с осторожностью действовать надобно, с оглядкой... Помни, что Эпиктет сказал: «У всего на свете две рукояти, страшись же ухватиться не за ту, за которую нужно!» Вот и ты страшись, нунций. А ну как придется столкнуться с силами тебе неподвластными? Нечеловеческими? Что тогда?

– Тогда я – пас! – ответил Ассур. – Сверхъестественное – вне сферы моей компетенции.

– Ага! Следовательно, ты полагаешь, что этого не случится! Думаешь обнаружить чей-то злой умысел, происки неких безобразников-святотатцев?

– К сожалению, мне известно пока не больше, чем вам, ваше преосвященство! – Ассур пожал плечами и добавил: – Но впрочем, подобная версия предпочтительнее всего. Наука теперь способна на всякие чудеса... Возможно, какие-нибудь новейшие технологии позволили...

– Не создано еще подобных технологий! – резко прервал его архиепископ и, заметив удивленный взгляд Ассура, продолжил: – Что ты так смотришь, нунций? Я не родился в сутане. До пострига, до того как принять сан ангельский, я был как раз инженером-биотехнологом, признанным специалистом в области эктогенеза, генной и эмбриональной медицины... Уже почти как четверть века тому назад... Потому и говорю столь уверенно: творить чудеса (во всяком случае, Истинные Чудеса!) не во власти науки, quid licet Jovi, non licet bovi^[8].

– Вот как? Что же заставило вас бросить науку? – поинтересовался аль Рашид.

– Разочарование в оной и презрение к миру сему. Что же еще? Всегда помнить надобно, что знание человеческое есть лишь вечернее знание, vespertina conditio, а Божеское – знание утреннее, matutina conditio. В отличие от науки вера не банальным отображением либо объяснением мироздания занимается, но восполнением оного. Она привносит в наш мир то, чего он изначально лишен, – смысл! Только вера – отнюдь не наука и знание – наполняет мир сей и самою жизнь нашу смыслом и значением! Только вера обещает нам Спасение! Ведь теология и есть не что иное, как поиск наилучшей стратегии Спасения... Мы же, ученые, по ложному пути пошли... Разве о Спасении помыслы наши?.. Закоснели в гордыне, уверовали, что коли возможно, к примеру, нервные клетки внутри кибернетических структур выращивать да мозг человеческий к компьютеру подключать, так и заповеди Откровения более не действуют! И различия между сотворенным Господом и искусственным бытием будто бы уже нету! Что там клонирование... Существ дотоле невиданных – бездушных монстров, безмозглых гомунклусов создавать принялись! Да ты и сам, верно, помнишь те времена...

– Помню, – подтвердил Ассур. – Но ведь, согласитесь, в конечном счете именно ВСМЦ – Всемирный Совет Монотеистических Церквей – пресек это безобразие. Когда бы не Тройственная Уния и не Конвенция «Трех No»...

– К чертям собачьим, к воронам твою Унию! – взрыкнул старец и так хватил кулаком по подлокотнику кресла, что послышался жалобный стон дерева, но тут же поспешно перекрестил уста и продолжил уже более спокойно: – Прости, Господи, душу грешную!

Оскоромишься с тобой, нунций... Но знай – ни при каких напастях негоже за помощью к еретикам и ересиархам их обращаться. Те государства и народы, что от святоотеческих традиций отступают, ждет разрушение и неминучая гибель! Вспомни последнего императора ромейского – Константина Палеолога... Разве отсрочил он хотя на йоту падение Империи, заключив Унию с Римом?