Текст книги "Искатель, 2010 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Юдин,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Может, он просто поздно спохватился?

– Не в этом дело. Беда в том, что народ и духовенство от отступника отвернулись. А самое главное – Господь отвернулся! А кого Бог оставит, того никакая Уния, хотя бы и с самим Князем Мира сего, не спасет. Нет, нунций, последнее это дело – веру пращуров своих отдавать на поругание! И я, покуда жив остаюсь, пребуду православным, а не экуменистом безродным!

Ассур признался себе, что архиепископ нравится ему все больше и больше. «Упертый старикан, реликт!» – с невольным восхищением думал он, сравнивая того с пятисотлетним кряжистым дубом-великаном, почти уже усохшим, безлистным, со стволом и комлем, насквозь источенными жучком и поросшими мхом, лишайником и грибами, но по-прежнему прямым и могучим на вид, с достоинством обреченного ожидающим, когда в него ударит разящая молния – ибо ничто иное сломить его не в силах.

– Могу лишь позавидовать вашей твердости в вере и достойной уважения верности традициям, – сказал он архиепископу.

– Мы, критяне, и вообще народ не из самых сговорчивых, – ответил тот, видимым образом польщенный. – Коли вернуться опять же к падению Константинополя, то можно и вот что вспомнить: именно отряд критских матросов долее всех прочих царственный город от поганых османов оборонял; соотечественники мои доверенные им три башни у входа в Золотой Рог еще и в то время продолжали удерживать, когда остальная столица уже почти сутки в руках нечестивого неприятеля пребывала. И кстати говоря, – добавил старец с хитроватой усмешкой, – им среди немногих удалось-таки уцелеть и, благополучно на корабли погрузившись, отплыть на родину.

– Город это, насколько я помню историю, не спасло, – пожал плечами Ассур. – Господь допустил гибель оплота православия... Да вот взять и Срединную Империю, там уж точно не установлено никаких пределов трансгенной инженерии. Говорят, в Поднебесной и людей больше не осталось, одни мутанты да монстры. Если все эти биотехнологии противоречат Слову Божьему, отчего же Он не испепелил сримцев, подобно жителям Содома и Гоморры?

– Ну, не испепелил. И что, по-твоему, это доказывает? – вопросил в свою очередь архиепископ, сохраняя на сей раз олимпийское спокойствие, и сам же ответил: – Только то, что Софокл был не прав, уверяя, будто Творец никогда не пускается в азартные игры, полагаясь на волю слепого случая, и Его игральные кости всегда правильно ложатся... Господь наш, да святится Имя Его, – еще тот, отъявленный и весьма азартный игрок! Потому-то мир вовсе на таблицу умножения или стройное уравнение не походит, а вся пресловутая математическая гармония Вселенной – не более как тщетная попытка наша заколдовать созданные Им (быть может, походя, случайно или просто шутки ради!) океаны и бездны Хаоса! А возможно ли исчислить Неисчислимое и упорядочить Неупорядоченное? Вот о чем подумай, нунций! Смертным ли судить Предвечного Судию? Нам надлежит лишь веровать, молиться и уповать на всеблагую милость Его!.. А оплот православия... так он в сердце быть должен, а не во граде.

Преосвященный Ириней взял со стола длинный инкрустированный ларец, открыл его и протянул Ассуру; ларец оказался полон толстых гаванских сигар.

– Что касается расследования... – заметил Ассур, с благодарностью приняв сигару и решив, что настало наконец время вернуться к основной цели визита. – Могу я попросить вас черкнуть пару строк настоятелю монастыря... запамятовал, как бишь там его... ну, того, на который обрушились те самые инфернальные напасти. Мне бы хотелось, чтобы иноки были со мной предельно откровенны, а рескрипт Генерала-хранителя может их излишне напугать. Вот если бы получить от вас соответствующую грамоту...

– А ты не ногой сморкаешься! – рассмеялся престарелый иерарх, тоже закуривая и пуская густые клубы ароматного дыма. – Ловок! Нечего сказать, ловок! Пронырлив! И турусы какие подпустил... Грамоту ему подай, ишь ты! Хочешь, чтобы я помогал твоей Конгрегации в наши православные обители свой длинный нос совать?

– Да нет же! – запротестовал Ассур. – Конгрегация конгрегацией, но это же и в ваших интересах – установить истину!

– Тут ты прав, – со вздохом согласился архиепископ. – Желательно бы до правды докопаться. Весьма желательно. А то ведь известно – страх-то, он на тараканьих ножках бродит. Во все концы и углы уже смущение проникло... Так и до беды недалеко, того и гляди, монахи разбегаться начнут... Ну что ж, будет тебе грамота! Напишу я игумену Феогносту, примет тебя как должно. Но услуга за услугу – что бы ты там ни накопал, чего бы ни навынюхивал, я должен узнать об этом первый. А после, когда я необходимые меры приму, можешь уж своего Генерала-хранителя оповещать. Ну как, согласен?

Ассур с готовностью заверил старика, что так оно и будет, и тот закончил, уже поднявшись с кресла и тяжело опираясь на пастырский посох:

– Хорошо. Помни, однако, что я тебе сказал, и действуй с осторожностью – мало ли что за тайны ждут тебя в Аркадии!.. Да, Аркадии... какая, однако, злая ирония – демоны в обители благодати и радости!

Когда служка проводил аль Рашида обратно через все ту же бесконечную череду заброшенных покоев и слепых зеркал к выходу и за ним захлопнулись двери высокого портала, солнце уже заметно клонилось к западу, но прогретый за день воздух продолжал дрожать над раскаленным асфальтом, как над жаровней. Ассур обернулся, чтобы бросить еще один, последний, взгляд на ветшающую цитадель православия, а потом зашагал в сторону площади Никифора Фоки.

Глава шестая

БУКОЛИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ

От скверных устен, от мерзкаго сердца,

от нечистаго языка, от души оскверненны

приими моление, Христе мой. Симеон Новый Богослов

Обитель Аркадия лежала почти в самом центре довольно обширного плоскогорья, расположенного у подножия некогда священной горы Иды и живописно поросшего пиниями, елями, маслинами и карликовыми рощицами каменного дуба.

Сам монастырь Ассуру поначалу не приглянулся, издали он показался ему довольно бесформенным и даже на редкость безобразным комплексом зданий, обнесенных толстой приземистой стеной. Пейзаж несколько скрашивали стройные кипарисы, возвышающиеся почти по всему внешнему периметру этой стены.

Ассур оставил позаимствованный им вчера в горкоме СКВ аэромоб в каменистом ущелье, где-то километра за три до монастыря, решив прогуляться пешком по зеленому плоскогорью, и теперь злился на собственную опрометчивость – как оказалось, буколическая местность изобиловала разнообразными и красивыми на вид, но изрядно колючими кустарниками, ветви которых так и норовили оцарапать или, на худой конец, вцепиться в одежду.

Хотя до полудня было еще далеко, парило уже прилично, так что вскоре он вдобавок еще и весь обливался потом. Снять же липнувшую к телу рубашку было решительно невозможно из-за проклятых колючек.

Наконец кустарник кончился, и под ногами Ассура захрустела выжженная солнцем трава. Через несколько шагов он оказался перед главными монастырскими воротами.

Ворота были внушительные, двухэтажные; расположенные на уровне их второго этажа окна или, скорее, арки, обрамленные колоннами с затейливыми резными каннелюрами и украшенные рельефными изображениями львов, чернели на фоне желтоватого песчаника, будто пустые глазницы; на белокаменном фронтонном завершении красовалась надпись на греческом: «Начало мудрости – страх перед Господом».

Пройдя через врата, Ассур попал в довольно широкую сводчатую галерею, ведущую, по всей вероятности, во внутренний двор обители. Он огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть привратника или кого-нибудь из монастырских насельников, но кругом было пусто; даже когда он миновал уже не меньше половины галереи, ему по-прежнему не встретилось ни одной живой души. Это было по меньшей мере странно. Неужели монахи действительно разбежались со страху? Не успел он так подумать, как совсем близко послышался отчетливый перестук копыт, гулким эхом разнесшийся под полукруглыми арочными сводами, и из-за ближайшего поворота появился крупный черный козел. Животное подошло к Ассуру, посмотрело на него умными человеческими глазами и, что-то насмешливо проблеяв, затрясло длиннобородой башкой. Ассур протянул было к нему руку, желая погладить (тот не казался агрессивным), но козел отскочил в сторону. Потом, будто устыдившись собственной боязливости, важно развернулся и не спеша засеменил прочь.

Вся ситуация показалась Ассуру в чем-то очень знакомой, его посетило отчетливое ощущение уже виденного, то, что французы называют le sentiment du deja vu, и через мгновение он вспомнил, что именно такой сон приснился ему нынче ночью – черный козел в пустынном каменном коридоре.

«Ты же знал, что этот сон сбудется», – хладнокровно напомнил себе Ассур. – «Чувствовал еще утром, как только проснулся. Даже ждал этого. Так что нечего теперь удивляться. Вспомни предсказание Вёльвы – ты в обители счастия и радости – значит, надо ждать неприятностей».

Галерея кончилась, и Ассур замер в восхищении – ему почудилось, будто он оказался в сказочном земном раю: на обширном пространстве, ограниченном каменной стеной с одной стороны и какими-то монастырскими корпусами – с двух других, был разбит настоящий эдемский сад. Все вокруг заросло лавром, земляничными и мастиковыми деревьями; стволы покляпых олив, похожие на посеребренных сединой чудовищ, были увиты плетями ладанника, цветущей геранью и голубым клематисом; одетые в белоснежный наряд миндальные деревья соседствовали с темно-зелеными кипарисами, горделивыми тополями и могучими финиковыми пальмами, а вдоль посыпанных мелким гравием тропинок росли благоухающие кусты розмарина и душистый тмин.

И над всем этим залитым солнечными лучами великолепием кружились и выписывали невероятные пируэты тысячи разноцветных бабочек.

Из созерцательного ступора его вывело легкое прикосновение – кто-то сзади дотронулся до его плеча. Ассур обернулся и увидел перед собой молодого монаха, а может быть, послушника с тяпкой или каким-то похожим сельскохозяйственным орудием в руке; полы его рясы были подоткнуты, а голые ноги обуты в пыльные веревочные сандалии. Монашек очень серьезно таращился на нежданного гостя и испачканной в земле тяпкой почесывал себе голову.

Как только Ассур объяснил, кто он такой, откуда и зачем прибыл, и до монашка дошли наконец его слова, он бросил тяпку и опрометью кинулся куда-то по тропинке, так что только гравий забрызгал из-под его ног боевой шрапнелью. Пожав плечами, Ассур отправился следом. Однако очень скоро причудливо извивающаяся между деревьями и кустами тропка уткнулась в сплошную стену колючей опунции, правильные ряды которой образовывали род естественного и совершенно непроходимого ограждения.

Ну что ж, решил Ассур, коли тот припадочный сумел здесь пробраться, значит, и он сможет. Ассур прошелся вдоль ощерившихся иглами кактусов и действительно вскоре увидел узкий и не сразу заметный лаз, проделанный чьей-то умелой рукой в этой живой изгороди. Чтобы воспользоваться им, пришлось согнуться в три погибели и передвигаться чуть ли не на карачках. Впрочем, все сошло благополучно, и через минуту Ассур уже стоял на большой открытой площади перед двухнефным монастырским собором с величественным, вытянутым вверх фасадом в типичном стиле венецианского барокко, но таким ветхим, что казалось, будто он вот-вот рассыплется и обратится в бесформенную груду камней.

На выщербленных ступенях соборной паперти переминался с ноги на ногу и смотрел из-под руки на Ассура худой, даже изможденный на вид, жидкобородый монах в простой черной рясе и похожей на турецкую феску парадной фиолетовой камилавке. Судя по богато украшенным наперсному кресту и панагии, сверкающим на его груди, это и был настоятель монастыря – игумен Феогност Вазелинос.

– Уж вы нас простите великодушно, что не встретили! – говорил отец Феогност, возбужденно меряя шагами трапезную. – Ведь мы вас к обеду аккурат ожидали. Промашка, значится, вышла! А тут вдруг брат Арсафий, садовник наш, прибегает и докладывает... так мол и так – в саду уже, дескать, нунций-то... Вот какое дело!.. Не желаете ли перед трапезой вина нашего монастырского откушать?

– А покрепче нет ничего? – поинтересовался Ассур. – Что-то меня от здешней жары в сон клонит.

– Увы! – развел руками игумен. – Крепких напитков не держим, дабы инокам соблазну не было. Вы вина, аккурат значится, попробуйте! Великолепное вино!

– Нет, от вина меня еще больше разморит, – ответил Ассур. – Не найдется ли кофе?

– Конечно найдется! Сию минуту велю сварить свежего, сию минуту!

– Замечательно. Кофе был бы идеальным вариантом.

Отец Феогност трусцой выбежал из трапезной, едва не своротив по дороге дверной косяк. Ассур уже успел заметить, что у игумена вообще беда с координацией движений. Но, помимо этого недостатка, он оказался еще и на редкость непредставителен для архимандрита – был страшно косоглаз и при этом косил не только глазами, но и всем телом, беспрестанно размахивал руками, задевал ими, а равно и длинными ногами за все и за всех вокруг себя, так что более походил на марионетку, нежели на человека.

Когда подали обед, Ассур смог, к своему вящему удовольствию, убедиться, что местные монахи питаются отнюдь не только акридами и медом. Кроме душистой долмы на столе оказались: едва не целиком зажаренный молодой барашек (не хватало лишь головы и некоторых genitalis частей тела), виноградные улитки под пряным соусом, рубец, пикантная свиная колбаса, приправленная красным перцем и чесноком, салат с греческим сыром, маслинами и рыбой, а также жаркое из молочного поросенка, какие-то грибы и большое блюдо со свежими фруктами.

Трапезу с ним и настоятелем разделяли восемь пожилых монахов, по всей вероятности, старейших в обители. Но они посидели совсем недолго и, соблюдая мрачное молчание, удалились задолго до десерта.

Оставшись с отцом Феогностом tete-a-tete, Ассур положил нож и вилку, жестом отказался от предложенного ему вина и поинтересовался:

– Полагаю, преподобный отец, вам хорошо известна цель моего визита. Вы получили послание его преосвященства?

– Да. Брат Гавриил – он у нас всем компьютерным хозяйством, значится, заведует – ознакомил меня с посланием преосвященного Иринея, – ответил игумен, нервно теребя льняную салфетку. – Но в нем говорится лишь, что мы, дескать, должны оказать вам любую возможную помощь в некоем расследовании... О характере же оного я могу лишь догадываться...

– Ну, думаю, догадаться было не очень сложно. Правду ли говорят, будто во вверенной вам обители совсем недавно имело место... место имело... некое необъяснимое явление?

– П-правда, – с некоторой заминкой подтвердил игумен заметно упавшим голосом.

– Правда – что? – решил уточнить Ассур.

– Правда, значится, что говорят, – еще тише ответил игумен.

– Что говорят, я и сам знаю, – уже начиная понемногу раздражаться, заметил Ассур. – Вы-то лично, что можете обо всем этом рассказать?

Отец Феогност бросил салфетку и немедленно смахнул со стола солонку. Видимо, его руки должны были быть постоянно чем-нибудь заняты, во избежание подобных инцидентов. Он полез за упавшей солонкой и откуда-то из-под стола принялся не вполне членораздельно мямлить:

– Собственно, господин нунций, я ведь мало чем могу вам... мало чего и видел... Собственно, ничего почти и не видел... а то, что и видел... возможно, некий обман зрения, морок, значится, своего рода...

– Да вылезьте вы, преподобный, наконец из-под стола! – не удержался и прикрикнул на него Ассур. – Что конкретно вы видели? Я жду максимально подробного рассказа.

Голова настоятеля показалась над столешницей; он попытался, поворачивая ее из стороны в сторону, сфокусировать косящий взгляд на Ассуре, когда же ему это почти удалось, немедленно снова отвел глаза и нырнул под стол. Впрочем, через мгновение он появился оттуда с победно зажатой в вытянутой руке солонкой.

– Вам, господин нунций, лучше бы с братом Климентом переговорить, – сообщил он, зачем-то понизив голос до полушепота, – он сейчас в Месокумии – монастырском госпитале.

– Кто такой этот Климент? – спросил Ассур.

– А это как раз тот самый инок, что был непосредственным очевидцем... участником, значится... недавних прискорбных событий. Обычных-то посетителей к нему не пускают, плох он больно. Но говорить может... пока. А сам я, повторяю, так – с боку припеку...

Ассур вытащил из заднего кармана брюк изрядно помятый свиток, развернул, сверился с какими-то записями, потом грозно воззрился на игумена Феогноста.

– Так-так! Следовательно, два инока погибли, еще один – в больнице, а вы – пастырь, овчар, наставник – толком ничего пояснить не в состоянии! Напоминаю вам, что я не любопытствующий турист. Я уполномочен Священной Конгрегацией Веры провести полное и всестороннее расследование инцидента, имевшего место во вверенной вам обители! Это вы понимаете?! Да? В таком разе я вас внимательно слушаю. И не вздумайте о чем-нибудь умалчивать! У нас много источников информации!

Настоятель сидел, вжав голову в плечи и судорожно вцепившись обеими руками в край стола, но на лице его Ассур не мог, как ни старался, заметить никаких особых признаков страха или волнения. Оно казалось бы даже безмятежным, когда бы не жуткое косоглазие. Из-за этого же недостатка совершенно невозможно было поймать его взгляд и понять или хотя бы предположить, о чем он в данный момент думает.

– Седмицу тому назад, аккурат в ночь на святого Ставроса, с тринадцатого на четырнадцатое то бишь, – начал он наконец свой рассказ, – в котором-то часу... не припомню, в котором... что-то подняло меня с постели, ну будто в бок торкнуло. Может, шум какой послышался или еще что, не знаю... Ну вот... Встал это я, в окно выглянул, а оно у меня во двор выходит – аккурат напротив монастырской библиотеки. Поначалу не заметил ничего, а после присмотрелся, вижу в окнах скриптория вроде движется что-то... сияние эдакое... всполохи какие-то слабые... тени мечутся... но на пожар не похоже – эдак только словно свечой кто размахивает, но все одно – странно... Кому там ночью-то бродить, думаю... Некому... Ну, оделся быстренько, подрясник накинул, пошел. Boot... пошел это я, значится... пошел... иду... иду...

Выведенный из терпения Ассур вновь не выдержал и прикрикнул:

– Уже пришли, преподобный!

Отец Феогност вздрогнул, запнулся, растерянно поморгал косящими глазками и немедленно принялся шарить по столу беспокойными, будто ящерицы, руками; потом ухватился ими, как за спасительный якорь, за панагию, издал носом странный свистящий звук и пробормотал обиженным голосом:

– Вы уж меня, господин нунций, того... не торопите! Я ведь эдак-то, не ровен час, и позабыть чего могу.

– Договорились. Рассказывайте все подробно и по порядку. Только, умоляю, не тяните кота за хвост! Хорошо?

– Кота? Какого кота? – удивленно переспросил настоятель.

– Ладно, проехали! – махнул рукой Ассур. – Рассказывайте, я весь во внимании.

– Во-от... На чем же это я остановился?

– Вы зашли в скрипторий.

– Да, да, верно! Там аккурат при самом входе тумблер такой есть, можно разом во всех помещениях освещение включить. Я им пощелкал, однако без толку – видать, где-то закоротило... Тогда я взял лампадку, что тут же перед образом Димитрия Фессалоникийского теплилась, и стал подниматься...

– Куда подниматься? – не понял Ассур.

– Ну как же! На третий этаж. Свет-то я в окнах третьего этажа видел.

– Значит, библиотека расположена на третьем этаже?

– Нет, под скрипторий отведен весь корпус, все три этажа. Но свечение я заметил именно в окнах последнего.

– Понятно, продолжайте.

– Во-от, значится... стал подниматься. Не быстро, правда – лестница там больно крутая, а от лампадки свету, сами знаете, сколько... Да и страх, признаться, стал разбирать – ну как, думаю, злоумышленник какой забрался? Хотел было уж воротиться... – Отец Феогност немного помолчал, вероятно заново переживая подъем по темной лестнице. – Но после опамятовался, кому нынче книги-то нужны? Да и в наших краях сроду ничего такого не бывало, народ все больше почтительный, богобоязненный, не кощунники какие-нибудь. Может, в каком ином месте и не так, а у нас татей да хитников-мазуриков отродясь не видывали, это уж я вам как на духу говорю! Конечно, приезжие, туристы там всякие или какие иные птицы залетные... те – да, те, бывает, что и... Хорошо, хорошо! Не отвлекаюсь! – поспешил заверить он нунция, ибо заметил, как тот оскалился и издал звук, явственно походивший на зубовный скрежет. – Но, однако, на чем я остановился?

– Вы поднялись по лестнице на третий этаж!

– Совершенно верно, поднялся.

– Ну и?

– Вас интересует, что я там увидел?

– Боже Всемогущий! Что еще меня может интересовать? Нравственные устои здешних аборигенов?!

– Да, да, конечно... Что я увидел... – медленно повторил настоятель, искоса наблюдая за огромной осой, с упоением ползающей по темно-розовому пятну пролитого на скатерть вина. – Вы обращали внимание, господин нунций, что насекомые, как и люди, тоже пьянеют от алкоголя? А ведь у них нет мозгов! Вот что удивительно... Впрочем, простите, я снова отвлекся. Видите ли, мне довольно трудно сказать, что именно я увидел... Или, если быть более точным, я не уверен, что я видел действительно, а что могло мне лишь примерещиться, помститься. И чем больше я об сем думаю, тем менее границу между явью и мороком себе представляю, она будто бы расплывается. Вы меня понимаете?

– Нет. Но это не важно. Рассказывайте все подряд и предоставьте мне отделять зерна от плевел.

– Ну что ж... Первое, что я ощутил, заглянув в залу, – это странный холод, а ведь погода стояла весьма теплая. Между тем в помещении было не просто прохладно, но прямо-таки зимней стужей веяло! После я заметил, что на одном из столов возле самого дальнего от входа окна горит свеча; пламя ее сильно дрожало, хотя ни малейшего сквозняка не чувствовалось, и толку от той свечи было не много. Но ночь выдалась ясная, и струящийся через окна лунный свет позволял довольно отчетливо все вокруг разглядеть... ну, может быть, за исключением южной стены, где шкафы с книгами. Вот тут-то я их, значится, и увидел... Не приведи Господь вновь что-либо подобное узреть! – Отец Феогност поднял было руку, намереваясь осенить себя крестным знамением, но отчего-то передумал, на несколько мгновений замер как бы в нерешительности, потом схватил стакан с монастырским вином, залпом выпил и продолжил, понизив голос до свистящего шепота: – Чуть в стороне от освещенного свечным огарком стола на коленях стоял брат Климент; он стоял спиной ко мне, но я тотчас узнал его по всклокоченной рыжей шевелюре. А перед ним... то есть сначала мне почудилось, будто прямо перед ним клубится бесформенное облако черного дыма, потом этот сгусток мрака принял очертания некоей неясной фигуры, и в следующее же мгновение два кроваво-красных ока впились в меня с такой злобной угрозой, что я невольно вскрикнул... И тут же это темное существо раскинуло в стороны нечто похожее на два нетопырьих крыла или полы широкого плаща, взмыло в воздух и – шасть! – исчезло! Я услышал звон разбитого окна и увидел, что брат Климент медленно заваливается куда-то набок, кинулся было к нему, но тотчас споткнулся и упал сам, однако не на пол, а на что-то мягкое... После оказалось, что споткнулся я о брата Иоанна, а упал на делившего с ним келью несчастного брата Акакия... оба были мертвы.

– Так-так. Ну а инок Климент?

– Брат Климент остался жив, только пребывал в глубоком обмороке. Он лишь на следующий день очнулся.

– Он что-нибудь сказал?

– Вразумительного – ничего. Уверял, будто видел в скриптории нашего постояльца – отца Махаона, но в то же время говорил, что это был, дескать, вовсе и не отец Махаон, а некто другой...

– Что за отец Махаон?

– Инок из обители Панайя Акротиарини, что близ Ситии. В Ираклион направлялся... Ну а по дороге остановился у нас отдохнуть. Климента я как раз и назначил его отцом-гостинником.

– Ага. И где сейчас этот путешественник?

– Вот уж не знаю... В Ираклионе, вероятно. Он аккурат на следующий же день после случившегося в скриптории съехал. Оно и неудивительно – тут всякий напугается. Да и пора ему, я думаю, было. Он ведь у нас и так дней пять прогостил.

– Хорошо, проверим этого чешуекрылого. А вы сами, преподобный, теряли сознание?

Прежде чем ответить, отец Феогност некоторое время помолчал, словно размышляя, потом неуверенно сказал:

– Я не помню... Кажется, нет. Но я мог забыть. Поймите, как только я те глаза увидал... все дальнейшее будто во сне мне представляется. Да, именно так – словно во сне!

– Вот как? Все равно, продолжайте.

– Так я, собственно, уже все рассказал...

– Ох ты Господи! Ну дальше-то что было? После того, как вы упали и обнаружили тела двух иноков?

– Дальше? – удивленно переспросил настоятель и задумался. – А что же дальше? Не упомню... Наверное не скажу, подходил ли я к брату Клименту. Скорее, не подходил. Уж очень напуган был. Но как только чуть опамятовался, так сразу поспешил оповестить всю братию...

– Связались по наркому? С кем именно?

– Нет-нет. Подобные средства связи запрещены монастырским уставом. Мы их вовсе не используем. То есть в пределах обители, конечно... Наш типикон утвержден патриархом Александрийским Мелетием Пигасом еще в шестнадцатом веке! – с гордостью прибавил отец Феогност.

– Так каким же макаром вы это сделали?

Настоятель открыл было рот, но ничего не сказал и лишь недоуменно уставился на нунция.

– Я спрашиваю, как вы оповестили остальных монастырских насельников? – уточнил Ассур. – Принялись бегать по всем кельям?

– Нет, зачем же? Я спустился во двор, к собору, и ударил в колокол...

Ассур припомнил, что веревки от двух колоколов соборной звонницы действительно спускаются прямо по фасаду базилики во двор.

– Ясно. А потом? Вернулись в скрипторий?

– Нет, я туда более не возвращался... Я, значится, вообще с той поры ни разу не был в скриптории.

– Почему так?

– Так ведь жутко!

– Ага, это понятно. Причину смерти иноков Акакия и Иоанна установили?

– Да, внезапная остановка сердца.

– Что, у обоих одновременно?

– Именно.

– И никаких телесных повреждений?

– Никаких абсолютно.

– Весьма странно! А кто производил вскрытие?

– Наш монастырский хирург – доктор Панос. Великолепный специалист.

– Вот как! А где мне его найти?

– То есть как – где? В монастырском госпитале – Месокумии, конечно. Он ведь им и заведует.

– Мне нужно будет его допросить. Но это после. Однако прикажите ему передать, чтобы он никуда сегодня не отлучался. Теперь же я хотел бы осмотреть место происшествия. Это возможно?

– Вы разумеете скрипторий? – уточнил настоятель.

– Что же еще? Конечно, скрипторий. И вам, преподобный, придется меня сопровождать.

– Неужто это обязательно? – робко осведомился настоятель. – Я уже рассказал вам все, что помню. Может, не надо?

– Надо, отец Феогност! Надо! – непреклонно ответил Ассур. – Возможно, по ходу осмотра у меня возникнут какие-нибудь дополнительные вопросы. Даже уверен, что возникнут.

Обреченно вздыхая, игумен направился к выходу из трапезной.

– Одну минуту, преподобный! – остановил его Ассур. – Давайте сначала заглянем в ваши покои.

Настоятельские покои располагались в том же корпусе, что и трапезная, только на третьем этаже, над Синодиком – большой залой, служившей местом собрания монахов после службы. Когда они вдвоем поднялись по каменной наружной лестнице на верхний этаж здания, отец Феогност счел нужным пояснить нунцию, что, помимо его личных покоев, здесь же находятся еще четыре помещения: келия иеродиакона, комната прислуги, ризница и особая келия, посвященная Богородице Мелиотиссе.

Сами покои игумена Аркадийской обители оказались весьма скромными: вся обстановка состояла из узкой металлической кровати, похожей на солдатскую койку, небольшой конторки и старого продавленного кресла, обитого бархатом до того вытертым, что первоначальный цвет его определить было невозможно. Над изголовьем кровати висел почерневший образ Пантократора.

Ассур подошел к единственному окну – без переплета, с поднимающейся нижней рамой – и выглянул во двор. Слева высился изъеденный временем фасад собора, маленькая площадь перед ним была вымощена неплотно пригнанными каменными плитами, между которыми обильно пробивалась трава и какие-то желтые цветы; справа, за крытыми западными галереями и садом, виднелись те самые ворота, через которые он прошел в монастырь (он уже знал, что они называются Рефимниотскими, ибо были обращены в сторону этого города, хотя сам городок Рефимно давно погрузился в море), а прямо напротив, за посыпанным белым песком и мелкой галькой монастырским двором, располагалось трехэтажное здание из розоватого ракушечника – видимо, это и был скрипторий. Убедившись, что окна скриптория действительно хорошо просматриваются, Ассур покинул покои отца-настоятеля.

Солнце заметно клонилось к западу и уже не было тем иссушающим все и вся светилом, что в полдень; несколько росших во дворе высоких платанов отбрасывали необыкновенно чистые и будто прозрачные тени, но вечерней прохлады еще не чувствовалось – воздух был недвижим и казался застоявшимся. Кругом по-прежнему царило какое-то сонное оцепенение. Отец Феогност быстро пересек двор своей странной походкой подраненного кузнечика, остановился перед дверями скриптория и оглянулся, поджидая нунция. Как только Ассур подошел, настоятель отцепил от пояса связку с ключами и открыл массивный навесной замок.

– В ту ночь, когда все случилось, двери тоже были заперты? – поинтересовался Ассур.

– Нет, прежде мы их никогда не запирали, – печально ответил настоятель, – прежде только ворота на ночь запирались. Нынче – не то. Даже иноки в кельях запоры установили. Все боятся. Вот беда-то!.. Верите ли, – добавил он, зачем-то понизив голос, – на многих братьев по ночам такая страшливость находит, что не знают, куда и деваться! До ветру сходить не решаются...

– В ком страх, в том и Бог, – глубокомысленно заметил Ассур.

– Может, мне здесь обождать? – с надеждой спросил настоятель.

– Ни в коем разе. Идемте со мной. А опасаться вам нечего – я вооружен.

– Эх, да разве оружие ваше тут поможет! – махнул рукой отец Феогност. – Кабы вы знали, с кем дело имеете...

– С кем же? – Ассур не удержался от улыбки, предвидя ответ настоятеля. – С Князем Мира сего? Врагом рода человеческого?

Но отец Феогност промолчал, только искоса взглянул на нунция и вдруг совершенно неожиданно тоже ухмыльнулся.

Очутившись после сияния знойного дня в неосвещенном, лишенном окон и слегка заглубленном в землю помещении, Ассур сначала будто ослеп от темноты, потом в золотистом и пыльном сумраке перед ним стала постепенно вырисовываться окружающая обстановка: небольшое, похожее на амвон возвышение у дальней стены, огромный киот с невидимой сейчас иконой, ряд не то конторок, не то аналоев... – все это более подходило для часовни, нежели для библиотеки.