Текст книги "Искатель, 2010 № 09"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Сергей Юдин,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Что, освещение до сих пор не работает? – спросил он настоятеля.

– Так ведь никто сюда больше и не заходит, – ответил тот и передал нунцию миниатюрный электрический фонарик.

Не говоря больше ни слова, Ассур направился прямо к черневшей в глубине крипты лестнице. Ее истертые каменные ступени круто забирали вверх и действительно не способствовали быстрому подъему. Ассур слышал за собой натужное пыхтение отца Феогноста, который тем не менее изо всех сил старался не отстать от нунция – вероятно, боясь остаться один в темноте.

Помещение третьего этажа представляло собой одну большую продолговатую залу, накрытую высоким полукруглым купольным сводом; здесь было светло – солнечные лучи в изобилии проникали через три больших арочных окна на северной стороне и световой колодец – на восточной. Вся южная стена была заставлена книгами – в большинстве своем огромные, как могильные камни, они громоздились на почерневших стеллажах от самого пола до начала сводчатого перекрытия; по центру залы тянулись составленные впритык друг к другу столы из толстых некрашеных досок и такие же скамьи по обеим их сторонам. Вплотную к узкой западной стороне находилось настоятельское место – грубое каменное седалище, покрытое линялым ковром; рядом с ним из стены выступал мраморный умывальник, декорированный рельефным изображением головы Иоанна Крестителя.

Ассур подошел к ближайшему от входа окну и внимательно оглядел его: в массивную дубовую раму были вставлены армированные свинцовой проволокой стекла; он повернул медную ручку-щеколду и приоткрыл одну створку – окно открывалось вовнутрь. Хмыкнув что-то неопределенное, он таким же образом осмотрел и следующее окно; когда Ассур приблизился к третьему, последнему, окну, то обнаружил, что на его месте зияет лишь пустая ниша – некто ухитрился выбить не только стекло, но и крепкий дубовый переплет. Обернувшись к настоятелю, он спросил:

– Окно не стали чинить? Почему?

– Здесь вообще никто ничего не трогал, – ответил тот, разводя руками, – все осталось в прежнем виде, как семь дней назад. Вот глядите, – добавил он, указывая на стол, – тут горела свеча...

На досках действительно осталась причудливо застывшая лужица воска с черневшим посередине кусочком обгорелого фитиля.

– А аккурат там, где вы сейчас стоите, – продолжил настоятель, – я увидел брата Климента и этого...

Ассур быстро отступил и, присев на корточки, осмотрел каменные плиты пола, но ничего примечательного не увидел – никаких следов, конечно, не было.

– Где вы обнаружили тела тех двух иноков... запамятовал, как их?

– Брат Акакий и брат Иоанн, – подсказал настоятель.

– Именно, Иоанн и Акакий. Так где они лежали?

Отец Феогност подошел к дверному проему, повернулся к нему спиной, закрыл глаза и сделал три шага вперед.

– На этом месте я споткнулся, – сообщил он, вновь открывая глаза, – значится, тут лежало тело брата Иоанна, а второй... – настоятель на мгновение задумался, потом вдруг как подкошенный рухнул на пол, – второй был здесь, – продолжил он, поднимаясь и отряхивая сутану, – я упал как раз на него.

Ассур молча наблюдал за телодвижениями отца Феогноста и, как только импровизированная пантомима закончилась, так же молча кивнул и направился обратно к выбитому окну.

– Я так понимаю, именно сюда сиганул этот ваш красноглазый?

– Д-да, наверное... – ответил настоятель, безжалостно терзая и без того жидкую бородку.

– Ну вот, а вы говорите – морок, видение! Призраку едва ли под силу высадить эдакую раму. А под окном после не смотрели? Там должны были остаться следы от падения.

– Помилуйте, какие же следы? Кто бы ни выпрыгнул из этого окна – человек или нет, – но на землю он не падал.

– Вот как? Улетел, что ли? – хмыкнул Ассур.

– А вы, господин нунций, вниз гляньте.

Ассур облокотился о подоконник, выглянул во двор и сразу понял, что хотел сказать настоятель, – прямо под окном была разбита большая клумба, густо засаженная какими-то цветами, похожими на дикие орхидеи.

– Значит, цветы помяты не были. А куда же делась рама?

– Она упала дальше, за клумбой. Правда, несколько осколков стекла попали и на цветник, но совсем немного.

– Тогда можно предположить, что и злодей приземлился за цветником.

– Но рухнув с такой высоты, да еще и на камни, невозможно выжить! – убежденно воскликнул отец Феогност.

Ассур еще раз посмотрел вниз, прикидывая на глаз расстояние, отделявшее его от земли.

– Верно, метров под тридцать будет, – констатировал он. – Пожалуй, без увечий не обошлось бы. Хотя... приходилось видеть и не такое. Так что оставим этот вопрос пока открытым.

Ассур стал прохаживаться по зале, время от времени останавливаясь и внимательно рассматривая тот или иной предмет. Настоятель следил за ним с видимым безразличием – во всяком случае, на его лице, напоминающем маску косоглазого индейского божка, ничего нельзя было разобрать; вместе с тем руки отца Феогноста пребывали в постоянном и беспокойном движении (так что со стороны казалось, будто он обыскивает себя самого), а тело сотрясала едва заметная мелкая дрожь.

Неожиданно нунций замер на месте и склонился над одним из столов.

– Так вы говорите, преподобный, что никто из трех иноков не был ранен?

– Да. Это подтвердил и доктор Панос, ведь он их осматривал.

– Но вот тут на столе я вижу следы крови. И вот здесь, на полу, – добавил он, указывая на каменные плиты рядом со столом.

Отец Феогност подошел и тоже нагнулся над указанным местом. Четыре или пять круглых бурых пятнышка глубоко впитались в дерево; заметить их было не так просто. Похожие отметины виднелись и на полу.

– Возможно, это чернила... – неуверенно заметил настоятель.

– Чернила? – удивился Ассур. – Вы пользуетесь чернилами?

– Вообще-то, нет. Но, может быть, это очень старые следы...

– Они не похожи на очень старые. Этим пятнам не более недели, – убежденно произнес Ассур, который успел перед тем послюнить палец и потереть одно из пятен.

– Ну, если это кровь, то, скорее всего, моя, – сказал настоятель.

– Вот как? Отчего же именно ваша?

– После падения я все очень смутно помню, – ответил отец Феогност, – но знаю точно, что у меня шла носом кровь – подрясник оказался весь испачкан.

– Раньше вы об этом не упоминали, – укоризненно покачал головой Ассур и, достав из кармана перочинный нож и два маленьких пластиковых пакета, соскоблил и собрал в один из них несколько стружек с пятнами со стола, а во второй – немного засохшего буровато-красного вещества с пола.

Он еще некоторое время продолжал не спеша ходить по зале, осматриваясь, когда услышал какие-то странные звуки, похожие на далекий перестук копыт. Взглянув на настоятеля, он увидел, что тот дрожит и так громко лязгает зубами, тряся козлиной бородкой, будто его внезапно поразила болезнь Паркинсона.

– Что с вами, преподобный?

– Солнце садится... – ответил тот.

– Хорошо, пойдемте. Все одно, больше тут делать нечего, а мне еще в госпиталь нужно наведаться. Кстати, отец Феогност, – добавил нунций, уже спускаясь по лестнице, – вы тоже нынче же зайдите туда и сдайте кровь на анализ – проведем сравнительную генетическую экспертизу, чтобы устранить сомнения относительно этих пятен.

– Это ни к чему, – рассеянно махнул рукой настоятель, – в Месокумии имеются генные образцы всех иноков обители, в том числе и мой.

Глава седьмая

ИНФЕРНАЛЬНАЯ ПАСТОРАЛЬ

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?.. Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его – ужас... глаза у него – как ресницы зари. Иов, 41, 1—10

Заведующий монастырским госпиталем доктор Панос оказался весьма молодым для своей должности человеком, на вид лет тридцати – тридцати пяти, с неправдоподобно белоснежными, крупными зубами, которые при разговоре были видны все разом, ибо рот у доктора начинался едва ли не от самых ушей. Впрочем, это не слишком портило его живое, смуглое лицо, хотя он немного и смахивал из-за своего клоунского оскала на гофмановского Щелкунчика или американскую теледиву.

Он уже был извещен о визите нунция и ждал его, полулежа в шезлонге перед фасадом госпиталя и куря тонкую доминиканскую сигариллу.

Сам госпиталь, или Месокумий, примыкал, как и скрипторий, к южной стене монастыря, только располагался в противоположном ее конце и представлял собой комплекс сооружений, состоящий из длинного двухэтажного здания под красной черепичной крышей и пристроенной к нему со стороны внутреннего двора обители открытой арочной галереи. Нижний этаж этой галереи был каменный, а верхний – деревянный. На обоих этажах имелась по восемь палат-келий и по два помещения для медицинского персонала; двери их выходили на галерею.

– А я полагал, что курение в стенах обители строжайше запрещено, – заметил Ассур после взаимных приветствий и представлений.

– Плевал я на их запреты! – жизнерадостно сообщил доктор, пуская клубы ароматного дыма. – Я лицо сугубо светское, для меня уставы не писаны.

– Тоже верно, – согласился Ассур и, вытащив из внутреннего кармана презентованную архиепископом гаванскую сигару, откусил кончик, – в таком разе и я, пожалуй, закурю.

Он опустился на каменные ступени рядом с шезлонгом доктора, и некоторое время оба сидели молча и курили. Наконец доктор Панос сильным щелчком отбросил окурок в кусты розмарина и с деланным равнодушием поинтересовался:

– Мне сказали, будто ваш визит вызван инцидентом, что имел место в прошлую пятницу в скриптории. Это правда?

– Так оно и есть.

– И как продвигается расследование?

– Пока никак, – отозвался Ассур.

– Может, потому, что и расследовать-то нечего? А, господин нунций?

– Как вас понимать, доктор? – спросил Ассур. – Один монах в больнице, двое мертвы – это, по-вашему, не повод для расследования?

– Но вам, вероятно, уже известно, что никаких признаков насилия обнаружено не было. Смерть в результате острого инфаркта миокарда... К сожалению, подобного не удается избежать даже и в наш век высоких медицинских технологий.

– Доктор, давайте не будем ходить вокруг да около! Вам кажется нормальным, что два совершенно здоровых человека в одно время и в одном месте погибают от сердечного приступа? Разве это естественно? Уверен, если бы вам самому рассказали о таком раньше, вы не поверили бы, сочли невероятным. Я не прав?

– Хорошо, давайте начистоту. Во-первых, брат Иоанн и брат Акакий вовсе не были, как вы изволили выразиться, абсолютно здоровыми людьми. И тот и другой уже довольно давно наблюдались у нас в связи с аритмией, сердечной недостаточностью и артериальной гипертензией. А это не шутки! От простейшей же пересадки органов оба они отказались по религиозным соображениям. Так что сам по себе инфаркт меня нисколько не удивляет. Но! Во всем остальном вы, конечно, правы. По крайней мере, других подобных случаев я не знаю. Да навряд ли они известны и медицине вообще. Хотя, возможно, математик в данной ситуации стал бы ссылаться на законы статистики и больших чисел. Но математики в большинстве своем не в ладах со здравым смыслом. И потом – я не математик. Во-вторых, инфаркт, как правило, не происходит безо всяких на то причин, и мне кажется, в нашем случае причина может быть только одна...

– И какая же? – нетерпеливо спросил Ассур.

– Сильный внешний раздражитель. По-другому объяснить загадочные обстоятельства единовременной и мгновенной гибели наших иноков затруднительно.

– Не уверен, что я вас понял, доктор.

– Иначе говоря, они умерли от страха. В старину это называли разрывом сердца.

– Ну что же, – немного помолчав, заметил Ассур, – должен сказать, это вполне согласуется и с моей версией.

– Рад за вас, – с нескрываемой иронией сказал доктор Панос, – только вот что это вам дает?

– Как брат Климент? – поинтересовался Ассур, проигнорировав риторический вопрос доктора.

– У него тяжелейшая нервная депрессия, но физически он в норме, – ответил тот.

– Он что-нибудь рассказывал о случившемся?

– Практически ничего. Во всяком случае, ничего вразумительного. Я же говорю – он в депрессии. Постоянно требует, чтобы усилили охрану, уверяет, что кто-то хочет его убить и даже посягает на его бессмертную душу. Пришлось поселить в соседних с ним палатах двух наших медбратьев... Один из них всю ночь дежурит в его палате. Не очень-то это помогает – вот уже неделя, как пациент почти совсем не спит, а от снотворного категорически отказывается. Все это, как вы понимаете, вовсе не способствует выздоровлению.

– А вы не пробовали давать успокоительное без его ведома?

– Конечно пробовали. Он проспал почти всю ночь как убитый. Но наутро у него была такая жуткая истерика, что я пока запретил подобные эксперименты.

– Может быть, он тронулся умом?

– Очень может быть. Но я же не психиатр! Я – хирург и отчасти терапевт.

– Так почему бы не пригласить специалиста?

– Вы думаете, я не предлагал это настоятелю? Поверьте, не раз предлагал! Но игумен Феогност категорически против. Вместо этого для «духовного уврачевания», по его выражению, над больным целыми днями читают молитвы. Впрочем, вреда от этого нет, – поспешил добавить доктор, обнажив зубы в похожей на акулий оскал улыбке, – даже напротив, мне кажется, что они воздействуют на него довольно благотворно. Особенно псалмы – он под них иногда дремлет.

– Как бы то ни было, мне все одно придется с ним побеседовать.

– Да на здоровье! Беседуйте. Только не слишком его утомляйте, – с готовностью согласился доктор Панос. – Пойдемте, я вас провожу. Его палата на втором этаже.

Дверь в искомую палату оказалась в самом центре верхней деревянной галереи, и, как только доктор с Ассуром подошли к ней, из соседних келий выскочили два шкафоподобных амбала в грязных белых халатах. Увидев доктора, они замерли в почтительных позах, а тот лучезарно осклабился и сообщил:

– Вот, господин нунций, знакомьтесь. Это наши отважные медбратья Пиоррей и Скатос – великолепные образчики неукротимого минойского духа, мощные потомки рогатого пасифаева отпрыска!

Те и впрямь напоминали двух вставших на задние ноги быков или иных крупных жвачных животных, чему, помимо корпулентного телосложения, в немалой степени способствовали лишенный всякой осмысленности взгляд черных, с поволокой глаз, жесткие, будто проволока, курчавые волосы над отсутствующим лбом и характерный для дебилов неправильный прикус, делающий выступающую вперед нижнюю челюсть похожей на ковш экскаватора. Каких-либо отличий между ними заметно не было.

Ассур с сомнением оглядел дюжих санитаров, но ничего не сказал, открыл дверь в палату и тотчас отшатнулся – в нос ему шибанул непередаваемо едкий запах смеси ладана, карболки, застарелого пота и каких-то лекарственных трав.

– Сейчас все устроим! – бодро заявил доктор Панос, отстранил нунция, быстро вошел в помещение и рывком распахнул на себя большое двухстворчатое окно; с внешней стороны оконный проем оказался забран массивной железной решеткой.

Дремавший на табурете рядом с постелью молодой монашек, в котором Ассур узнал садовника Арсафия, вздрогнул и уронил на пол молитвенник. Жестом отпустив его, доктор указал на постель:

– Вот и наш расслабленный. Дожидается, когда ему наконец скажут: «Встань, возьми постель свою и ступай в дом твой!»

То, что Ассур вначале принял за ворох тряпья, зашевелилось и оказалось до крайности изможденным рыжеволосым человеком неопределенного возраста; он испуганно выглядывал из-под натянутого, несмотря на жару, под самую бороду тонкого лоскутного одеяла и тяжело дкшал.

Ассур присел на освободившийся табурет и сказал:

– Брат Климент, успокойтесь. Я приехал, чтобы помочь вам.

Больной лишь затравленно взглянул на нунция, дыхание его стало еще учащенней и прерывистее, а руки судорожно вцепились в край одеяла.

– Господин Ассур прислан самой Священной Конгрегацией Веры! – сообщил доктор с нарочитой торжественностью. – Теперь ты можешь ничего не опасаться. Эта достойная организация не страшится ни чёрта, ни... вообще никого. Так что поведай нунцию все без утайки. Впрочем, не буду вам мешать, – добавил он, обращаясь уже к Ассуру, – оставляю вас наедине. Но помните, брат Климент еще слишком слаб, не перестарайтесь, застенок не учините!

Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу.

Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга.

– Вот и замечательно, – удовлетворенно сказал Ассур, – теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона.

Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом:

– Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, – с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие – красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку – подмигивать. То есть как ни встретишься с ним – в трапезной ли, в храме или еще где, – так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях – в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить – вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек – он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! И прости им все согрешения вольные и невольные... даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоёя безконечныя и блаженныя жизни наслаждения... Меня же грешного не иначе геенна дожидается!.. Боже, Боже мой! Мне нельзя о нем рассказывать... он меня предупреждал... Господин нунций! Милостивец мой!.. Он предупреждал меня... нельзя!

– Закройте глаза, – приказал Ассур.

– А?

– Быстро закройте глаза!

Брат Климент послушно зажмурился, и Ассур вновь дважды прыснул ему в лицо из загадочного аэрозольного баллончика. Через несколько секунд инок успокоился, перестал дрожать и продолжил рассказ все тем же ровным глухим голосом:

– Еще когда мы подходили к скрипторию, в одном из окон последнего этажа слабое свечение приметили; впрочем, я и так знал, что странный гость наш почти всегда там по ночам обретается. Может, оттого, что именно на третьем этаже хранятся наиболее древние книжные раритеты, среди коих даже и инкунабулы попадаются. Акакию и Иоанну я велел подождать внизу, сказал, что сначала сам гляну, что и как, а после их позову. Они не возражали. Ну вот. Зажег фонарик, стал подниматься. И, верите ли, господин нунций, никакого страха во мне тогда не было! Напротив даже, будто что-то тянуло меня туда, подталкивало... Захожу в залу и вижу, на дальнем столе свеча теплится, а рядом горбун этот на скамье спиной ко мне сидит и будто бы бумаги какие-то перебирает или пишет чего. Я тихонько так сзади к нему подошел и хотел через плечо заглянуть, что он там пишет... И тут только заметил, что куколя у него, супротив обыкновения, на голове нет, а голова-то лысая, как коленка... и рожки на нем маленькие, ровно у молодого козла! Я еще и понять ничего не успел, только пятиться стал к выходу, как вдруг – вы не поверите! – на затылке у него, точнехонько посередке, глаз открылся – отвратительный такой, безвекий и мутный, ну как у снулой рыбы. Мне бы бежать, а ноги будто к полу приросли – шага ступить не могу, совершенный столбняк нашел! Рот открыл и на глаз тот пялюсь... А после слышу, говорит он – Махаон то есть – даже и головы не поворачивая: «Наконец ты пришел. Давно я тебя, Климент, жду! Подойди ближе, голубь сизый, у меня кой-чего есть для тебя!..» Во-от... Адальше не помню ничего, даже и не пытайте меня, государь мой... ничего не помню...

– Ну-ну! Успокойтесь, – сказал Ассур, – со мной вы в безопасности, в полной безопасности. Что он вам предложил? Договор какой-нибудь?

– Откуда вы знаете?!.. Впрочем, все равно... Да, предложил. Душу, говорит, свою отдай, а я тебе взамен все что ни захочешь... ни пожелаешь, все через меня обрящешь, стоит лишь ко мне прилепиться! Хочешь, дескать, архипастырем заместо Иринея стать? Или повелителем всего сущего... И еще много чего говорил, обещал, сулил... Но не в этом дело... Я ведь чувствовал, как он внутрь моей головы забирается, разум мой себе подчиняет... чувствовал, но ничего не мог поделать, даже закричать!.. Тут как раз он из-за стола-то встал и ко мне обернулся. Лица не видать, лишь буркалы красные святятся... Садись, говорит, Климент, сейчас мы с тобой договор подпишем... В сей момент, как он поднялся-то, я приметил, что не один он в скриптории – напротив него за столом, как раз рядом с умывальником мраморным, еще будто кто-то сидит, на скамье скорчился, скрючился, скукожился так, что и не видать его вовсе. Не разобрал я, кто это был – человек либо тоже демон какой... Ну да только Махаонище тот про договор сказал, как столбняк-то с меня и спал на мгновение... Закричал я страшно... Ох, не могу!

– Дальше! Дальше! – прикрикнул Ассур, нащупывая во внутреннем кармане заветный баллончик.

– Дальше... Тут эти двое – Иоанн с Акакием – появились. Нечистый ли их принес! Господи прости! Зачем?!.. Я ведь сказал им, чтобы ждали, не приходили, а они... Может, крик мой услыхали. Вдруг окаянный этот будто бы расти начал, преображаться, а после сутану свою одним махом руками разодрал – а ручищи длиннющие, жилистые, волосатые! – и, вижу, из-за спины у него два преогромных крыла нетопырьих появляются, а по бедрам хвост толстенный, бычачий хлещет... Акакий-то возьми да и завопи, дескать, подымать братию надо, сатана явился! Да куда там! – у Махаона треклятого глазищи враз еще пуще возгорелись, ну, ровно два фонаря-прожектора!.. И только он прожекторами своими на них глянул, да рукой эдак... и все.

– Что – все?!

– Все! Не могу больше! – неожиданно зашелся тонким криком болящий. – Помилосердствуйте! Нынче же ночью придет он за мной! Ибо сказано: круг зубов его – ужас! Кто подойдет к двойным челюстям его?!

Ассур с глухим проклятием прикрыл ладонью глаза верещащего от ужаса инока и в третий раз прыснул ему под нос неведомой эссенцией. Брат Климент немедленно прекратил визжать и вновь со стоном опустился на подушку.

– Слышу, упали они оба, – затухающим голосом и тяжело дыша, пробормотал монах чуть погодя, – хотел было обернуться к ним, да чувствую, сознание у меня мутится, будто проваливаюсь куда... Последнее, что помню, – голос его над ухом: смотри, коли вякнешь кому, насекомое, о виденном нынче, не жить тебе, так и знай!.. После – одна чернота. Вот и вся история. Только теперь, когда я все вам тут, господин мой, порассказал, он точно по мою душу явится... Я уж знаю... Непременно явится. Видно, пришла пора исповедоваться да причащаться...

– Спокойствие, брат Климент, только спокойствие! – бодро заявил Ассур, похлопывая несчастного по плечу. – Рано себя хороните. И чего вам, в самом деле, так убиваться? Оглянитесь вокруг – кто же сюда сможет проникнуть? На окне, вон, решетка с прутьями в два пальца толщиной, двери дубовые, крепкие, за дверями – два бугая... – Приметив, что инока от этих слов начинает трясти еще пуще, поспешил добавить: – Да и я с вами тут ночью побуду, так что, верьте мне, страшиться вам абсолютно нечего, отныне вы под защитой Священной Конгрегации! Сейчас только схожу за кое-какой амуницией и сразу же вернусь.

Ассур покинул болящего инока, не замедлившего вновь поспешно и пугливо скрыться под лоскутным одеялом, и направился обратно в настоятельские покои.

Самого игумена Феогноста он не застал, тот служил вечерю, но расторопный молодой послушник показал ему келью, куда по распоряжению настоятеля был отнесен кофр нунция – это оказалась келия иеродиакона, который был вероятно безжалостно выселен ради столь именитого гостя.

К удивлению Ассура, выделенное ему под временное пристанище помещение оказалось значительно уютнее, нежели покои архимандрита, и даже обставлено с некоторой претензией на комфорт – два глубоких кресла, светлые гардины на единственном окне, удобная кровать, над ней киот с образом Богоматери, маленький письменный стол красного дерева и нечто вроде небольшого алькова с душем, умывальником и клозетом.

Ассур задернул плотные шторы, быстро скинул с себя изрядно пропитанную потом одежду и поспешил в душ. Наскоро освежившись, он обмотался полотенцем и открыл саквояж; сверху лежала кобура с парализатором и чехол с лазерным ножом. Он с некоторым сомнением подержал их в руках, потом отложил в сторону и достал крошечный сверток, в котором оказался легкий и тонкий, будто шелковая сорочка, бронежилет. Он был изготовлен из спиноидов – чрезвычайно эластичных нитей, исходным материалом для которых служило вещество, аналогичное тому, что вырабатывают некоторые виды арахнидов; из этого материала получались жилеты, гораздо более прочные, нежели из кевлара, и не пробиваемые почти никаким стрелковым оружием. Благодаря таковым свойствам спиноидов и сама конструкция, и покрой жилета претерпели существенные изменения, так что это скорее был уже не жилет, а некое подобие трико, защищавшее значительно большие участки тела. Данный нюанс, по мнению Ассура, был отнюдь не лишним.

Жилет он натянул прямо на голое тело, потом, не торопясь, оделся во все чистое, задумчиво посмотрел на валяющиеся на кровати нож и парализатор, наконец пожал плечами и, бросив слишком громоздкую кобуру обратно в кофр, сунул чехол с ножом в задний карман брюк.

Когда Ассур вошел в палату брата Климента, тот пребывал в прежней позе окукливающейся гусеницы, из-под одеяла торчали только клоки рыжей шевелюры да слышалось слабое свистящее дыхание. Ставни уже успел кто-то затворить, но Ассур немедленно снова широко распахнул их, утвердил рядом с подоконником колченогий табурет, уселся спиной к кровати и стал смотреть в окно.

Солнце давно скрылось за горизонтом, догорели розовато-перламутровые отблески вечерней зари, и небо, сперва стеклянно зазеленевшее, теперь стремительно наливалось дегтярной чернотой, густо усеянной звездной пылью. Наконец откуда-то из-за причудливо изломанной тени собора выкатилась огромная полная луна и зловещим оранжевым фонарем повисла на кресте звонницы. Под ее бесплотными и призрачными лучами все вокруг немедленно и решительно преобразилось: стволы платанов, пятнисто-фисташковые днем, сейчас сверкали в ртутном лунном свете, будто натертые флюоресцирующей мазью, мохнатые ветви пиний казались облитыми жидким серебром, и сам притихший монастырь таинственно замерцал подобно заколдованному кальцитовому гроту.

Ассур достал из нагрудного кармана предусмотрительно захваченную плоскую фляжку с коньяком, отвинтил крышку и приготовился к долгому ожиданию. Особенной надежды на то, что неведомый злодей действительно появится, он не питал, но и упускать даже такую иллюзорную возможность не хотелось. Да и чем черт не шутит, вдруг и впрямь удастся схватить злоумышленника за руку и одним махом завершить расследование. Отпив глоток «М таксы», Ассур постарался расположиться так, чтобы, пребывая самому в тени, иметь в поле зрения одновременно и дверь и окно; впрочем особое внимание на последнее обращать вряд ли стоило – массивная решетка вполне надежно предохраняла палату от возможного проникновения с этой стороны, а вот дверь он специально оставил чуть приоткрытой, для усугубления соблазна.

Из открытого окна легкие дуновения ветерка доносили дурманящие запахи невидимых растений; охмелевшие от этих ароматов грузные ночные бабочки кружили в лунном свете замысловатыми пьяными эллипсоидами; громкий шелест их крыльев создавал впечатление, будто за окном сражаются эскадрильи миниатюрных геликоптеров. Но никаких подозрительных звуков слышно не было. Так прошло полтора часа.

Неожиданно в сумрачной палате раздалось неясное приглушенное бормотание, Ассур едва не подпрыгнул от неожиданности, но вовремя сообразил, что это брат Климент, не подававший доселе никаких признаков жизни, бубнит нечто маловразумительное под одеялом. Ассур прислушался и в скором времени понял, что тот просто читает молитвы.