Текст книги "Зона Посещения. Луч из тьмы"

Автор книги: Александр Тюрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Сэр Роджер Дюмон видел, что нитеплазма, пользуясь своими неограниченными возможностями по проникновению в живую и косную материю, способна как к симбиозу, так и к хищничеству.

Очевидно, это зависело от ее возможности найти «дом» в тех или иных материальных структурах.

«Почкование – примитивное бесполое размножение нитеплазменного мицелия, – сформулировал для себя Дюмон. – Почка при благоприятных условиях дает начало новым гифам. Попадает в тело человека пассивно, через хрональные каналы. Встраивается в метаболизм носителя. При неблагоприятных условиях человек может погибнуть в результате дисфункции органов или разрушения тканей».

Но отмечал он и несколько иную картину: нитеплазменные образования маскировались под объекты нашего мира, при этом мицелий заменял собой земную материю.

Сэр Роджер Дюмон пристально, управляя ракурсами, наблюдал, как мать поглощает сына, а муж жену, как члены большой семьи по очереди становятся по сути оборотнями. Нитеплазменный организм в таких случаях явно ставил задачу не питания или не только питания, а превращения себя в человеческую особь, в совокупность человеческих особей. Мицелий, развивающийся из спор, хотел быть человеком, по крайней мере, во внешних проявлениях.

«Спора-конидия или зооспора. Более устойчива, чем почка, способ питания неизвестен. Способна принимать облик живого или неживого объекта, имитировать его функциональность и структуру».

Дюмон понимал – будет что-то еще. Есть законы функционирования живой материи. Бесполое размножение спорами должно у нитеплазменного организма смениться половым размножением. Значит, спора прорастет в гаметофит, производящий половые образования – гаметы. Слияние разнополых гамет даст начало спорофиту, новой нитеплазменной грибнице.

Сэр Роджер Дюмон хотел быть ее владельцем. Тогда она станет его Граалем.

Его искали предки Роджера, сокрушая препятствия мечом и копьем, перетряхивая Иерусалим и Константинополь. Свой собственный Грааль пытались создать прадеды Роджера, продавая скованные вереницы негров и грабя сокровищницы индийских набобов. Его предки выжимали из индейской крови золото и серебро, охотились на австралийских аборигенов с собаками, обирали тощих индийских крестьян и отправляли в опиумный нокаут коротышек китаез. Еще более близкие предки загоняли африканских дикарей в копи – добывать платину и алмазы, гоняли их по веткам, чтобы те собирали каучук, и вели их по джунглям как вьючную скотину с ящиками и тюками на загривке, пока те не издыхали от разрыва сердца. Они добились контроля над мировым богатством, но Грааль появится только у него. Сэру Роджеру было даже жаль славных предков, которые взирали на него благородными лицами с портретов – он во всем их превзойдет. Они могли рубить, насиловать, продавать в рабство, сжигать, учить весь мир хорошим манерам. А он сможет быть внутри каждого созидателя и каждого разрушителя.

Роджер Дюмон вышел на балкон, потягивая двухсотлетний коньяк, и окинул взглядом Зону. В отличие от города, затянутого дымкой, она сегодня была на удивление ясной, даже сияющей. Он протянул к ней бокал: «Я хочу обручиться с тобой так, как великие венецианские дожи обручались с морем. Они были прохвосты, нередко пытались нагреть рыцарей – франков и нормандцев, но придумали как всегда хорошо». И тут к нему в бокал будто что-то упало, такой легкий, почти неслышный плюх – и мимолетный горбик на поверхности янтарной жидкости.

Дюмон поднес венецианское стекло к глазам – а и в самом деле внутри что-то есть. Что-то похожее на кольцо. А ведь дожи именно кольцо бросали в те воды, что творили блеск и богатство Венеции.

Он потянулся, чтобы вытащить это из бокала, и увидел на пальце колечко из серебристых искорок.

Поднес к глазам, дал команду на увеличение инкорпорированной видеокамере, что была сопряжена нейроинтерфейсом с его зрительным нервом. Вроде как свернувшаяся змейка с крылышками…

Но змейка вдруг развернулась, стала очень большой, просто Ананта какая-то. Она бросилась на него, раскрыв пасть от земли до неба.

Сэр Роджер Дюмон потерял сознание от ужаса, пробившего его от темени до пяток.

Очнулся уже на постели – это робот-слуга перенес его своими захватами с балкона, сейчас спрашивает, угодно ли вызвать врача или других слуг.

– Исчезни, – приказал Дюмон и обратился к интеллектуальной кибероболочке дома:

– Затемни окна. «Оду радости» Бетховена направь мне в уши узким пучком. Визуализируйся и сопровождай.

Кибероболочка трехмерно визуализировалась девушкой вавилонского вида, священной блудницей из храма Иштар. Именно этой богине втайне поклонялся род Дюмонов, начиная с крестовых походов.

Вместе с голографической спутницей сэр Роджер опустился на этаж ниже, прошел барочной галереей, затянутой гобеленами; здесь у него висели подлинники Рубенса, изображавшие огромных мясистых человекоподобных существ, способных на бесконечное поглощение еды и прочих радостей жизни. Миновал сумрачный круглый зал с огнем, вечно пылающим на копии тирского жертвенника, где стояли статуэтки древнесемитских божеств из Тира, Сидона и Вавилона с огромными, гипнотически притягивающими глазами вампиров. Их привез его далекий «пра» из крестового похода, но до недавнего времени они хранились тайно и скрытно приносили удачу. Прошел коридором, напоминающим пещерные переходы, где располагалось собрание неолитических рисунков и орнаментов – нельзя было не обратить внимания на узоры, которые изображали существ, способных проникать в других и пожирать их изнутри. Длинный извилистый коридор замкнулся на небольшое помещение, по форме напоминающее раковину – оно послушно распахнуло перед ним овальную дверь-диафрагму.

Стены из молибдена были абсолютно непроницаемы. На небольшом возвышении стоял диамантоидный колпак, немного искрящийся под лучами светодиодов. Под ним находилась «смерть-лампа». Устройство, своим излучением ускоряющее рост и развитие нитеплазменного мицелия.

«Власть всегда относительна, – думал Роджер Дюмон, оглядывая артефакт. – Власть должности – ненадежное дело. Будь ты и помазанник, а лишил свой народа свободы танцевать с голой жопой и морковкой в анусе – и вот народ порвал тебя с криками “тиран, тиран” и играет твой головой в футбол. Власть денег более умная и надежная, потому что анонимная и дистанционная. Есть гарантия, что ты всегда будешь на расстоянии от тех, кого ограбил и кого заставил резать друг другу глотки для выживания. Если что, они отыграются на президентах и королях, которых ты использовал и можешь теперь выбросить, как использованные презервативы. Однако если ты захочешь построить пирамиду, то тебе сперва надо доказать кому-то, что он должен ее купить: мол, старик, иначе ты не в тренде… Но что не относительно, вавилонянка?

Благодаря нейроинтерфейсу кибероболочка понимала язык мысли, особенно если слова мысленно проговаривались и проходили через речевой центр мозга.

– Всемогущество, сэр.

– Пожалуй, да. Но всемогущество – свойство богов.

– А вы бы хорошо смотрелись на Олимпе, повелитель.

– Вот сейчас, при тебе, я обращаюсь к этой ламповидной фигне, потому что она светит на все миры. Я помогу Зоне завоевать этот мир. Но, в ответ, я потребую всемогущество. Возможность сделать все что угодно. Например, остаться на Земле единственным человеком. Или дать под дряблый зад королеве. Или превратиться в сетевую функцию, вроде тебя. Еще я хочу воссоздать объект своей любви и вернуть ему молодость. Собираюсь прожить три раза по восемьдесят лет. И не желаю зависеть от клонирования органов в суррогатных носителях, которые через одного спидоносцы, не хочу заниматься регенерацией моих тканей с помощью плюрипотентных клеток, которых мастерят из моего жира, обрабатывая его всякой токсичной дрянью. Эта дорогущая хрень наверняка не настолько безопасна, как мне вдалбливают врачи-хапуги. Я не хочу зависеть от биочипов, в которые может проникнуть вирус, смастеренный грязным мудохаккером из залитой нечистотами Дакки.

Лампа образовала на своей поверхности светящуюся, почти ослепительную точку.

– Смотри, она меня поняла. И как посоветуешь поступить дальше, вавилонянка?

– Приведи ту женщину, которую сегодня утром тебе доставили люди из «Вау». Это – гаметофит.

– Ты будто читаешь мои мысли.

– Я действительно читаю твои мысли, когда ты это разрешаешь. А еще я их прогнозирую.

Дверь открылась и впустила Ингу Зебургс; губы ее дрожали от страха, взгляд блуждал и не мог ни на чем остановиться.

– Иди ко мне, крошка, не бойся, – сразу сказал Дюмон, улыбаясь столь притягательно и величественно, как умел только он (если не считать султана брунейского).

– Вы не сделаете мне зла, мистер?..

– Обращайся ко мне «сэр», я заслуживаю этого больше, чем полисмен на улице. Да и что ты, милая, какое зло? Представь, мы оба – носители всемогущества.

Она, порядком успокоившись, смущенно улыбнулась и стала очень хорошенькой.

– Уже представила. А когда я смогу пойти домой, сэр?

– Скоро, очень скоро, более того, у тебя везде будет дом.

Он подошел к ней ближе, в обеих его руках было по бокалу с древним коньяком.

– Мы сейчас выпьем за нас с тобой, Инга. А потом произойдет нечто, что нас очень сблизит, и тогда откроется весь мир, который гораздо больше, чем ты думаешь. И откроется он с неожиданной, весьма завораживающей стороны.

– А «нечто» – это что, сэр? – она с несколько виноватой улыбкой добавила: – Я не имею права заниматься сексом на коммерческих основаниях без разрешения своего менеджера, даже во внерабочее время. А по любви – извините, у нас еще не сложились отношения.

– Они сложатся, будь уверена, Инга. У нас слишком много общего.

Он сделал еще шаг к ней, она прикрыла глаза, показывая, что все же согласна.

Когда между ними оставалось сантиметров тридцать, что-то метнулось у него в чреве, тонкая шелковая рубашка лопнула еще раньше, чем живот; больно не было, напротив сладостная нега распространилась по телу, из брюшной полости появилась зеленовато-серебристая трубка со змеиной головкой, которая вошла в живот женщины. Похоже, не было больно и Инге. Широко распахнувшиеся глаза женщины, казалось, показывали только удивление и удовольствие. Словно в истоме она поднесла бокал к своим губам, немного отпила и отбросила.

Живая трубка стянула их обоих вместе. И по ней что-то прошло. Появились и другие трубки, которые, выходя из одного тела, входили в другое, как в масло.

Мгновение спустя Дюмон был полностью обтянут глянцевой пленкой и уже понял, что дышать он скоро не сможет. От него к этой бабе протянулись миллионы гифов, их внутренние полости раскрылись и соединились.

Еще через несколько минут Роджер Дюмон и Инга Зебургс были мертвы. Она пробовала перед смертью крикнуть, но он погасил ее крик поцелуем: «Молчи, дурочка, не порть великое». А из двух трупов начал прорастать нитеплазменный мицелий, соединявший наследственность двух людей и материнской грибницы.

Произошло это так.

Слипшиеся тела лопнули и срослись друг с другом. Наблюдателям-автоматам, вроде «вавилонской блудницы», было видно, что содержимое Роджера Дюмона переходит в Ингу Зебургс, но есть и обратное движение. Из них образовалось что-то напоминающее капсулу, которая вскоре достигла размеров хорошего мешка с картошкой. Что-то распирало капсулу изнутри, казалось, что это кости крутятся как в стиральной машине. Но вскоре и они хрустнули, обратились в кашицу – внутри капсулы теперь перемещалось что-то похожее на каловые массы. И вот она, раздувшись до размеров дивана, стала расползаться, как залежавшийся кокон, и из нее появился… сэр Роджер Дюмон собственной персоной. Голый и склизкий, со множеством отростков за спиной. Нет, не только сэр Роджер. Даже внешне он обладал некоторыми чертами Инги Зебургс – золотистые волосы, тонкая талия, бюст.

Он сел, из его рта выплыл большой пузырь.

– Сэр, вас можно считать Роджером Дюмоном? – робко спросила кибероболочка.

– Да. Вполне, хотя и не только, – с некоторым бульканьем в голосе произнесло новорожденное существо.

– Тогда поздравляю с возвращением, сэр, – бойко поприветствовала «вавилонская блудница». – Вас не было в живых три минуты сорок пять секунд.

– Даже не заметил. Надеюсь, я не обкакался на перерыве.

– Судя по оптическим маркерам, фиксируемым на сетчатке глаза, вы, сэр, здоровы. Хотя для более точной оценки надо взять пробу крови и провести ДНК-анализ.

– Совсем не обязательно.

– Вы что-нибудь желаете?

– У меня все есть. Спасибо, выключись.

Новый Роджер Дюмон посмотрел на себя. Версальское зеркало в тяжелой оправе из позолоченной бронзы показало гиацинтовые карбункулы глаз, лицо, выточенное из сапфира, только подвижное, волосы как лакированные. Тело, соединяющее стройность молодой красивой женщины и мускулы атлета. Идеал. И поросль видимых и невидимых гифов, которые могут проникнуть куда угодно и достичь чего угодно. Наверное, он давно хотел стать таким. Внутри он больше не чувствовал себя дряхлым и все познавшим.

С этого момента его воздействие на мир перестало быть опосредованным, оно не определялось только денежными потоками, командами для машин и директивами для подчиненных; он теперь мог напрямую проникать в мозг, синапсы, клетки всякой твари.

Он опробовал силу своего проникновения и нашел себя в поликарбоновой стене, в мраморных плитках пола, в орхидее, растущей в облачке из аэрозоля под потолком. Он чувствовал себя своим, без всяких посредников, в кристаллах и молекулярных структурах – ощущал притяжения и отталкивания атомов, паутинки электромагнитных взаимодействий, вибрации химических и вандерваальсовых связей. Он слышал музыку сфер – атомов, соединяющихся в молекулы, и молекул, сцепляющихся в вещества, и веществ, рождающих сознание.

Он протекал по углеродным нитям и медным проводам вместе с потоками электронов, пролетал с фотонами по оптическим волокнам.

Он различал желтые шарики атомов кремния, голубые шары мышьяка, фиолетовые крупинки дисперсного золота, пульсирующую электронную гущу квантовых ям.

Слышал далекий, но близкий ему шелест листвы, шорох лесного зверья, щебет птиц, жужжание пчел, поступь лани, копошение личинок, падение капель дождя.

Он присутствовал и там, где вещи теряли реальность, где пространство создавалось ручейками времени, которые просачивались сквозь мембрану вакуума – ту, что защищала плоский мир людей от Бездны, наполненной бушующей хрональной энергией.

Первое, что стал решать сэр Роджер, – как ему поступить с товарищами «по цеху». Поглотить? Наградить их гнездовьями нитеплазмы, которые пожрут их изнутри?

Но когда он стал проникать в них гифами своего мицелия, он ощутил родство с ними. И теперь ему казалось, что у него просто много лиц и личностей, и все их мысли являются производными от его мыслей. А ведь все эти замечательные роды и кланы еще задолго до появления нитеплазменной грибницы готовили и удобряли для нее почву. Нет, они должны остаться и быть как его дети, дети Зевса.

Ронни Фитцджеральд по-прежнему доставлял ему биообъекты. Черную девушку или юношу, откуда-нибудь из разоренной корпоративными войнами части Африки. Сэр Роджер поглощал их целиком, до последней молекулы, минут за двадцать, вместе с их мыслями и чувствами, и даже ощущал сладкий «остаток» – наверное, это была душа.

Но так же он поступил и с навестившей его кузиной, баронессой Эдати, которая когда-то строила на него матримониальные планы. Не удержался, когда понял, что хочет познать ее полностью. А потом стер со всех информационных носителей, удалил из всех событийных регистраторов сведения о том, где она находилась предыдущие 24 часа и куда собиралась направиться. Баронесса Эдати стала частичкой сэра Роджера Дюмона, каковыми в обычном земном организме являются митохондрии и плазмиды.

Все лучшее – городу

В центре Гастингс-сквер стоял фонтан. Лучшие его времена остались, увы, позади. Пару десятилетий эта площадь прослужила новым центром города взамен Ройял-стрит, которую поглотила Зона. Тогда вокруг площади, как грибы после грозы, повырастали модерновой архитектуры здания, напоминающие елочные игрушки из фольги: офисы банков, страховых компаний, туристических фирм, издательств, газет и даже штаб-квартира компании «Mineral Fields», контрольный пакет акций которой принадлежал небезызвестному Роджеру Дюмону. Потеряв рудник в Зоне, компания с лихвой заменила его разрезами в центральной Африке, где можно не платить налоги и социальные отчисления, а зарплаты должно хватить только на трусы и миску бобов. Однако за последние пять-семь лет конторы и офисы рассосались и на Гастингс-сквер.

Вместе с лопнувшими надеждами на приток состоятельных клиентов лопнули турфирмы и страховые организации, газеты двинули кони – не спас даже эксперимент со съедобной газетной бумагой, слиняли издательства – симспейс и виртуальное пространство потрепали книгопроизводство и в более благополучных местах, чем Хармонт. Оценив рост безвозвратных «токсичных» кредитов, полетели на запад и восток банки. Штаб-квартира «Mineral Fields» нашла себе местечко поуютнее. И это, конечно, был не Вашингтон, где второй год рвались пластиты, заложенные «черными пантерами», не Париж, парализованный интифадой, не безнадежно зараженный Токио, не, упаси боже, руины Детройта или Нью-Орлеана, не Берлин, город факельных шествий, а хитроумный, плывущий по волнам Нью-Амстердам, где нет никаких чрезвычайных местных налогов на нужды города, потому что тамошние неимущие давно улетели через эвтаназионные центры на небеса.

Когда по Гастингс-сквер перестали ходить приличные господа, мэрия выключила мраморный с лазерной подсветкой фонтан, в который не столь давно вбухала такую кучу денег. Мрамор вроде даже настоящим был, каррарским.

Теперь днем около экс-фонтана работает благотворительность, дамы нелегкой судьбы радостно раздают прожорливым нуждающимся просроченные продукты, которым не нашлось места в желудках жителей других городов и которые накладно тащить в Африку. Некоторые ублаготворенные нуждающиеся облегчаются сразу же в фонтан.

Здесь кантуются те, кто выглядит нежелательным даже на блошином рынке Мэй-корт. Кое-кто торгует нейроинтерфейсами под нестандартные разъемы, то бишь глюкерами, кто-то – диффузным наркодом, принимаемым перорально и через несколько минут налипающим на синапсы. Многие – липкими трансодермами на монотерпенах, чьи молекулы легко проникают через кожу вместе с наркотической дурью, притом лихо сносят по дороге межклеточный жировой слой. Почти весь этот товар опасен даже по способу хранения – в больших раскрытых пропыленных пакетах – и активно способствует уменьшению населения города. Зато прямо здесь можно закинуться, полиция на Гастингс-сквер – редкий гость.

А вечером место вымирает. Так что, само собой, обходят его и наркодилеры, и простые проститутки, и квиры. Особенно после того, как, по слухам, из фонтана что-то выползло, изнасиловало и сожрало интерсексуала, который(ая) и позвать то на помощь не мог(ла), потому что не знал(а) как кричать, только ли на своем языке, румынском (латышском). А может оттого, что долго решал(а) мужским или женским голосом ему(ей) вопить.

Те немногие личности, которые могли появиться на Гастингс-сквер вечером, были абсолютно бесстрашными собирателями, бутылочными героями, неудержимыми воинами помоек и свалок, что искали здесь пустую тару, оставшуюся от дневных посиделок. Они подбирали и упаковки с продуктами, от которых отказались дневные попрошайки…

Один гаитянский выходец, которого по иронии судьбы звали так же, как и миллиардера – Дюмон (наверняка предком гаитянца владел предок миллиардера), – сделал удачный гешефт, не встречая опасных конкурентов. Он собрал десять дорогих пластиковых бутылок из-под колы – тех, что радостно пищат, когда скручиваешь крышку, да еще невидимая рука рынка подарила ему лишь слегка позеленевшую упаковку с нежным мясом трансгенных жуков, лишенных хитина.

Он обернулся на шум, когда уже уходил от фонтана вверх по Хайтс-роуд. Сначала в больших густых тенях, отбрасываемых экс-банками, ему показалось, что фонтан заработал. Опа и ура – у мэрии все же нашлись бабки, но почему вечером? Почему предварительно не очистили фонтан от всякого говна, который в него ударно сваливали последние семь лет? Чтобы удостовериться в радостном событии, Дюмон сделал несколько шагов в обратном направлении, но уже минуту спустя с протяжным воплем удирал на своих тощих подагрических ногах (макаронинах, как шутили друзья) по Хайтс-роуд.

Из фонтана била, брызгала, лезла быстро густеющая живая плоть.

В этом убедился и полицейский патруль, который остановил второго Дюмона на Хайтс-роуд. Копы не стали сажать «вонючку» в кабину, просто надели ему наручники, заодно приковав к облупленному фонарному столбу, а сами поехали навестить фонтан, чтобы проверить, насчет чего там орет черномазик на ножках-макарошках.

Полицейские сразу заметили волну, точнее, какое-то волнообразное изменение прозрачности воздуха. А что там поступает из фонтана, этого они понять не могли, даже пялясь почти в упор. Хотя могли бы, если б не дрейфили, не потели и не пучили глаза от страха.

То, что появлялось из фонтана, было живым – по теплу, по запаху, пряно-сладковатому, по движениям, быстрым и криволинейным. И оно действовало с какой-то целью.

Да и цель, в общем, была понятна. Это живое вещество мгновенно разлагало все, что сделал человек: асфальт, бетон, металл, стены из кирпича и шлакоблоков; оно проникало в почву, превращая ее комки в ровные гранулы, оно даже уходило в подстилающие горные породы. Оно меняло сам воздух, в котором возникало что-то напоминающее трехмерную мозаику. В мир входила совсем другая реальность.

В этой реальности не было отдельных тел и их движения, только различные состояния среды и колебательное их изменение. Этот мир был разнообразен, потому что использовал хрональные потоки, текущие в разных измерениях – вперед, назад, вбок – но кардинально един. Этот мир был не только живым, но и по-своему разумным.

Передний коп, Брайан, зачарованный переливами живой материи и одурманенный сладкими запахами, внезапно обнаружил, что со всех сторон окружен новой реальностью. Теперь его рация лишь бестолково трещала, заткнулся и персональный коммуникатор, вживленный под кожу.

Он попытался обнаружить взглядом напарника. Но в переливчатой гуще, оказавшейся на том месте, где только что боязливо жался Уилл вместе со своим крупнокалиберным кольтом и автоматической винтовкой – он всегда любил махать большими стволами, – плавали только разъятые части тела и фрагменты вооружения. Нога с ботинком, рука с часами, обойма, затвор, жетон хармонтской полиции. Но и те быстро растаяли, точнее, были всосаны гущей. Засмотревшись, Брайан пропустил тот момент, когда живая материя подхватила и понесла его самого.

Испуг тут же испарился. Брайан ощутил невыразимую легкость, гораздо большую, чем от дозы самого улетного диффузного симкода. И уже не испугался, когда заметил, что у него нет никаких рук и ног. Ведь это ему нисколько не мешало!

Он мог взять что угодно, хоть тысячей рук, на любом расстоянии от себя – даже на соседней улице. Он мог нестись, лететь, воспарить, нырнуть в любой момент – прямо в грунт или стену, ставшие теперь проницаемыми. И в любой момент гуща вокруг могла оказаться тугой гладкой плотью, в которую он, едва б захотел, проник бы как мужчина. И Брайан Кеннеди понял, что не хочет возвращения назад, к своему грузному неуклюжему медленному телу, к своей рыхлой бабе, занимающей задницей полкухни, к своей тупой работе, состоящей в издевательствах над пьяными, горемычными, больными людьми. Он хотел быть новым, другим.

Сейчас он мог одновременно находиться в разных точках пространства. Или даже времени. Тогда живая среда становилась еще более подвижной, словно разделенной на отдельные потоки, некоторые из них могли поворачивать назад, в прошлое, или ускоренно проходить в преднастоящее и там создавать… лучшее будущее.

Ну, Брайан, ты даешь, засранец!

Он перетек в прошлое и обволок самого себя, подходящего к фонтану, еще недоумевающего, не чувствующего великого изменения. А потом рывком, словно на волне, перенесся в будущее, которое стало из смутного ясным, сделалось почти-явью. В этой почти-яви Брайан Кеннеди занимал своим телом всю Гастингс-сквер, втекая в переулки и вырываясь в длинную, как река, Хайтс-роуд, уходящую к Блю-Маунтайнс.

– Да, я хочу быть таким, – вырвалось из его огромной глотки. – Целую вечность!