Текст книги "Князь плесковский (СИ)"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25

Глава двадцать пятая

Княжий суд

Заря играла с Рагнвальдом. Покачивала на колене, улыбалась, говорила, какой он красивый да сильный. Вон как крепко в палец вцепился.

Сын смеялся, угукал, подтверждая: да, сильный, да, красивый. Вот оно, счастье.

Жаль, помешали.

– Княгиня, там люди на площади собрались…

Хавур Младший. Огромный дан из тех, что были с мужем еще до того, как Заря стала – его. Каков же Старший, если этот таков? Молод Хавур, не старше восемнадцати зим. И не сказать, что умен. Но верен, это несомненно. И домой вместе с остальными селундскими данами не ушел. Потому что женщина у него тут. Словенка. И непраздная.

– Что за люди и чего они хотят? – спросила Заря.

Она вела хозяйство князя и люди шли к ней все время. Шли, а не собирались на площади. Это что-то новое.

– Конунгова суда требуют, – смущенно ответил Хавур.

– Требуют? – Заря голосом и лицом показала удивление.

– Просят, – тут же поправился Хавур. – За конунгом послали вот. А он уехал.

– Уехал? – Заря нахмурилась. – Он сказал: куда?

Хавур помял пальцами то, что осталось от уха (привычка у него такая появилась), подумал немного и изрек:

– Он конунг. Куда надо, туда и пошел.

– Он пошел, а тебя послали, – Заря улыбнулась сыну, который внимательно слушал разговор.

– Так это…

– Ты как там оказался, на площади?

– В карауле старший. Чтоб порядок был.

– А разве это не городских воев дело – порядок на рынке?

Хирдман опять потеребил остаток уха:

– Так это, они подо мной там. Витмид сказал: присмотри, если что. Слабые они, бестолковые.

– Хавур, ты кому служишь? – глядя снизу вверх в глаза хирдмана, проникновенно произнесла Заря.

– Ясно кому: конунгу нашему.

– Именно. Ты – воин конунга. А бегаешь по поручениям каких-то плесковских смердов. Этак тобой и трэли станут командовать.

Покраснел. Дошло, похоже.

– Знаешь хоть, почему муж мой ушел?

– Ваши говорили, наши варяги то есть, – быстро поправился он, – что дренг у Ангвлада потерялся. Из новиков. Думаю так: они его искать поехали.

– Они?

– Конунг с сыном, Стег и Ангвлад. Еще кто-то с ними.

Ага. Искать. В лесу. И Стега с собой прихватили. Белок по пути отстреливать, если Вихорек не справится?

Жаль, однако, что муж Стега увел. Измор бы рассудил, если бы она попросила.

Заря поняла, что сердится. Не на Ульфа. Хотя и на Ульфа тоже. Хавур прав: муж ее – князь. Сам решает, куда и зачем ехать. Просто привыкла она, что любимый ей обычно говорит о том, что намерен делать.

Но куда больше бесило, что какие-то смерды плесковские ей, дочери и жене князя, указывают, что делать. А пуще того, что хочется ей с сыном еще побыть, а не выйдет.

Но она княгиня. А значит, когда мужа нет, все не воинские дела решать ей. И городом править, когда князя нет, ее долг.

Заря шипением выдохнула сквозь сжатые зубы. Выплескивать раздражение на здоровенного датского вьюноша было и неразумно, и бессмысленно.

Она осторожно освободила палец, передала Рагнвальда няньке и поднялась.

– Найди мне братьев Варгдропи, Хакисон, – распорядилась она. – Пусть рядом постоят, когда я судить буду. И коня моего седлайте.

Ворота княжьего подворья прямо на рыночную площадь открываются. Муж бы наверняка пешком пошел. Но не она. Ей выйти достойно надо. Чтобы не бабу в ней увидели, а княгиню.

– Еще Вильда позови и пусть Влиска возьмет и Борича.

Да, так правильно. Брат ее – варяг, княжич. А эти двое тоже варяги, из бывших отроков отца и сие многим ведомо. Не худо лишний раз напомнить: она не только княгиня, но и дочь изборского князя. Отца в Плескове чтят.

Кликнув холопку, Заря принялась облачаться. Богат женский убор, тяжел, неудобен. Весит как бронь воинская. А как в таком драться? Да никак.

Однако опоясалась княгиня не женским пояском, под груди, а воинским – на чреслах. И меч пристегнула. Пусть видят, кто она.

Вилд с остальными ждали во дворе. Запыхавшиеся, красные, но конные и в бронях.

«Упражнялись, небось», – с легкой завистью подумала Заря.

Кобылку ее привели. Борич спешился, подставил княгине ступенькой сцепленные ладони, низко, потому что платье, а потом, распрямившись, поднял Зарю так, что ей осталось только в седло себя перекинуть. Седло это франкское, чтобы боком сидеть, платье не задирая. Хорошее седло, но раздражение Зари только усилилось: ехать вот так, словно груз – унизительно.

Кобылка саврасая покосилась сочувственно. Умница. Обучена многому, а главное: смирно встать по команде, чтобы из лука бить сподручней. На скаку Заря тоже умела, но…

Но не в этом «облачении».

Ворота на княжий двор были открыты. Отроки-привратники вскинули копья, приветствуя госпожу. Новики из плесковских.

Вроде того, которого муж искать поехал. Или это только предлог? Заря не всегда понимала, что и зачем делает ее супруг, но понимала: что бы ни делал, им во благо.

На рыночной площади толпа. Человек за триста. Столпились вокруг помоста, на который княжье кресло водрузили. По обе стороны кресла – братья Варгдропи. Грозные, суровые. Солнце на шлемах горит. В груди Зари потеплело. Дружинники мужа были ей братья. Даже нурманы.

Вилд рявкнул: «Дорогу княгине!» и варяги двинули коней прямо на народ.

Плесковичи поспешно сторонились. Кони у варягов боевые, злые.

Заря подъехала к помосту и ловко соскочила на него прямо с седла. Потому и надо было – верхом. Пусть она дочь и жена князя, но женщина. Так думают многие. Стоит напомнить о том, что Заря еще и воительница. В первую голову воительница, а только потом женщина. Никто здесь не убил столько врагов, сколько она. Даже суровые нурманы.

Заря сдвинула меч так, чтобы не мешал, и уселась в кресло, поставив ноги на подвинутую тем же Боричем скамейке. Не потому, что мала ростом. С мужем они вровень. Так положено.

Поставила ноги, полюбовалась на сапожки, ладные остроносые, красного бархата, с черной и серебряной вышивкой. Красота же! Даже настроение получше стало.

И кто же это ныне ее потревожил? Кто с кем судится?

Угадать нетрудно. Вот он. Немного в стороне, в окружении нескольких десятков плесковичей возвышался боярин Говен. Возвышался, потому что не на земле стоял, а на телеге. И оттого сейчас оказался повыше сидящей Зари.

Взгляд княгини Говен встретил уверенно и поклонился не сразу. Даже и не поклонился, а так, кивнул.

Заря постаралась вспомнить, что о нем говорили ближники мужа и что она сама видела.

Говорили разное. Что богат, что уважаем в городе, но и только. Среди союзных Ставу старшин его не было.

Не помнила Заря его и среди тех, кто кричал против мужа, когда того звали на княжение.

Получалось: Говен сам по себе.

Но так не бывает. Кто бы ты ни был, а должен быть с кем-то. Или над всеми.

Как Ульф.

Народ на рыночной площади собрался разный и еще подходили. Суд – это же интересно. Большая часть торговцев попрятала товары и тоже присоединилась к зевакам.

Он что же один судится, Говен? Неужто требовать от князя пришел? Заря нахмурилась…

Нет, не от князя. Вот еще один тяжущийся, от остальные отдельно, будто сторонятся его. Смерд. С ним – трое. Двое молодших, один совсем юнец, и дедушка.

А непростой дедушка. Сложен, как воин. И держится так же, уж в этом Заря разбирается. Кабы не седая борода, за пояс заправленная, так и не скажешь, что стар. А это что у него на плече? Гусли? Интересный старик. Надо бы потом с ним потолковать. Но это потом. Сейчас – суд.

Судить Заря не торопилась.

Отец не раз говорил: судье спешить не следует. Заря запомнила.

И теперь не торопилась. Оглядела люд плесковский, оглядела своих: на местах ли?

На местах. Вилд и Влиск, конные, у помоста. Борич занял место за ее спиной: Заря видела тень. Братья Варгдропи – рядом. Тот, который Вилмар, ухмыляется, второй, Торнюр, тоже скалится, но – недобро.

«Варгдропи» – плохое прозвище. Его тем дают, у кого отец вне закона признан и с родной земли изгнан.

Но для братьев такое прозвище – гордость. У них серебряные гривны на шеях и золото на пальцах. И ясно всем, кто понимает: не в наследство получено сие, а железом добыто.

Заря положила шуйцу в перчатке из кожи новорожденного козленка на оголовье меча, шевельнула десницей: начинайте.

Ожидаемо первым заговорил Говен.

Красиво заговорил, мудрено. И голос у него сильный, басистый.

Однако из его хитро плетеных словес и похвальбы Заря мало что поняла. Да и не собиралась понимать.

Однако не перебивала. Это как поединок. Пусть побахвалится, помашет языком, пыл подрастратит. А потом Заря его как ей удобно развенет, поставит и на клинок нанижет.

Она не слушала боярина, даже не смотрела на него, потому что ей интересней было, как народ Говена слушает.

Слушали по-разному. Кто – рот раскрыв, заслушавшись, кто – с тревогой явной, да еще и на Зарю время от времени поглядывая: что она? Как ей?

Заря вид блюла равнодушный, разок даже ручкой рот прикрыла, словно зевая.

Не нравился ей Говен, ой не нравился. И сам он, и то, что не было в нем к ней, княгине, уважения. Хотелось сказать брату, чтобы угостил боярина плетью. Да по глазам полоснул, чтоб не пялился на нее так нагло.

Боярин разошелся. Вещал, взмахивал руками. Явно не для Зари старался, а как раз для люда плесковского.

Сосутяжник его погрустнел совсем, глаз не поднимал, глядел в землю.

А вот дедушка с гуслями слушал внимательно.

Странный он. Не похож на смерда. Держится иначе. Воин? Возможно. Бывали среди гусляров да сказочников и бывшие вои. Старые да калечные, что и век воинский пережили и добра скопить не сумели. Или погибло все.

Заре наскучило слушать. Она повернула голову, жестом попросила Борича наклониться:

– Рог с тобой? – спросила княгиня. – Дунь-ка!

– Знак какой? – уточнил варяг.

– А никакой. Главное – погромче.

Борич ухмыльнулся.

И дунул.

Славно вышло. Кое-кто из толпы аж присел. А боярин, напротив, подпрыгнул слегка. И умолк.

Все умолкли.

– Ты зачем меня позвал, смерд? – с ленцой в голосе проговорила Заря. – Слушать, как ты народ мутишь? Забыл, что не на вече пришел, а на суд княжий? Мне говори!

– Так я тебе и говорю. Кому ж еще?

Растерялся боярин.

Но вышло хорошо.

– Тебе? – повторила Заря. И подпустив в голос ярости: – Тебе⁈ Ты с кем говоришь, боярин? С бабой своей сущеглупой? Забыл, кто я⁈

Ну скажи еще что-нибудь. Вякни. И тогда Заря с огромным удовольствием сделает то, что хочется.

Не вякнул. Спохватился. Или почуял, что все его прихвостни против варягов – ничто.

Поклонился, на сей раз в пояс. Проговорил почтительно:

– Моя вина, госпожа наша Заря Труворовна. Дозволишь ли речь вести об обиде моей?

Вот. Совсем другое дело.

– Дозволяю, – милостиво кивнула Заря. – Веди.

– Благодарю, милостивая княгиня! Вот этот человек, Клест, – Жест в сторону грустного мужичка. – Взял у меня зимой двадцать мер зерна, обещавшись с весенего урожая вернуть сорок. А три седьмицы тому взял еще двадцать мер, обещавшись вернуть и за них сорок, но уже по осени. И не вернул. В том у меня жеребьи есть… – Говен поднял палочки с насечками, что были в ходу у смердов. – И видоки тому ряду тоже!

Собравшиеся вокруг боярина разом заорали.

– Дунь-ка еще разок! – крикнула Заря Боричу.

Варяг дунул. Видаки умолкли.

– Напомню, кто забыл, – с ленцой в голосе проговорила Заря. – Тут не вече. Тут княжий суд. Орать можно… – Люди вокруг боярина оживились, – но за плату. А плата – три удара кнутом. Однако можно откупиться. Двадцатая доля гривны серебром. И вот еще: я добрая, потому когда бить станут, орать разрешаю. За то платы не будет.

Собравшаяся толпа загудела. Повеселила их княгиня. Но гул был негромкий. В словах княгини более никто не сомневался: видно, что строга. Но кнута не хотелось никому.

– Хочешь от него чего? – спросила Заря у Говена.

– Свое получить, – с достоинством сообщил боярин. – Сорок мер ныне и сорок по осени. А нет, так огнище Клеста мне передать, а его самого с домочадцами в заложные холопы, покуда долг не вернет! Вот жеребьи мои!

Один из боярских прихвостней передал две долговые палочки Влиску, тот – Боричу, а Борич – Заре.

Все верно. По двадцать засечек. Около каждой – отдельный значок. Мера.

– Услышала тебя, Говен, – сказала Заря. – Теперь ты, Клест, да? Заимодавца твоего я теперь, – она подчеркнула тоном это слова, – знаю, а тебя нет. Расскажи, кто ты есть?

– Огнищанин я, госпожа, – проговорил смерд, не поднимая глаз.

– Огнищане разные бывают, – заметила Заря. – У иных чади до полусотни. У тебя сколько?

– Нет у меня холопов. Один я. Брат был, огнище вместе выжигали, да помер. Семья его – моя теперь.

– Подтверждаешь ли, что брал зерно у Говена?

– Подтверждаю, госпожа княгиня. Брал. Вот жеребьи мои. Дважды по двадцать мер. И что вдвое вернуть обещался, тоже подтверждаю. Только не ныне же! – воскликнул смерд, в первый раз посмотрев на Зарю. – С урожая! Так же уговорено! Откель я ныне-то возьму? Обратно, что засеял, выкопаю?

Заря поглядела на Говена: что скажет?

– Двадцать мер – до осени давал, верно, – подтвердил боярин. – А про первые двадцать уговор был – до весны. И тому есть свидетели. А что рожь у тебя не уродилась, что мне за дело?

Люди Говена загудели. Но на этот раз тихонько. Никому плетей не хотелось.

– Совсем не уродилась? – уточнила Заря.

– Все как есть померзло, – вздохнул огнищанин. – И двух мер не набралось. Оттого и снова брать пришлось. Чтоб распахать да засеять.

– И много ли ржи посеял?

– Тридцать две меры, госпожа. Те двадцать, и что с зимы осталось. Рыбка нынче хорошо бралась, на ней выжили.

– А с осеннего урожая долг отдать сможешь? – спросила Заря.

– Осенью смогу. Огнище у меня новое, тот год с братом расчистили. Сам-семь возьму, а то и поболе.

– Ишь, разохотился! – вмешался боярин. – Долг на тебе. Пока не отдашь, все твое – мое!

Зря он влез. За недавнее вежество Заря его почти простила. И вот опять.

– Тебе, Говен, вижу мой суд и не нужен, – спокойно проговорила Заря. – Уже сам должника своего осудил и откуп назначил. Может я пойду тогда? – Заря упруго поднялась с места. – А за князя теперь ты у нас будешь?

Заря ждала, что боярин опять сдаст назад и повинится, но он, похоже, обманулся ее мягким тоном и уступать не стал.

– Так по Правде, княгиня! – твердо заявил он. – Что по нашей, что по вашей. Брал в долг – верни. Не можешь – отработай. На том стоим, тем град наш Плесков держится! И муж твой граду нашему клялся, что против обычаев не пойдет! А коли пойдет – то не быть тому ряду!

И подбоченился.

Заря сдержалась, хоть и не просто это было.

Как бы поступил сейчас муж, будь он на ее месте? Наказать боярина? Но за что? В договоре, который заключил Ульф с Плесковым и впрямь упоминалось, что судить плесковичей он будет по их Правде. И судится Говен не с варягом, не с воином Севера, даже не с чудином каким-нибудь, а с таким же плесковичем. Так что он в своем праве. Да и что Заре этот глупый смерд?

Смущал ее только дед с гуслями. Этот зачем здесь? Заре больше не казалось, что он – с Клестом. Просто рядом с ним постоял. Сейчас на него даже не глянул. А вот с Говена глаз не сводил.

А Говен… Говен взирал на Зарю надменно, задравши бороду. Боярин, парша ему в гриву. Да какой это боярин? Бояре – верные княжьи люди, старшая гридь, а этот – смерд. Купчик разожравшийся, наглый. Уверен ведь, что по его выйдет. За такое непременно надо наказать.

Думай, княгиня!

И тут Заря вспомнила, как рассказывал ей муж о своем недавнем споре с боярами по долгу. И как там едва до большой крови не дошло. Не понравилось люду плесковскому, когда муж с их боярина свое стребовал. А ведь и тут похоже. Тоже долг, который надо вернуть. Чуялось: не просто все, ой не просто.

Значит надо взвешивать каждое сказанное слово, примеряя: полезно оно им или во вред?

Мутное дело выходит. Одно ясно: Говен ей не друг. И огнищанина с семьей заложным отдать ему никак нельзя. Такое решение людям силу Говена покажет. Да и не по Правде выйдет. Потому что содеянное Говеном – это подлость. Перехитрил боярин огнищанина. А Правда – она ведь Перунова. То есть простая, без хитростей. Как удар молнии.

Но видит ли кто подлость боярина, кроме нее? Не похоже.

Значит что?

Значит сначала надо замысел боярина плесковичам показать. Иным торгашам обман сей, может, и по нраву придется, но большинству – вряд ли. Не любят свободные смерды, когда их обманом в кабалу берут.

Заря опустилась в кресло, спросила мирным тоном:

– А скажи-ка мне, Говен, почему ты второй раз дал Клесту в долг, когда уже знал, что он не сможет вернуть первый?

– Так добрый я! – развел руками боярин, явно передразнивая Зарю. – Когда просят меня, не могу отказать. Да и не знал я тогда, что у него урожай пропал. Только потом понял: не сможет мне Клест долг вернуть. Вот и пришел к князю («князю» он голосом выделил: к нему, не к тебе) за судом справедливым.

– То есть, когда давал двадцать мер, думал, что у него еще сорок есть? – уточнила Заря.

– Получается так, – согласился Говен. – Не сообразил сразу, что ежели он у меня двадцать берет, то сорок моих в закромах держать не станет.

– А сообразил бы – не дал?

– Получается так, – покивал боярин. – Но ведь дал. Ряд уложен.

– И ряд у вас такой, что взявши двадцать мер, Клест тебе сорок с урожая отдаст? – будто бы рассеянно проговорила Заря, вертя в руках четыре жеребья: то складывая их попарно, то разделяя. Совпадали половинки в точности. Никаких сомнений в подлинности.

– Такой вот ряд у нас был, – подтвердил Говен.

– Верно он говорит, Клест?

– Точно так, госпожа. С урожая сорок мер за двадцать. Но как же?..

– Помолчи! – оборвала его Заря. – Говен, так и было? С урожая сорок за двадцать?

– Истинно так, княгиня. Волох то знает.

– И первый ваш ряд таким же был? – уточнила Заря. – С урожая сорок за твоих двадцать? Всего восемьдесят.

– Опять верно, княгиня!

– Клест?

– Да, госпожа. Но…

– Помолчи, смерд! Слышали ли люди плесковские сказанное ими обоими?

Народ загудел. Заре подумалось: словно волн морских ропот. И то: собралось на площади немало людей, сотни три, а, может, и четыре.

– Хорошо! – Заря повысила голос. – Я выслушала сутяжников и приговор мой таков… – Она умолкла и молчала до тех пор, пока на площади не стало совсем тихо:

– Требование Говена признать справедливым! – Она сделала шаг и подняла руку, пресекая шум. – И выполнить ряд меж ним и огнищанином в точности.

Глава 26

Глава двадцать шестая

Княжий суд (продолжение)

– … Выполнить уговор в точности. Слово в слово! – торжественно произнесла Заря. – А именно: отдать Клесту старшине Говену все сполна, все восемьдесят мер ржи! С урожая.

Выражение довольства сползло с лица боярина, сменившись удивлением:

– Так у него же урожая! Не уродилось!

– Нет, – согласилась уже Заря. – Но будет. Вот соберет по осени урожай и отдаст. А не отдаст, тогда снова его судить буду. И строго! Ты слышишь меня, огнищанин! Согласен ли?

– Слышу, госпожа! Ой как я согласен! – радостно воскликнул Клест. – Все, все отдам, до зернышка!

– Я не согласен! – закричал Говен. – Он мне с нынешнего урожая отдать должен! С озимых! Таков уговор! Отдай мне мое, Клест! Или похолоплю тебя сей день!

И пристяжь боярская тоже завопила, поддерживая хозяина.

Ну наконец-то!

Знак Боричу, рев рога.

– Вилмар, Тюрнир! – произнесла Заря в наступившей тишине, – Возьмите смерда Говена и приволоките сюда! Вилд, Влиск! Запомните всех, кто вопит! Велите ратням городским сыскать и наказать!

Может у кого-то из людей Говена и была мысль защитить боярина, то она пропала, когда за дело взялись братья Варгдропи.

Между двух здоровенных свеев Говен выглядел подростком, весьма упитанным подростком. Братья вскинули его на помост, вспрыгнули сами, с треском уронили боярина на колени.

Народ на площади зароптал. Но умеренно. Будь на месте огнищанина кто-то чужой, небось, уже в било бы кто-то лупил, на вече созывая.

Говен что-то верещал, но Заря дала знак Тюрниру, тот взял боярина за горлышко и слегка придавил.

– Ты уже все сказал, смерд, – сказала ему Заря. – Вилмар, если от откроет рот, заткнешь его собственными зубами.

– Да, Трувордоттир.

Заря подняла руку. Площадь немного притихла.

– Знаете, почему этот опарыш, которого вы, люди плесковские старейшиной избрали, занял вашему огнищанину еще двадцать мер? – спросила Заря. – Да потому что хотел, чтобы тот новое огнище ими засеял. Да постарался как следует, потому что – свое себе сеял. И на то уповал Говен, что как засеет ваш Клест поле, – она старательно упирала на это, «ваш»: – … Так за старый долг и поле засеянное можно забрать вместе с будущим урожаем, и его самого похолопить. Хитер, верно?

Площадь опять загудела и Зара дала народу пошуметь некоторое время, а потом продолжила:

– Хитер-то хитер, да и жаден, но это ладно. Но когда он клятвы, пред лицом богов данные, корысти ради перевирает, это уже не ладно. Это преступление. Все вы слышали, каков у них ряд с Клестом был. И сам Говен это признал при всех. Что отдаст ему Клест долг не по сроку, а с урожая. А с какого урожая, озимых или яровых, это в ряде не сказано. А что Клест сказал: с озимых у него урожая не было. А раз не было, то и отдавать не требуется.

– Да ты… – зашипел Говен.

Он забыл, что сказала Заря. А Вилмар – нет. Свей ударил не кулаком, краем ладони. Но ладонь у него была ладонью викинга. Двух передних зубов как не бывало.

Зря.

Народ сразу зашумел. И очень неодобрительно. Кто-то даже к помосту подступил, кулаками размахивая.

Ох, как бы беды не вышло.

Не за себя Заря боялась. От смердов уж как-нибудь отобьются. Но если большая кровь прольется, что она мужу скажет?

И тут ей пришли на помощь.

Еще один старшина плесковский встал перед помостом, поднял руки над головой.

В лицо Заря этого плесковича знала, но имени не помнила. И за кого он, тоже не помнила. Однако в городе его явно уважали. Народ притих.

Значит, стоит подождать, что скажет. Если начнет за Говена сходу заступаться, тогда…

Но начал старшина с другого.

– Ведаю я, княгинюшка, что делах в ратных ты добре понимаешь, а в торговых не так уж сильна. Позволишь ли мне помочь-подсказать?

– Отчего ж не позволить. Говори, боярин.

За кого он – непонятно. Но ни вражды, ни угодливости Заря в нем не ощущала. Этакий добрый да разумный. Такие, однако, самые опасные. Но что бы ни сказал, всяко лучше, чем бойню устраивать.

– Благодарю, госпожа. Не пожалеешь о том. Народ плесковский знает: я всегда по чести решаю.

– Знаем тебя, Милслав! – крикнул кто-то. – Так и есть!

И другие крикуна поддержали.

Так или иначе, но теперь Заря хоть знала, как его зовут. Милслав.

– Вот сказала ты, что не надо Клесту ныне сорок мер отдавать, – добродушным голосом произнес старшина. – А так ли? Ряд заемный разным может быть. Если я, к примеру, артели по ряду снарядиться помогаю и за то на часть добытого уговариваюсь, то что это значит? А то, что я в долю вошел и коли не добудут ничего, то и мне, как им, с потерей быть. А если я в ловкость артельных не верю, тогда будет уже другой тогда ряд: что мне за добро мое столько-то положено. И что в заклад беру, непременно скажу. И о том, о чем ударили по рукам, вынь мне да положь! Потому важно в точности знать, какой у Говена и Клеста уговор был. О чем договаривались. – Старшина повернулся к Клесту. – Вот скажи мне, огнищанин, был ли кто из тех, кто не с ним и не с тобой, когда вы рядились?

– Не было никого рядом, Милслав, – вздохнул Клест. – Я, да он, да холопы его.

– Холопы не видоки, – отмахнулся старейшина. – Однако мы тебя, Клест, знаем, лжи за тобой не было. Так, люди?

Народ поддержал.

– Значит послушаем тебя. Говори, как рядились. И помни: народ плесковский тебе видок. Ложь не простим. Правду говори и не бойся. Коли присудит княгиня с тебя взять нынче, я помогу. Дам тебе сорок мер до осени без довеска. Потому что любопытно мне, как нынче дело обернется.

И глянул на Зарю со значением. Так, что она поняла: не о Клесте говорит старшина Милслав, о ней.

– Говори, не бойся, – повторил старшина. – Только не лги.

– Так это… – Клест одновременно и обрадовался и смутился. – Двадцать мер он мне дал. Сказал: сорок с урожая отдать.

– Сказал, что с озимых?

– Вроде нет.

– Княгиня, дозволь и этому сказать, – Милслав показал на Говена.

– Пусть говорит, – разрешила Заря и знаком показала свеям: отпустите.

Говен поднялся, сплюнул на помост кровавым сгустком, прошепелявил:

– С озимых отдать обещал! Так было!

– А говорили ли вы о закладе? – спросил Милслав.

Клест замотал головой.

Говен после паузы тоже качнул головой: соврать не рискнул.

И так зыркнул на Милслава, что Заря поняла: эти двое по разные стороны стены щитов.

– Коли так, то все просто, – показав радость голосом воскликнул Милслав. – Выходит ты, Говен, в урожай Клеста вложился, как я в артель добрую вкладываюсь! А есть ли вина Клеста в том, что урожай пропал?

– Нет, нет вины! – закричали сразу несколько голосов. – Не у него одного пропал!

– Урожай плох, да снетка нынче взяли ой хорошо! – крикнул еще кто-то, но на него зашикали.

– Выходит, не повезло тебе с урожаем, Клест, – сказал Милслав. – И Говену с тобой не повезло. И вины твоей в том нет, так боги решили. И что это значит? – Старшина повернулся к народу.

Все загомонили. Заря из этих воплей мало что поняла, а вот Милслав, похоже, понял. Поднял руки, прося тишины, а потом сказал тем же добрым и участливым голосом: – Прости, госпожа наша княгиня, что приговор твой под сомнение беру. Не вели бить-карать, послушай, прошу, как по нашей плесковской правде выходит.

– Говори, – разрешила не на шутку заинтригованная Заря.

– А так выходит, что за те двадцать мер, что Говен в урожай Клеста вложил, и вернуть не может, спрос не с него у Говена, а с тех, кто их без урожая оставил. С богов недобрых, с мороза, что озимые погубил. Однако слыхал я: все же собрал ты что-то. Две меры говоришь?

– Поменьше, – вздохнул Клест. – Полторы, может.

– А сеял сколько?

– Так шестьдесят почти.

– Получается, что в тех шестидесяти двадцать боярина Говена вклад. Третья часть, считай. Потому думаю я так, госпожа наша княгиня: должен Клест с тех полутора мер Говену третью часть отдать. Пол-меры, значит. Верно ли я посчитал, народ плесковский? Ничего не позабыл?

– Совесть ты позабыл! – взвился Говен. – Ты, Милслав, вижу, совсем страх потерял! Да я…

Второй раз бить его Вилмар не стал. Взял за горло и придавил немного. Говен аж побелел. Понял: сожмет пальцы нурман и сомнется хрящ. Тогда все, конец.

– Повезло тебе, Говен, что я здесь сужу, а не муж мой, – сказала Заря. – Он бы тебя за слова поносные непременно вирой обложил. Хотя что тебе вира? Ты же здесь, в Плескове, первый богатей. Только о том и мечтаешь, чтобы весь люд плесковский пред тобой стоял, как ты сейчас. На коленях, с хваткой на горле. Только не будет этого, пока мой муж здесь княжит!Уразумел? Скажи, если понял. Дозволяю. Отпусти его, Вилмар.

– Я понял, – хрипло проговорил боярин. – Понял, княгиня, – поспешно добавил он, когда ладонь нурмана легла на его загривок.

Глаз он не поднимал, чтобы не выдать переполняющую его ненависть.

– Раз понял, то иди, – разрешила Заря. – А тебе, Милслав, спасибо за мудрый совет. Я-то нашу, варяжскую правду добре знаю. Да только она воинская, не мирная, от вашей малость отличная. Вовремя ты меня поправил. Непременно князю расскажу о твоей помощи. А тебе, огнищанин Клест, надлежит вернуть вкладчику Говену пол-меры зерна сейчас, а с осеннего урожая сорок мер по уговору. Если будет у тебя урожай. А нет, так нет.

Заря поднялась.

– Коня мне. – И уже с седла, Вильду: – Брат, видел деда с гуслями? Приведи его ко мне.

Но познакомиться со стариком у Зари не получилось. Не нашел его Вильд. Потерялся.

Заря, впрочем, не слишком расстроилась. И вскорости забыла о гусляре.

А вот он о ней не забыл.

– … Не получишь ты ее, – сказал Говену тот самый старик с гуслями, которого не сыскали для Зари. – Никто ее не получит. О том в войске нашем все предупреждены. Кто ее или сына ее тронет, хоть пальцем, хоть чем, головы лишится. И сына ее это тоже касаемо. Кровная вражда с варягами никому не надобна.

– Вам – нет, а мне – да, – прошипел Говен.

Говорить ему было нелегко. Без зубов, с саднящим от хватки нурмана горлом.

– Мне – нужна. А вам я нужен. Кто еще твоему господину ворота откроет?

– Ты, – сказал старик.

Хотя какой он старик? Только борода да патлы седые о зрелых годах говорят. Да и те, похоже, фальшивые.

– Ты откроешь, – сказал мнимый гусляр. – И в Плескове тебе после сегодняшнего не жить, а потому выбора у тебя нет. И ведь не за слова добрые ты это сделаешь, а за мзду немалую.

И Говен промолчал. Кругом прав гость.

Да только и по его не будет. Не станет Говен вождю латгальскому ворота открывать. Да кто ему этот Талис? Никто. Вот Елдеты он бы, может, уважил. Если бы тот уважил его. А что это за уважение – кусок кожи с княжьей печатью да посланец, который Говена ни во что ставит. Хватит с него унижений! И Плескова хватит! Пропади он пропадом! Было бы серебро, а с ним Говен где угодно устроится. Хоть в Полоцке. Князь тамошний с варягами не в дружбе. На том и сойдутся. Особенно, если есть серебро. А оно у Говена есть. И еще будет. Он уже знает, откуда.

Если Говен полагал, что посланец-латгал к нему пришел, то напрасно. Был у вождя Талиса в Плескове человек понадежнее Говена. Тоже в городе не из последних, и не одной лишь выгодой связанный, как Говен, а еще и родич кровный. Этот не подведет.

А Говен, проводив посланца, пошел к соседу, боярину Жировиту.

Жировит был из тех, кто за князя нурманского на вече кричал, да то осенью было. Ныне, небось, пожалел. А когда латгалы Плесков возьмут, еще и не так пожалеет.

Предупреждать о будущей беде соседа Говен не собирался. А собирался он сделать Жировита немного беднее. А себя – богаче. И то: все равно захватчики подворья боярские подчистую ограбят, а так в хорошие руки денежка попадет. В его, Говена.

– Слыхал, слыхал, как тебя обидели, – сказал Жировит не без злорадства и уже после того, как пригласил соседа за стол. – Что делать станешь?

И блюдо с мясом пододвинул. Издевался.

– Уеду, – Говен к мясу не притронулся, только медовуху пригубил. – Купи подворье мое, Жировит.

Говорить ему тоже было трудно.

– Городское или то, что в посаде? – уточнил боярин.

– Да оба, если нужда есть.

– Нужды нет, – Жировит внимательно посмотрел на соседа. – У меня.

Что за слова такие? Сам пришел, сам предлагает, и вдруг – нужда?

– Так купишь?

– А сколько попросишь?

– А сколько дашь?

Торговались долго. Говену удалось выторговать едва пол-цены от настоящей. Зато серебром и сразу, а не шкурками к лету, как Жировит навязывал.

Довольны были оба. Говен ушел с двумя мешками, набитыми монетами вперемешку с резами и слитками.

Во дворе, который уже и не его был, боярин велел седлать пару коней, а сам прошел в дом, кликнул сестрича[1], которого воспитывал с детства и кому верил, как себе.