Текст книги "Князь плесковский (СИ)"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Глава восемнадцатая

Амая

Зря опасался. Никто не напал. Вихорек миновал сени, на показ не обметя сапог, вошел в избу и огляделся.

Просторно для смердьего дома. Тепло. И пахнет хорошо. Едой. Конюшня отделена глухой стеной. Тоже знак: дров здесь не берегут. И дрова сухие, из запасов. Не дымят.

Большая трапезная. Два стола, которые легко можно объединить. И удлинить, добавив доски у стены. Человек тридцать посадить можно. И столько же спать уложить, если потесниться. Узкие окна, по зимнему времени прикрытые пленкой. Печь, как водится, посередке, Балки над ней угольно-черные и потолок тоже подкопчен изрядно. Зато ниже, на стенах из стесанных бревен, копоти нет. Как и на столах-ларях-лавках.

Негустой печной дым втягивался в продух. На печи стоял большой медный котел. В нем булькало. Присматривала за котлом рослая грудастая девка годами самую малость старше Вихорька. Ладная девка. И работящая. Дворни ни здесь, ни снаружи не видать, значит это она все в порядке держит. Вихорьку девка сразу понравилась. Задок круглый и крепкий, как борт драккара. Лепая девка. А раз так – будет его.

На скамье близ божьего угла, в котором белел свежим деревом бородатый уродец, расположились два смерда в вышитых рубахах. Были они бородаты и схожи, что меж собой, что с тем, кто встретил Вихорька. Родня, значит. Смерды в четыре руки разбирались с сетью.

Вихорек стянул с головы шапку. Божку не поклонился: ему ли смердьему идолу кланяться? Хозяевам «добра» тоже не сказал. Зато девке подмигнул. Она и бровью не шевельнула. Гордая?

Вихорек скинул дорогую шубу, аккуратно положив ее на один из ларей, сверху. Рядом, так же аккуратно – шапку и рукавицы, огляделся еще раз, по-хозяйски, и, выбрав, уселся за большой стол на лучшее место: напротив входа.

Братья оставили сеть и уставились на надменного юнца.

Вихорек чуть скривил губы. Взгляды бородачей стали злыми.

Вихорек оскалился и положил ладонь на ножны. Не на рукоять. Он же купчик. Пусть думают, что он думает, что одного только наличия меча довольно, чтобы его боялись.

Это весело: прикидываться щенком. Будто в секрете сидишь, а прямо на тебя разбойнички идут. Не сторожатся, не прячутся. Смелые, уверенные, ждущие, когда беспечный купчишка прямо им в руки придет. Вот он весь такой мягкий, сладкий, прям молоко с медом, барашек глупенький…

А тот, в секрете, под кудрявой овечьей шкуркой, ждет с нетерпением, когда разбойнички подойдут поближе и начнется настоящее веселье.

Представлять Вихорек любил. Изобразить мог любого. Хоть мальца, хоть старуху. Даны это ценили. Кого только не показывали друг другу хирдманы, когда на пиру веселились. Искусный рассказчик не просто слова говорит да древние истории пересказывает. Он сам, если пива вдосталь, такой историей становится: хоть конунгом, хоть асом. Даже кобылой может, если, к примеру, речь о том, как хитрый Локи у великана-строителя жеребца Свадильфари увел. Какой хохот стоял, когда Кёль Длинный изображал, как кобыла-Локи Слейпнира рожает. Даже опорные столбы и те тряслись.

Да, умел Вихорек прикинуться. Не удивительно, что хозяева сейчас видели не его настоящего, а толстоватого безусого сопляка в дорогой одежде. Тщеславного отпрыска купца-богатея, что пыжится выглядеть важным и грозным, однако серьезного дела пока не заслужил: единственные сани, пара холопов, да пара воев-охранников, что вошли в дом, когда Вихорек уже расположился за столом.

Вот спутники Вихорька и хозяев поприветствовали по обычаю и богам поклонились, и за стол не сели, пока один из братьев не предложил, недобро зыркнув на Вихорька.

Тот в ответ погладил лежащий на скамье меч и осклабился.

Так себе угроза, учитывая, что у стены стояли три длинные крепкие рогатины, против которых меч – не лучший выбор.

Так наверняка думали смерды, и даже косились на свою охотничью снасть.

Однако если они и собирались сказать или сделать что-то дурное, то не успели.

Вошел их старший и с порога вежливо поинтересовался:

– Что угодно господину купцу поснедать?

Братья сразу остыли. Сделали вид, что только сеть их и интересует.

– Людям моим овцу зарежешь, – через губу процедил Вихорек. – Что не съедят, с собой заберем. А мне поросенка с репой, пожалуй, только молоденького, сегогодашнего. И каши к нему с салом. А пока поспеет… Что у тебя там, в котле?

– Уха, господин. С рыбкой да дичиной. Будете ли?

– Давай. Но только мне. И меду два кувшина. Один мне, один им, – кивок на ратней.

Те сразу повеселели. Охраннички. Сыть воронья.

– Все будет, господин. Все есть, что назвали. Разве вот поросенок дикий, лесной. Три дня назад освежевали. В леднике он.

– Ну хоть такой, – уронил Вихорек с таким видом, будто одолжение делал. – И распорядился по-хозяйски: – Девка, ты замерзла, что ли? Меду неси!

Дальше все покатилось чередом.

Вихорек важничал и кичился. Ратни плесковские, смущенные его невежеством, поглядывали на хозяев виновато, но ни поправлять, ни, тем более, перечить Вихорьку не рисковали. По рожам видно: не одобряли. Но наказ старших помнили крепко, так что помалкивали. Кушали, однако, от его щедрот хорошо. Половину немаленького барашка вдвоем умяли, оставив то, что похуже, холопам.

Еще они беседу с хозяевами вели. Негромко, но Вихорек все слышал и на отсутствующий ус мотал. Были мужи, как он и угадал, братьями, а девка – их сестрой. Ни жен, ни наложниц, ни простых холопов в доме не было. Так вчетвером и управлялись.

Вихорька это насторожило. Особенно когда для света зажгли не лучины, а светильники. И судя потому, насколько привычно это сделала девка, этакая роскошь – не в честь щедрого гостя, а дело обыденное.

Еще узнал он из разговора, что у братьев в хлеву – корова да две дюжины овец, а в конюшне три лошади стоят, а это ценность немалая. Одежда на них тоже добрая, и обувь. А у девки монисто на шее из нескольких монет и камешков красивых. Чтобы такие справные мужи да без жен жили, не верилось.

Один из ратников о том спросил и ответ получил: не успели еще. Мол, раньше они родом жили, да беда случилась и остались они вчетвером. И двор тутошний лишь осенью прикупили.

Слова сии тоже Вихорька насторожили. Раньше, как он слыхал, разбоев здесь не случались.

Поросенок хоть дикий, оказался вкусен: сдобрен травами и приготовлен правильно: внутри сочный, жирный, а снаружи корочка хрустящая. Надрежешь – сок так и брызжет. Соли маловато, но Вихорек добавил своей и даже чуть перца. Когда прятал махонькую коробочку с заморской приправой, то отметил: братья в очередной раз переглянулись. Вихорек перцем не ограничился: снял с пояса кошель, развязал, вынул еще один милисиарий, показав заодно хозяевам, что внутри таких много, а девке, когда оказалась рядом, посулил негромко, постучав монетой по столу им:

– Придешь ко мне ночью, будет твой. А понравишься – еще один добавлю.

Девка не ответила. Только губки поджала.

Странный у нее взгляд: и дерзкий и испуганный одновременно.

Но боялась она не его. Вихорек был уверен: распусти он руки, девка терпеть бы не стала.

Однако слова лишь слова. Он волен предложить, она вольна отказаться. Коли не придет, значит братья – ни при чем, а Вихорьку предстоит продолжить скучное путешествие. И будет огорчение вдвойне: девка ему глянулась.

Спать Вихорька уложили отдельно от остальных: в клети за трапезной. Здесь было холодновато, зато имелось большое ложе, застеленное чистым покрывалом и одеяло из лисьих шкурок – накрыться. В южных землях такое одеяло больших денег стоит. Здесь тоже не бесценок. Богатый дом.

Еще в клети имелся ларь для всяких вещей, ночной горшок для тех, кому до ветру ходить лень, и здоровенная медвежья шкура на той стене, что наружная. Для тепла.

Вихорек изучил шкуру и нашел две зашитых дырки. Судя по их размеру, в рогатины брали мишку. Может теми, что в трапезной стояли.

Изучил он и дверь. Ну как дверь: натянутый на раму лоскут толстой кожи с деревянным засовом, который сломать – пинком. Хлипкая преграда.

Вихорек, поразмыслив, отрывать от стены и пододвигать к двери тяжелый ларь не стал. И запираться тоже. Вдруг девка все же польстится на серебро?

А если браты ее окажутся теми самыми татями, что купцов побили, то и засов их не удержит и ларь отодвинут. Вон они какие здоровенные.

Интересно все же, кто к нему первым заглянет: девка или браты? Кого он сначала проткнет: братьев – железом, или девку – этим самым?

Вихорек негромко засмеялся. Такие ловитвы ему нравились. Повеселей, чем снег на реке топтать.

Он бы и об заклад побился, да не с кем.

Пришла девка.

Откинула дверь тихонько и остановилась.

Огня Вихорек не задувал, так что света в комнате хватало.

Вихорек, задремавший было, от негромкого скрипа проснулся, но увидав, кто пришел, хвататься за меч не стал, улыбнулся ласково и поманил к себе.

Девка подошла. Остановилась у ложа. Вихорек похлопал ладонью по покрывалу, приглашая, но гостья замерла и он, не дождавшись, ухватил ее за платье, дернул, усаживая.

Девка пискнула, попыталась встать, но Вихорек не дал. Ухватил за грудь, горячую даже сквозь многослойную ткань, другой рукой накрыл девкин затылок, притянул к себе голову, жадно и крепко поцеловал приоткрытый девичий рот. И удивился, что она не ответила, только напряглась еще больше. Хотя вырваться не пыталась. Да у нее и не вышло бы.

– Зовут как? – оторвавшись от пухлых мягких губок, спросил Вихорек.

– Амая.

– А меня Виг… Вихрем кличут, – поправился Вихорек, вспомнив, что изображает плесковича. – Что ты такая тугая, Амая? Иль не люб я тебе?

– Люб… – пробормотала девка.

– Зачем тогда облачилась, будто в поход? – Вихорек отпустил девичий затылок и, не выпуская груди, одной рукой расстегнул ремешок, потянул кверху обе рубахи, верхнюю и нижнюю, а потом сунулся под них, поймав круглую холодную коленку. Ну хоть портков на ней не было.

Девка совсем сжалась, стиснула колени так, что ладонь Вихорька не без труда протиснулась между бедер.

– Что ж ты боишься-то так? – пробормотал Вихорек, удивляясь такому. – Не люб, зачем пришла? – И, догадываясь: – Не я тебе люб, а серебро мое? Коли так, то пошла вон! Силком баб не беру!

Вихорек отпустил грудь, выдернул руку из тесной хватки девичьих ляжек.

– Вон пошла, говорю!

Не подумавши, сказал. Забыл, что не воин он славный ныне, а глупый тщеславный купчишка, какому такая девка в радость хоть добром, хоть нет.

– Пошла, чего сидишь?

Девка и не подумала вставать, только головой замотала. Не пойдет.

Вот же дурочка!

Или нет?

Амая едва не закричала, когда чужак схватил ее за грудь. А когда стал целовать, как и вовсе замерла пойманным мышонком. Не ждала, что будет он таким сильным да цепким. До этого он казался пустым бахвалом, сильным лишь мошной, а не телом. Юнцом, не мужем. А когда взял Амаю за голову и потянул к себе властно, у нее внутри все замерло и будто разделилось. Одной части хотелось вырваться из хватки, закричать гневно, но вторая, смущенная его нежданной силой и пылом, наоборот, будто звала: еще, еще, крепче. Амая не противилась, когда он расстегнул поясок. Да так быстро и ловко, что ясно становилось: делал он так многажды. Это тоже пугало, но особенным страхом, когда и страшно и сладко. Как на санках с горы. А вот когда его рука, жесткая, шершавая, властная, просунулась между ног, когда Амая ощутила эту руку в вершке от лона, вот тогда пришел настоящий страх. Вдруг показалось: не рука это, а клинок. И сейчас этот клинок войдет в ее естество и погубит. И не было у Амаи крепости тому противиться.

И когда он вдруг убрал руку и велел уходить, Амая так ослабла, что даже встать не могла. И это оказалось к месту, потому что будь в ней силы, она бы сбежала. А сбегать ей никак нельзя. Братья не простят, если сбежит.

Амая вспомнила братьев, мир ее закачался и она вцепилась в руку купца, словно за перила подвесного мостика.

– Да что ты хватаешься? – Голос у него враз подобрел. – Что ж ты меня испугалась-то? Вот же глупышка!

Он сам подхватил ее руку прижал в гладкой своей щеке.

– Иль ты боишься другого? Был ли у тебя кто до меня?

Амая кивнула.

И вздохнула так… Будто всхлипнула.

А Вихрь кивку этому будто обрадовался, заговорил быстро, ласково:

– Меня не бойся, глупышка, я с девками ласков, хорошо тебе будет, взаправду хорошо…

И снова полез под подол и принялся гладить-наглаживать Амаины ножки и выше тоже да нежно так, что Амая даже расслабилась немного.

А пока Вихрь ее ласкал, Амая глядела на меч, что на краю ложа лежал. И думала…

Вихорек мог бы взять девку попросту, задрать рубахи, завалить на спину, но раз пообещал быть ласковым, то слово есть слово. Да и поглядеть на нее голышом хотелось и груди ее налитые в руках подержать, кожей кожу ощутить, запах ее вдохнуть живой, без примеси напитавшейся дымом и чадом ткани. Потому принялся снимать с нее сначала безрукавку из овчины, потом верхнюю толстую рубаху из грубой шерсти, за ней – исподнюю, льняную, пахнущую уже не очагом, а самой девкой, которая хоть и не помогала Вихорьку раздевать себя, но и не мешала: была, как расслабленная.

Раздевши девку, Вихорек прикрыл ее одеялом – чтоб не остывала: в комнате было не сказать, что жарко. Затем и сам принялся разоблачаться: снял куртку из тонкой крашеной кожи, кольчугу, потом шерстяную рубаху, которая под кольчугой пряталась…

Девка лежала, не шевелясь. Глаза закрыты, губы стиснуты.

Вихорек скинул последнее исподнее, скосил глаза на меч – близко ли? – и нырнул под шкуры.

Ах как хорошо вот так, с девкой! Ласкать, мять ее везде, чувствуя, как отмерзает закаменевшее нежнокожее упругое тело, как понемногу, невольно начинает отзываться на игру его пальцев, как острятся, встают под языком соски, трепещет горлышко и быстро-быстро стучит сердечко. Как ни хотелось Вихорьку поскорее вонзиться в тугое горячее лоно, но он терпел. И потому что обещал, и потому что знал: много слаще, когда девка хочет. И хочет более, чем он. Когда выгибается навстречу, трется о его живот курчавой жесткой шерсткой, мажет соком, дышит со всхлипом, давит пальчиками плечи.

Амая потерялась. Она забыла, почему она здесь, забыла себя. Вихрь и впрямь был как вихрь: не похож на всех, кто были с ней прежде, совсем не похож. А еще он был весь твердый, как дерево, нет, как железо. Ничего не осталось в ней, кроме как ощутить ту же твердость не только снаружи, но внутри. Желанно и страшно. Страшно, но желанно нестерпимо. Так, что горло перехватывало и казалось: еще миг – сердце разорвется и Амая умрет, так и не узнав, каково это, когда он – там.

И тогда тело Амаи само раскрылось, как надо, поймало мокрым лоном каменно-твердое навершие и выгнулось, нанизавшись во всю его длину, и дальше, дальше, до самого горла, выдавив наружу звериный грубый низкий рык.

И не стало Амаи, не осталось больше послушной и покорной родне единокровной, но не признанной отцом сестры от холопки-наложницы. Этой Амае лишь одна кровь была важна и нужна. Та, что распирала, разрывала ее изнутри.

Вихорек разжал хватку, и упал рядом, на спину, тяжело переводя дух. Эта кобылка была ему подстать. Устал, будто с Вильдом на мечах дрался. И бой тот был так хорош, что плевать, кто победил.

«С собой заберу, – подумал он, глядя на раскрасневшееся личико, облепленное влажными прядями и налитые выпуклые полушария грудей. – Вот возьмем татей, вернусь и заберу».

Тело было мокрым от пота и исходило жаром, несмотря на прохладный воздух. Мышцы расслабила усталая нега. В животе пусто и сладко. В голове ясно и звонко. Хорошо.

Усталость уйдет раньше, чем высохнет пот. Пустоте потребуется немного больше времени, чтобы заполниться, но и это займет не слишком много времени.

Вихорек закрыл глаза. Дыхание его было медленным и ровным, словно у спящего. Но он не спал. Размышлял. О будущем. О том, что он, Вихорек, хорош во всем, а будет еще лучше, когда он сравняется с отцом и щеки обрастут бородой. Станет ли он к этому времени конунгом? Станет, как же иначе? Сыну конунга зазорно не стать таким же.

Звук снаружи Вихорек услышал ясно. У него был слух воина, умеющий вычленять все, что несет опасность, а когда кто-то пытается двигаться тихо, это и значит – опасно.

Вихорек не открывал глаз. «Смотрел» ушами. Вот эти остановились. Не один точно. Двое или трое. Вот скрипнул ремень, зашуршал край дверной рамы, цепляя солому на полу. Дышат. Приглядываются. Точно трое.

Амая рядом напряглась, задышала чаще. Привстала, потянулась через Вихорька, прочертив сосками по животу. Это было приятно, хотя Вихорек уже все понял и знал, к чему она тянется. Славная девка. Храбрая. Такую в наложницы взять – хорошо. И еще хорошо, что завтра не надо будет еще одного скучного дня.

Хвала богам! Дали ему, что просил. Вернется домой, Тору овцу принесет.

Девка, ай, умница! Схватила меч. Верней, ножны. Огонь, девка! Точно с собой заберет.

Вихорек толкнулся спиной, стряхнул Анаю с себя, обняв ладонью оплетенную кожей рукоять. Девка вскрикнула испуганно, но схваченное не выпустила. Вот так же цепко она недавно хватала Вихорька за мужское.

Амая когда-то с лошади упала. Кобыла ударила задом, и вот Амая уже летит. Сначала вверх, потом вниз. И теперь так же вышло. Только уже не наземь, а на мягкое ложе.

– И что теперь, красавица?

Амая растерялась. Ножны остались у нее в руках, а вот меч – у него.

Вихрь стоял на полу. Голый.

Амая чувствовала его, когда любил. Чувствовала, какой он весь твердый. Но глазами его, такого, не видела. Перед взором ее все еще стоял тот, каким он был прежде. Гладкощекий пухлогубый юнец.

Он так и остался гладкощеким. Но кем угодно, только не юнцом. Свет сделал его резким и грозным. И очень красивым. Под кожей у него мышцы так и текли, так и играли, стоило ему хоть чуть пошевелиться. А по тому, как Вихрь держал меч, уверенно, спокойно, веса железного не чуя, и по самому мечу, гладкому узкому, играющему багровыми отсветами лампы, Амая поняла: ошиблись братья. Страшно ошиблись. Будь ее воля повернуть все вспять, она бы отговорила их. Сейчас, после близости с ним – точно. И не его жалея, а их. Нутром девичьим, помнящим его мужской меч, она знала: он возьмет их так же неотвратимо, как взял ее.

Как сие остановить, если братья уже стоят в дверях? Неужели не видят они, кто перед ними? Не видят, каков он? Не щенок, а матерый волчара, чьи клыки режут быстрей, чем дворовые псы успевают тявкнуть.

Пусть бы Амая, как договорено, прибрала его меч, ничего бы не изменилось. Да и не могла она (сейчас Амая это понимала) забрать меч. Это как у волка клыки из пасти вынуть. Только у мертвого можно, у живого никак.

Амая видела правду, братья – нет.

Стояли спокойно, не сторожась. Думали: чего бояться? Оружие его Амая не прибрала, так что с того? Их трое, чужак один, голый. А что меч у него, так у меньшого лук имеется, а у старших рогатины добрые, длинные, крепкие, Такие кабана остановят, а тут юнец.

– Бегите! – крикнула Амая.

Неужели они не видят, какой он?

То есть Амая подумала, что крикнула, а на самом деле просипела: перехватило натруженное криком горло.

– Отойди, сестренка, – сказал старший. Спокойно сказал. Не понял он, что перед ним смерть стоит. – А ты меч брось живо, на артачься! Не то убьем тебя!

– А брошу – не убьете? – поинтересовался Вихрь. – Или как с купцами плесковскими?

– Так они как раз артачились, – ничуть не смутился старший. – За то и смерть приняли, дурни.

– Дурни? Пожалуй… – Вихорек сделал вид, что задумался.

Трое. Один – с луком, слабым охотничьим. Двое – с копьями. Тяжелыми, длинными неудобными. Девку бы не задели, смерды неуклюжие.

Девку Вихорек уже своей числил.

– Бросить меч?.. Пожалуй… откажусь.

И прыгнул. К лучнику.

Будь на его месте Вихорек, он бы успел. Натянуть в четверть силы и выстрелить. И поразить. Голому да с пары шагов – хватило бы.

Но смерд даже не попытался. Вскинул руку с луком, защищаясь. Древком – от франкского клинка. Ну конечно! Меч перечеркнул и древко и горло. Кровь брызнула на локоть. Двое других сунулись на помощь (Кому помогать? Мертвецу?), запутались копьями: один – за стену, чуть не зацепив девку, другой – за потолочную балку. Вихорек скользнул между ними, увальнями, оказавшись за спинами, наказал расчетливо: рассек одному подколенную связку, резнул по руке, отмахнув пару пальцев, чтобы выронил копье, а второго уколол в правое плечо ниже ключицы и, левой, ударил кулаком снизу в затылок, ошеломив.

Девка так и стояла, голая, прижав ладонь ко рту. Глаза как две большие монеты.

Вихорек смахнул кровь с клинка, обтер подвернувшимся рушником, спрятал в ножны.

– Не трясись, – сказал он девке. – Тебя не трону. Оденься и перевяжи этих. Не то помрут… прежде времени.

Последние два слова Вихорек произнес совсем тихо. Мало ли? Пожалеет братьев и даст помереть. А они нужны. Причем живыми. В Плескове. Чтоб покаялись прилюдно и прилюдно же были казнены. В назидание прочим, на радость городским и во славу плесковского князя, чей гнев неотвратим.