Текст книги "Князь плесковский (СИ)"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Князь плесковский

Глава 1

Александр Мазин

Викинг 11

Князь Плесковский

.

Пролог

Меня зовут Ульф Хвити. Ярл Ульф Хвити. Я из тех ярлов, которых называют «морскими».

Еще недавно я был настоящим ярлом. У меня был свой остров в заливе, который позже назовут Выборгским, и своя крепость там, где спустя века станет Выборский замок.

Не повезло.

Нелепая случайность из тех, которые меняют политические карты мира.

Погиб конунг всех норегов Хальфдан Черный. Глупая смерть. Тот, кто последовательно и беспощадно собирал земли будущей Норвегии, погиб из-за коровьей мочи. Великий конунг, о котором говорили, что он приносит удачу и плодородие землям одним лишь своим присутствием, провалился под лед, который ослабел из-за мочи скота, который в этом месте поили зимой.

Кто же знал, что на солнышке лед, пропитанный мочой тает быстрее?

Надо полагать, боги. Взревновали асы к удаче Черного и направили его именно к этому месту? Может быть. Или так совпало. Уже не важно. Для меня.

Спросите: какое отношение ко мне имел Хальфдан-конунг? Родственное. Мой побратим и шурин Свартхевди Медвежонок женат на его дочери.

Однако супруга Медвежонка не имеет отношения к тому, что я потерял свой остров.

А вот смерть Хальфдана Черного имеет. Ведь когда безвременно почивший конунг объединенной Норвегии перестал угрожать свейским землям и переманивать вассалов свейского конунга Эйрика Эймундсона, тот решил заняться мной вплотную. Эйрик-конунг и раньше обо мне не забывал: исправно присылал к моему острову своих ярлов с крепкими хирдами. И я этих ярлов так же исправно бил. Они были сильнее, но я – лучше.

И только когда сам конунг прибыл в будущий Выборгский залив, как говорят словене, в силах тяжких, нам все-таки пришлось менять место дислокации.

Но, как говорили в том времени, откуда я пришел: еще не вечер.

Я подозревал, что так будет и заранее позаботился о том, чтобы свеям стало неуютно в отжатом у меня ярлстве. И не только потому, что вместо отличной крепости я оставил им пепелище. Нет, главная главная пакость, которую мы организовали для сына Эймунда[1], исходит от тех, кого свеи безжалостно грабили.

Викинги – это страшно. Огромные, неуязвимые, свирепые. Что может сделать такому железному монстру кирьял в холщовой рубахе, лесовик, на чьих стрелах – костяные наконечники? Да ничего. Только ткнуться лбом в сапоги и отдать все, радуясь, что хоть жизнь оставили.

Так было до меня. И более не будет. Мы уничтожили веру в непобедимость викинга. Показали лесовикам, что закованная в железо громадина, только и умеющая что убивать, не более бессмертна чем, например, бурый мишка. Сделай в ляжках свейского великана пару дырок поглубже, и могучий викинг в железной броне истечет кровью так же, как тощий кирьяльский охотник в меховой шубе.

Кто-то подумает: не так уж важно такое знание. И окажется неправ. В средневековом мире такое знание – сакральное. Здесь четко делят людей на тех, кто повелевает и тех, кто повинуется. Так решили боги. Однако стоит вторым обагрить наконечники копий кровью первых – и извечный порядок рушится. Повелитель больше не повелитель. Боги больше не на его стороне.

Кирьяльские леса огромны и кирьялов там – сотни тысяч. Да, разные племена не особо ладят, но охотно объединятся ради того, чтобы истыкать стрелами карательный свейский отряд.

А я им пособлю, если будет возможность. Потому что кирьялам я друг. Вернее, Друг. И это не просто слово, это титул. Который не так просто заработать. Я сумел.

Да, мне пришлось уйти со своего острова, но это не значит, что я больше туда не вернусь. Ведь я не сбежал, разгромленный, а вынужденно отступил. Ушел вместе со своими кораблями, воинами, добытыми богатствами.

Да, я богат. У меня есть золото и серебро, есть земли на острове Селунд и это отличные земли. Но мое главное богатство – моя семья и мои хирдманы. Потому что именно наши мечи способны вершить главное таинство этого мира: превращать чужое в наше. И, что еще важнее, не позволять творить аналогичное волшебство другим обладателям мечей уже с нашей собственностью. Или собственностью тех, кто встанет под мою руку. Если пожелает. А желает ли этого народное собрание города Плескова, я скоро узнаю. Прямо сейчас.

Глава первая

Плесков

«Не хотим нурмана князем»

– Не хотим нурмана князем! – орал ражий детинушка, воздев к небу кулаки.

Кулачищи изрядные. Однако не стоит забывать, что даже очень большой кулак весит меньше некрупного топорика.

Детина не забывал. Орал, ярился, но в драку пока не лез. Оппозиционировал глоткой. И не нам, а таким же плесковичам.

– Да ты посмотри на него, какой он нурман! – вопил другой вечевик. – На рожу его глянь! Где тут нурман!

Интересно, чем ему мое лицо не понравилось? Или, наоборот, понравилось?

Изменился Плесков.

Серьезно изменился с тех пор, как в бесконечно давние времена князь Рюрик, а тогда еще Хререк-ярл, возвращал его в лоно ладожского князя Гостомысла. Обзавелся Плесков и новыми стенами и княжеским теремом внутри. Терем, правда, так себе, да и не обжит толком, но мы этим займемся. Обживем. Если меня выберут. Если. Или когда?

– Ты не на рожу его гляди! – возразил усомнившемуся в моем нурманизме детина. – Одежа на нем чья? Скажешь, наша? А по мне так самая нурманская! А дружина его? Нурманы как есть!

Мы стоим на помосте. Я и еще пара десятков моих хольдов и родичей. Остальные хирдманы, за исключением охраняющих драккары, полуметром ниже, небольшой, но плотной толпой, готовой по команде превратиться в боевой строй. Там старший – Гагара. Он команду и отдаст, если потребуется.

Нам сверху видно все. И нас, соответственно, тоже всем видно. И плесковичу обвинившему нас в «нурманизме», тоже.

– Не то, чтобы я против вас, нурманов, но я-то варяг, – проворчал стоявший позади меня Вильд. – Обидно такие слова слышать. Ярл, можно я его убью?

Он может. Лук у моего шурина с собой, а с тридцати шагов Вильд белке в глаз попадет, не то что этому специалисту по вооружению.

– Нельзя, – негромко произнес я. – Нам с него дань получать, а мертвые не платят.

– И не потеют! – по-скандинавски рыкнул Стюрмир и гыгыкнул.

Запомнил мою шутку.

– Нурманы не нурманы, а ты глянь, сколько их да какие здоровые! – надсаживаясь, завопил кто-то из толпы. Обожрут они нас, братие! Как есть обожрут!

Этого обожрешь, пожалуй. Морда шире сковороды. Даже без учета бородищи.

– Зато латов приструнят! – заорал еще кто-то. – Латы мою лодку разбили, щучьи дети!

– И чужих с нашего озера погонят! Подавят гадов своими лодьями!

Простонародный диспут набирал силу. Кулаками размахивал теперь не только первый детина, но еще десятка полтора плесковских вечевиков и, похоже, боевой задор начал распространятся на всю тысячную толпу.

Маловата у них площадь. Для рынка нормально, а для народного, так сказать, волеизъявления тесновато. В будущем это надо как-то решать. Сокращать число представителей. Еще и двор мой будущий кусок места отъест. Расширю его. И стены эти несерьезные заменю. Если город падет, за такими не отсидеться. Да и городскими стенами заняться стоит. Я же не собираюсь на привязи здесь сидеть, а без меня и без качественных стен Плесков настоящий штурм не потянет.

Хотя место выбрано хорошо, на возвышенности у слияния рек. Годное место. В паре мест стену поднять, башни угловые поставить и нормально.

– Сейчас подерутся, – с предвкушением пробасил мой братец Медвежонок. – Ставлю эйлиль серебром, что того горластого не завалят.

– Принял, – мгновенно откликнулся Стег.

И сразу выиграл.

Потому что драка началась. И началась как раз с того, что сосед горластого детины долбанул Медвежонкова фаворита по макушке припрятанным в рукаве кистенем.

И сам тут же свалился от молодецкой оплеухи другого земляка.

– Понесла гнедая по ухабам, – прокомментировал развитие событий черниговец Ябирь.

– Насчет «понесла», не уверен! – возразил его старший родич и мой хольд Стег Измор. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть вопли избирателей. – Туда глянь. И туда.

На указанных местах расположились «уважаемые люди плесковские». Городская старш'ина. Сами себе бояре. По приглашению одних я сюда прибыл. Другие были категорически против. Третьи – колебались. Выборы, однако.

Я поймал взгляд нашего главного здешнего сторонника, плесковского воеводы и тысяцкого Става.

Тысяцкий – явное преувеличение. Здешнее воинство, рать городская, до тысячи никак не дотягивает. Если всех подряд исполчить, то да. Вечевиков-«избирателей» и побольше наберется. Да что толку? Как барана не седлай, конем он не станет.

А политический диспут тем временем набирал обороты. Зубы потом метелкой впору сметать. А ведь зубных протезов здесь нет. В Византии есть, у франков тоже, говорят, встречаются, а тут если зубки вышибли, то до конца жизни шепелявить будешь.

А что поделаешь. Волеизъявление народа, оно такое. Изъявляют его те, чьи зубы останутся на месте. Если я не решу иначе.

Но пока все ровно. Тысяцкий Став на массовую драку взирает благосклонно. Наши побеждают.

А мы просто ждем.

Любопытно: сколько моему хирду понадобиться времени, чтобы разогнать это вольное вече? Минут пятнадцать? Или в десять уложимся?

Но зачем вмешиваться в избирательный процесс, если все идет по плану?

Стоим. Ждем. Любуемся. Сейчас большинство выпинает с площади оппозицию, а затем меня официально пригласят вокняжиться и насаждать в Плескове-граде и окрестностях закон и порядок.

Шумит плесковское вече. Вон уже и вороны заинтересовались. Вдруг все по-взрослому и их ждет пир?

У скандинавов внимание воронов – это знак свыше. Одиновы птички. Здесь другие боги. Используют ли они воронов как наблюдателей? Понятия не имею.

Разбушевались, однако.

Плесковский избиратель напал на моего хирдмана Хавура Младшего. Не по своей воле. Другой избиратель оплеухой направил земляка в неправильном направлении.

Хавур Младший, хоть и Младший, а росточком примерно метр девяносто. Поймал напавшего за шевелюру и пихнул обратно в замес. Тем не менее руливший хирдманами Гуннар Гагара эпизод отметил и немедленно дал команду:

– Хирд! Стена!

Пять секунд – и стена щитов отделила наш помост от вошедших в раж «избирателей».

Забавно наблюдать, как реагируют вольные граждане, когда буча выталкивает их на наши щиты. Показательно и познавательно.

Только что плесковец весело лупил по мохнатым рожам сограждан и вдруг увидел над собой круглый край раскрашенного щита, полушарие шлема и солнечный луч, играющий на наконечнике копья.

Шок и трепет.

И метровый зазор между воинами и буйствующим вече.

Зримое воплощение идеи хаоса и порядка. Порядок – это мы. И порядок – наш. Оттого и велико почтение здешнего народа к военному сословию. Мы ведь не поля пашем и овечек не пасем. Мы – языческое воплощение евангельского разделения на овец и пастырей. И вот они, наши овечки. Бодают в правильном направлении. Молодцы. А если попадется в отаре не знающий правил баран, то быть ему шашлыком.

Но зазря мы никого не бьем. Мы с Медвежонком правильные лидеры. Избегаем ненужного насилия. Я – из гуманности, Свартхевди – из рачительности. Так и бойцов своих наставляем, а потому крови не будет. Разве что приложат древком совсем зарвавшегося. А просто заплутавшим – толчок щитом и довольно. Креветка возвращается в суп.

Бурление в котле набирает обороты и на суровую физиономию моего брата ложится тень. Медвежонок беспокоится. Это ж наши потенциальные данники друг друга буцкают. Если в процессе кого-то покалечат, это как раз и есть расточительство.

Я поглядел на Става. Воевода плесковский по-прежнему излучал позитив и я показал Межвежонку открытую ладонь. Если наш главный сторонник полагает, что все идет по плану, спокойно ждем результата.

И попутно перекрываем пути отступления для тех, кто решит отказаться от священного права избирателя и смыться из города. Городские ворота как раз за нашими спинами. И пока мы тут стоим, они так же недоступны для плесковичей, как облака в небе.

Сами ворота тоже стоит поменять. В том числе и конструкционно. Шлюз сделать или типа того. А то прямо с дороги таран подкатывай и бей в свое удовольствие.

Оглянувшись, я вижу эту дорогу и чуть подальше сероватый из-за пасмурной погоды изгиб реки Великой.

Тому, кто назвал эту реку Великой, стоило бы вырвать язык.

Это сказал две недели назад старина Стюрмир. И весь экипаж тридцатиметрового драккара «Любимчик ветра» с ним согласился. И экипаж «Клыка Фреки». И команда более легкого «Северного змея».

А уж какими словами крыли Великую те, кто волок мимо порогов пузатые кнорры. От малого Плесковского озера до Плескова по Великой – километров пятнадцать, но скушали они у нас полных два дня. И это – Великая. А ведь была еще река, по которой мы из моря к большому Плесковскому[2] озеру понимались.

Пороги. И волоки. Вот вам ответ на вопрос, почему Плесков никогда не станет конкурентом Новгорода и Полоцка на великих торговых путях. Нева, конечно, тоже не сахар. Вверх по течению не всякое судно может самостоятельно идти даже при попутном ветре. Но все же идти по воде, даже с помощью береговой веревочной тяги – это не посуху корабли волочь.

Возможно, и даже наверняка зимой путь в Плесков станет лучше. Но сейчас только начало осени. И начало моего нового пути. Пути князя, если говорить пафосно.

Однако возможны варианты.

Нет, уже невозможны.

Народное волеизъявление завершилось.

Протестантов частично привели к покорности путем укладывания в пыль, частично выпихнули в прилегающие улочки.

Старшинская оппозиция больше не кричит, подзуживая сторонников, а клубится с противоположной от нас стороны.

Приглашающая сторона доказала свою правоту, отжав у противников территорию рынка.

Пора переходить к юридическим формальностям.

Тысяцкий Став, разодетый в шелка и железо, ловко спрыгнул с помоста и двинулся к нам по образованному ополченцами коридору. Он бравый вояка, наш тысяцкий, по местным меркам, считай, богатырь.

Со Ставом еще двое плесковичей из старших. И жрец с еловой веткой. А может и не еловой, я не ботаник.

Остановились.

– Челом тебе бьет, многославный Улеб Белый, вече плесковское! – гаркнул тысяцкий и поклонился в пояс. – Голосом народа плесковского говорю я: приди к нам княжить и прими нас под руку свою! Уложи с нами ряд добрый, славный Улеб, князь варяжский, именуемый также Ульф Хвити, нурманский ярл. Полагает тебе вече плесковское: верши над нами суд по правде и чести, оборони нас от ворогов мечами дружины своей! А за то даст народ плесковский кормление полетно: тебе – тридцать гривен серебром, гридням твоим лучшим по десять гривен, иным гридням опоясанным по пять гривен на копие. А буде не сыщется столь серебра, то принять тебе платою рухлядь мягкую по той цене, что в Новом Граде за кипу дают. А помимо той платы кормление ежедневное даждь: рыбы сушеной две бочки, крупы шесть мешков, пива – шесть бочонков малых, меду ставленного восемь бочонков, а також коням зерна два пуда на седмицу, сена…

И далее по уже утвержденному списку.

Полное обеспечение, одним словом. Всем. От овощей и ягод до кричного железа.

Но далеко не все – бесплатно. Потому что хирд у меня большой, а кушают все очень хорошо, как верно заметил один горожанин во время дебатов. Плесков – город не маленький и не бедный. Однако мой хирд ему не потянуть. Не Новгород все же. Тем более, что у Плескова и собственная дружина имеется.

Я сие понимаю. Став и те, кто за ним – тоже. Потому условия хоть и выглядят солидно, но на самом деле – щадящие. Недостающее мы и сами добудем. Мечами. И с лихвой.

Нынче же моему хирду важнее базу иметь. Здесь, в Гардарике. Ну и титул князя-конунга лишним не будет, пусть даже и князя на договоре, избранного народным волеизъявлением.

Что именно народу волеизъявлять, оговорено загодя. Потому что выборы у нас правильные: решение большинства. Большинства тех, кто действительно заправляет в вольном плесковском княжестве.

[1] В сагах папу Эйрика называют также Энундом и даже Анундом, но я остановлюсь на имени Эймунд. Мне оно нравится, да и для повествования данное разночтение не принципиально.

[2] Ныне – Чудское озеро.

Глава 2

Глава вторая

Политика средневекового города

– Не скажу, что все здесь тебя хотят, – сказал мне вчера воевода плесковского ополчения. – Не любят у нас нурманов. Я сам их не люблю. Но ты – другое дело. Ты ж не только нурман, но и варяг. За тебя и Трувор и Ольбард слово сказали. А, главное, я сам я знаю, каков ты, а уж прочих вразумлю, Волох мне в том послух.

Годом ранее плесковского тысяцкого Става звали попросту: Ставок Пень. Но уже тогда он вполне успешно возглавлял здешнее ополчение, гордо именуемое ратью. Вот только ополчение оно ополчение и есть, как бы оно не называлось. Ратиться эта рать может разве что с такими же кое-как обученными ратниками. Еще смердов пугать или на стенах стоять, если стены достаточно высоки и крепки. Ставок Пень уже был уполномочен городской старшиной быть над этой ратью воеводой.

Почему он? Может, родня у него в городе сильная. А может как раз наоборот: не было за ним никого и городские кланы выбрали нейтрала, чтобы никто не получил преимущества.

В то время вникать в это мне было ни к чему, хотя и без того понятно: преимущество в первую очередь получал сам Ставок, ведь во время боевых действий в распоряжении Пня оказывалось несколько сотен пусть и слабо обученных, но бойцов.

Чтобы сразу внести ясность: Пень – это не обидно. Это основательность и крепость. Он и был таким: здоровенным, основательным и накрепко укоренившимся. Такой пень – большая проблема, если он растет посреди твоего поля. А вот если посреди чужого, то на нем вполне можно и посидеть и даже пообедать.

Ставок и был тогда таким пнем в общественном пространстве относительно молодой плесковской демократии.

Был.

Пнем.

А потом этот пень выдал мощный побег, превратившись в могучее древо в самом центре поля, с коего кормилась городская старшина.

А все потому, что Ставок Пень обзавелся вторым из важнейших политических аргументов: деньгами. Первый, сила, у него уже имелся как результат воеводства. Но это ведь только в сказках имеющие деньги уговаривают солдата им служить. По факту если ты сумел разбогатеть, значит сила у тебя уже имеется. Однако в мире, где деньги и власть еще не стали синонимами, настоящий воин, даже потеряв все ценности, по-прежнему богат. Навыки, связи, слава, все это отлично монетизируется. Но только если сила – твоя собственная, а не заемная. Когда Став уходил освобождать новгородцев от нурманов (по официальной версии), сила у него была заемная. Выданная на время городским руководством. А вот когда он вернулся, то отозвать у него полномочия стало намного сложнее. Потому что Ставок Пень только выглядел туповато, а на самом деле попросту изображал из себя «своего парня», завоевывая симпатии ратников. И завоевал. А почему бы и нет, если рать, даже не повоевав практически, обзавелась неплохой добычей. Это же идеально для бывшего смерда: хапнуть чужое без риска получить железо в организм. А еще Ставок активно завязывал правильные отношения с разными полезными людьми. И что особенно важно: с тем, к кому плесковичи бежали в случае проблем, с которыми не могли справиться. Ставок Пень сумел глянуться сначала изборскому воеводе, а потом, с его подачи, и моему тестю.

И последнее стало самым весомым аргументом для провозглашения Става тысяцким, то есть первым среди условно равных плесковских старшин. Нет, у каждого из этих уважаемых граждан, уже именовавших себя на новгородский лад вольными боярами, имелись и деньги и собственный воинский контингент. Но ведь именно тысяцкий рулил той частью городского ополчения, которое носило грозное имя плесковских ратников. И которые теперь, после упомятнутого выше «освобождения» Новгорода от нурманских захватчиков, готовы были идти за удачливым воеводой хоть куда.

Освобождать – это декларативно. А по факту: плесковичи рассчитывали немного прибарахлиться, под шумок пограбив новгородцев, которых не сказать, что любили. И им здорово повезло, что я тогда встал тогда между ними и хирдманами Скульда Сутулого. Наименование «ратники» только формально отделяло подчиненных Става от ополчения обычного – мужиков с топорами и рогатинами. Три десятка хирдманов уложили бы три сотни этих героев минут за десять.

Но – обошлось. И прибарахлились и шкурки свои сохранили в целости. А когда после тех событий на Ставка упал благосклонный взгляд моего тестя, князя Трувора, то стал Ставок Пень тысяцким Ставом, верным сторонником Трувора и моим фанатом.

Фанатом он, впрочем, стал раньше. Еще во время новгородского, так сказать, стояния, когда мы с ним обменялись ложками, и мой дар оказался существенно дороже. А если к ложке прибавить то, что я – ярл, зять Трувора, полноправный член варяжского братства и так богат, что могу три таких Плескова оптом купить, то вполне понятно, почему тысяцкий Став искренне болеет именно за мою команду.

– Многие шуметь против тебя станут, – предупреждал он меня по-дружески. – Но ты, княже, не серчай и в вече не встрявай. Большина за тебя будет. Кто за меня, кто за Трувора – все мы твои. А мы и есть Плесков. А кто против кричать станет, запомни таких и когда придут к тебе подлещиваться, а они придут, так ты им не верь!

Мог бы и не предупреждать.

С местным самоуправлением я знаком. Новгород научил. А тут наверняка еще хлеще. В Новгороде-то персональный укоротчик имеется, Рюрик. Причем с момента основания. А здесь город старый, древний, можно сказать, если учесть время основания поселения. И князей Плесков поменял с пол-дюжины только за последние пару десятилетий.

Хотя надо отметить, что в последние годы Плесков буквально воспрял. Стены новые, народу раза в два, а то и в три больше, чем было когда мы здешних в лоно князя Гостомысла возвращали. Тогда князь Рюрик еще Хререком-ярлом именовался, а я был простым дренгом в его хирде.

Ладога ослабла и Плесков воспрял. Связано это или нет, не знаю, да и какая разница? Окреп Плесков и соответственно расширил сферу интересов. Лапу наложил на все, до чего эта лапа может дотянуться. В первую очередь на большие озера, которые были интересны не только плесковичам, но и чуди всяческой, эстам, ливам, латгалам…

Потому и нужен Плескову свой персональный князь.

Да, так считали не все. Кто-то как раз с этой чудью и вел дела. Кто-то боялся за собственную самостоятельность или просто жадничал: ведь с князем и делиться надо и часть государственных функций придется ему передоверить.

Была, была оппозиция. Однако меня торжественно заверили: все схвачено. Князю – быть. И быть этим князем мне.

– Я на вече не приеду, – предупредил Трувор. – Иначе найдутся такие, кто станет меня в князья кричать. А так не должно. Кто за меня и без того твои, ведь ты мне зять, это всем известно. Потому те, кто за меня, за тебя встанут.

Итог: в самом Плескове конкурентов у меня не будет. А если со стороны появятся желающие вокняжиться, то перебьются. Мы сами их и перебьем. Мой хирд по здешнему уровню – великая сила. Даже если половина уйдет на Селунд зимовать, оставшейся с лихвой хватит. А если в состав защитников включить городское ополчение, уровень которого я намереваюсь подтянуть, то следующим летом могу хоть со всей своей командой в вик уйти: город будет в порядке. Таков был план.

Жизнь показала: неправильно я в тот момент мыслил, но в свое оправдание могу сказать: это потому, что недооценивал экономико-политическое значение Великого озера, которое в будущем поименуют Чудским.

Но это случилось намного позже, а в тот вечер перспективы выглядели вполне радужными.

– … Просто слушай и смотри, – старательно растолковывал мне Став уже по третьему разу. – И своим никого рубить не давай и сам не руби. Чтоб крови меж нас не быть.

Мы оба понимали: мой хирд может здешнюю вольницу играючи раскатать. Особенно, когда мы уже внутри стен.

Но мы же не грабить пришли, а править.

Потому я «не встревал». И вышло все именно так, как мне обещали.

– … И клянемся в том пред богами нашими, Волохом и Хорсом! – заключил Став, и спутники его в два голоса поддержали лидера, а длинноволосый волох вскинул руки и заблажил скороговоркой, надо полагать, убеждая своего бога стать свидетелем договора, который мы окончательно согласовали еще вчера.

Моя очередь.

С коня слезать я не стал. Извлек оба своих клинка: Вдоводел и Последнюю Слезу, вскинул над головой и тоже торжественно поклялся Перуном, Тором и Ньёрдом, что беспощадно порублю всех, кто злоумышляет против, а тех, кто за, наоборот, буду всячески защищать. За ежегодную плату и регулярное довольствие для меня и моей дружины, а если придется вести активную оборону на чужой территории, то делиться добычей с плесковскими воинами, если те (под моим командованием, разумеется) примут участие в замирении. А если нет, так нет.

А потом был княжий пир. По-настоящему княжий. Целых семь дней пировали. Всем обществом. Заодно и праздник урожая справили. И свадеб сыграли не меньше дюжины. Сьели-выпили столько, сколько Плесков и за месяц не потреблял. Тут и ярмарка подоспела, на которую не только плесковичи, но и соседи съехались. Себя показать, людей посмотреть. Меня, в первую очередь. И на хирд мой, который теперь на словенский лад дружиной именовался.

Посмотрели. Впечатлились. Я не стеснялся, товар, так сказать, лицом показывал. А лица у моих хускарлов, прямо скажем, не благостные. И на устроенных силовых состязаниях они были вне конкуренции. Как и мои стрелки.

Соседей у Плескова, как отмечено ранее, дофига. И в большинстве – не словенского корня. И боги у чудинов этих свои, и обычаи. Но способ достичь консенсуса, как говорят ромеи, универсален для всех. Например, показать, как брошенное Стюрмиром копье расщепляет столб, стоящий в тридцати шагах.

Никогда прежде я не давал княжьих пиров. Но мне понравилось.

А особенно понравилось моему брату Медвежонку.

Потому что давал пир князь.

А оплачивал город.

Кроме призов, само собой.

Однако призы за всяческие воинские достижения достались исключительно моим дружинникам, то есть по сути в семье и остались.

В общем все прошло мирно. Покалечили всего четверых, да и те не городские. А до смерти не убили вообще никого. Во время праздника.

А вот после – да. Случилось нехорошее.

Не все разъехавшиеся гости повели себя на теперь уже моей земле правильно. Некоторые решили, что закон и порядок следует соблюдать лишь ввиду городских стен.

И пока мои воины отдыхали после пиров, подвигов и старательного улучшения здешней демографии, а я искренне радовался, что они в процессе никого не пришибли, нехорошие гости моего города пролили кровь тех, кого я несколько дней назад поклялся защищать.

Нехорошо получилось.

Славные мы сидим за столами, пьем, поем и веселимся, а бывшие гости нашего города в это время режут моих данников.

И весть об этом, что особенно обидно, приходит ко мне тогда, когда белокурая головка Зари лежит на моем мускулистом плече, а я сам досматриваю не какой-нибудь кошмар из тех, что мне время от времени снятся, а чудесный предутренний сон о первой моей супруге, любимой моей Гудрун Сваредоттир, которую я уже год как видел только во сне.

Порву тварей.

Эсты.

То, что племя это поганое, я был в курсе. И на море они безобразничали и на суше. Скандинавам если и уступали, то только в масштабе. А здесь просто нагадили, причем походя. Возвращались с ярмарки, куда ездили скорее всего с разведывательными целями, и в первый же день пути повстречали возчиков плесковских с зерном.

Дальше – плохо. И причины этого «плохо» неизвестны. Может, эсты хотели купить зерно как фураж, да не сторговались, а может сразу решили заплатить железом. Результат одинаков: возчиков перебили и покидали в овраг, воз и лошадку забрали и преспокойно продолжили путь.

И сошел бы им с рук разбой, если бы в селении, куда они по пути заглянули переночевать, не признали и воз и украденную лошадку как имущество одного из своих родичей.

Разговор с конокрадами везде и всюду короток: веревка. Различие только в том, за что вешать: за шею или за ноги.

Справедливо, да. Но вышло все опять по-плохому. Мужички местные решили, что сами эту справедливость причинят. А может на имущество эстов позарились.

Так или иначе, но посылать за воями они не стали.

И в результате потеряли четверых.

Эстам тоже досталось. Было их восемь, осталось шестеро. И только потому что двоих застали врасплох в конюшне, где они лошадей обихаживали.

А вот когда мужики сунулись в дом, то получили жесткую ответку. И осознали, что вестника в Плесков отправить придется. Что и сделали незамедлительно.

Со слов гонца казалось, что ситуация патовая. Мужиков в селении десятка два. Бою не обучены, но из луков стрелять и с рогатиной управляться, способны. На охоту ходили неоднократно.

Эсты же, как и большинство здешних торговых людей, специализировались как раз не по зверям, а по людям. И луки у них тоже были, причем получше, чем у плесковских данников.

В принципе эсты могли бы и на прорыв пойти и даже успешно, однако хитрые смерды подсуетились: увели из селения всех лошадей, и своих и эстских. На паре тех лошадок гонец в город и прискакал.

Итог: эсты сидят в доме, потребляют хранящиеся там запасы и ждут. Мужики в дом не суются и тоже ждут. Нас.

– Смерды бестолковые, – ворчала Заря, одеваясь. – Подняли бы десяток дренгов и довольно. Зачем сразу к князю бежать?

– Так это…

Искуси, которому выпала незавидная участь нас разбудить, старательно смотрел в пол. Будь на месте Зари другая, варяжонок ее бы уже глазами съел: красива моя жена и беременность фигурку ей не испортила. Так, животик немного обозначился.

Однако пялиться на Зарю Искуси не рисковал, несмотря на то, что она, привычная к жизни среди воинов, его ничуть не стеснялась. Вспыльчивый норов дочери Трувора в хирде знали всею И от беременности ее нрав не улучшился. Опять-таки я рядом. Вдруг решу, что мой дружинник на мою жену с вожделением смотрит? Меня самого хирдманы вспыльчивым не считают. Для острых реакций у меня Медвежонок есть. Но я же вождь. Причем вождь с очень хорошей памятью.

В общем, докладывал мне Искуси, старательно не поднимая глаз, пока Заря не подпоясалась.

И когда он договорил, стало понятно, почему уровень проблемы сочли достаточно высоким, чтобы меня разбудить.

Мужики убили на конюшне только одного эста. Второй смылся.

Вскочил на неоседланную лошадь и дал деру.

– Скорее всего к своим поскакал за подмогой, так здесь думают, – завершил историю Искуси. – У них дальше по дороге, поприщах в трех острог стоит. Туда и побежал.

Что ж, теперь понятно, почему эсты решили отсидеться. Подмоги ждут.

– В остроге что? – уточнил я.

В отличие от Зари, которая охотно влезала в любое приключение, у меня все еще имелось большое желание скинуть проблему кому-то из подчиненных и спать дальше. Похмелье, опять-таки. Организм у меня крепкий, но неделю пировать даже для него утомительно.