Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Тордо

Соавторы: Владимир Неровитов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Не ожидал услышать от вас такие речи… – Кузнецов даже несколько растерялся.

– Я и сам не ожидал, что мне придется убеждать вас, профессионала высочайшего уровня, в таких элементарных вещах! – горько воскликнул Ледников. – Но, похоже, вся наша партийная элита ослепла в погоне за сиюминутными выгодами.

– Юрий Антонович, поменьше пафоса, – Кузнецов быстро справился с удивлением и вернул лицу жесткое выражение. – Стремление к изоляционизму уже привело к серьезным перекосам в экономике. Ракетами народ не накормишь. Да на одних ракетах и далеко не улетишь. Такую войну выиграли, а люди до сих пор живут скромнее, чем ваши несостоявшиеся новые хозяева. Это мы и пытаемся исправить.

– Да ну их, – махнул рукой Ледников. – Какие они мне хозяева. По большому счету, не справились даже с такой простой задачей, как кадровое назначение на место Истомина. Что они могут⁈

– А может, они просто лучше ориентируются в политической ситуации? Понимают, что политика – это искусство возможного, а не игра в хотелки? – задал риторический вопрос советский резидент.

– Что тут говорить. Сделанного все равно не воротишь. Мне очень жаль, – Ледников открыто посмотрел в глаза полковнику.

Глава 11

ГЛАВА 11

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР С БУДУЩИМ КАНЦЛЕРОМ

Леонид Ильич Брежнев стоял у высокого окна, автоматически поглаживая пальцами тяжелую, расшитую золотом штору. Напряжение многочасовых дискуссий с канцлером Брандтом давало о себе знать, но Генсек испытывал сдержанный подъем. Да, пришлось пойти на уступки, и этот компромисс не вызывал у него радости. Однако новая восточная политика Бонна открывала для Советского Союза колоссальные перспективы: доступ к передовым европейским технологиям, строительство трансконтинентального газопровода и, что самое главное, многомиллиардные немецкие кредиты.

Генсек понимал, что свою часть работы он выполнил и привезет в Москву политическое согласие сторон на углубление экономических связей. Взамен Федеративная Республика добилась согласия СССР на распространение действия нового соглашения на Западный Берлин и получила молчаливое разрешение на репатриацию советских немцев. Стремясь избежать недовольства внутри Политбюро, Брежнев настаивал на максимально завуалированных формулировках. Он постоянно апеллировал к Московскому договору и Четырехстороннему соглашению, хотя по факту выходило, что экономическая, техническая и культурная жизнь Западного Берлина переходит под протекторат ФРГ. Такой вот компромисс.

Леонид Ильич отдавал себе отчет: на Старой площади не дураки сидят, и кто-то – Генсек даже знал кто – непременно обратит внимание на это обстоятельство. Но к тому времени будет уже поздно, а колоссальные объемы немецких кредитов заткнут рот любым оппонентам. Во всяком случае, на первых порах.

На самом деле Брежнева беспокоило совсем другое. Будучи признанным мастером политических комбинаций и аппаратных интриг, он совершенно не понимал, как правильно распорядиться привлеченными ресурсами. В экономике у него не было ни глубоких знаний, ни практического опыта. Это пугало и настораживало, потому что цена ошибки была слишком велика. Пользуясь уникальным историческим шансом, страну требовалось виртуозно провести между струйками дождя. Если бы все зависело только от его воли, он оставался бы спокоен. Но безоговорочно довериться огромному бюрократическому аппарату Генсек не мог. Нужно было искать опору в специалистах. Но где найти таких людей – оставалось большим вопросом.

– Леонид Ильич, – негромко произнес вошедший в зал посол Истомин. – Пора выдвигаться. – Через полчаса вас ждут во дворце федерального канцлера. Звонил Бар, просил передать, что Шмидт уже там.

Брежнев обернулся. Его знаменитые кустистые брови сошлись к переносице.

– Шмидт?

– Министр финансов, – на всякий случай уточнил Истомин.

– Да знаю я. Тот самый суровый парень из Гамбурга, который боится продешевить?

– Он самый, Леонид Ильич, – кивнул глава советской дипмиссии. – Социал-демократы называют его «повелителем инфляции», а за острый язык – «Шмидт-Шнауце». Хотя есть и другое прозвище, «Шмидт-Ротмистр» – он ведь воевал на Восточном фронте. Человек, для которого логика текущего момента превыше эмоций и геополитических перспектив в отдаленном будущем. Во всяком случае, на первый взгляд.

– На первый взгляд, говоришь? – Брежнев пристально посмотрел на собеседника. – Вот это мы и проверим сегодня вечером.

– Для нас он – ключевое препятствие, – уточнил Истомин. – Брандт дает политическое благословение, но ключи от казны и кредитов в кармане у этого артиллериста.

– Артиллерист, значит? – Брежнев усмехнулся, поправил узел темно-синего галстука и подмигнул послу. – Ну, артиллериста мы поймем. Поехали, Алексей Федорович, посмотрим на этого немецкого казначея. И молодого своего возьми, на всякий случай.

– Кого? – не понял Истомин.

– Советника, которого ты ко мне в Москву присылал. Находчивый парень. Пусть рядом постоит, может пригодится.

Резиденция федерального канцлера располагалась на самом берегу Рейна – во дворце Шаумбург. Это элегантное неоклассическое здание XIX века скрывалось в глубине Английского парка, в окружении вековых деревьев.

Первоначально вилла принадлежала текстильному фабриканту Вильгельму Лешигку, сколотившему капитал в США, и так и называлась – вилла Лешигка. Позже, после смерти промышленника, здание выкупил принц Адольф Шаумбург-Липпе. Он основательно расширил и перестроил усадьбу, превратив ее в роскошный дворец, который мы знаем сегодня. В тридцать девятом году здание заняла немецкая армия, а после Второй мировой войны его короткое время использовали бельгийские оккупационные войска. Так продолжалось до тех пор, пока в сорок девятом году первый канцлер Федеративной Республики Конрад Аденауэр не выбрал этот дворец в качестве своей резиденции.

Во дворце Шаумбург Брежнева встречали с особыми почестями. Первый, исторический визит советского лидера должен был запомниться ему со всех сторон. Канцлер Брандт лично ждал Леонида Ильича на площади перед резиденцией. На плацу замер почетный караул Бундесвера, торжественно звучали гимны двух стран, а сотни журналистов без устали щелкали затворами фотокамер.

«Вот они – публичные результаты новой восточной политики!» – с гордостью подумал Брандт, пожимая руку советскому партнеру.

«Программа мира» в действии! – удовлетворенно отметил про себя Генсек, глядя в глаза немецкому канцлеру.

Когда официальная часть была окончена, Брандт пригласил кремлевского гостя в канцлерское бунгало – легкую конструкцию из стекла и стали, возведенную по проекту Зепа Руфа в середине шестидесятых. Элегантное модернистское здание в глубине парка служило официальной резиденцией главы правительства. Брандт умело использовал архитектурный контраст, чтобы перевести сложные переговоры в неформальное русло и создать доверительную атмосферу «без галстуков». Он тонко чувствовал эмоциональную, порывистую натуру Леонида Ильича и стремился выжать максимум из этого визита.

– Господин Генеральный секретарь, позвольте представить вам человека, который считает каждый пфенниг в нашей республике, но делает это с истинно государственной мудростью, – произнес Брандт.

Переводчик Виктор Суходрев мгновенно и тихо, у самого уха Брежнева, повторил сказанное.

– Министр финансов Гельмут Шмидт, – закончил канцлер, помня о достигнутой накануне договоренности. – Пора вам познакомиться лично.

Шмидт сдержанно кивнул. Он не собирался идти на неоправданный риск: его главной целью оставалось обуздание инфляции и Западный Берлин, а к «новым друзьям» Германии он по-прежнему испытывал глубокие и противоречивые чувства.

Брежнев не стал скромничать. Он обхватил ладонь министра обеими руками, тепло, по-русски удерживая ее чуть дольше, чем того требовал строгий боннский протокол.

– Рад, очень рад, господин Шмидт, – слегка в нос произнес Брежнев, в упор глядя на немца. – Много о вас слышал. Меморандум ваш читал. Говорят, вы упрямый человек. Я тоже упрямый. Значит, найдем общий язык. Не хотите закурить?

Брежнев знал, что Шмидт, как, впрочем, и большинство политиков того времени, был заядлым курильщиком. Леонид Ильич вытащил из кармана домашнюю заготовку – пачку любимых ментоловых сигарет министра финансов, марки Reyno.

– Вот уже не думал, что советский Генсек тоже любит ментоловые сигареты! – воскликнул польщенный Шмидт после первой пары затяжек.

– Если честно, – усмехнулся в ответ Брежнев, – этот ваш мятный табак – редкая гадость, но чего не сделаешь, чтобы проявить уважение к хорошему человеку…

Собеседники рассмеялись. Лед был сломан.

– Леонид! – Брежнев повторно протянул руку.

– Гельмут! – Шмидт крепко ответил на рукопожатие, и его настороженность мгновенно улетучилась.

– Ты ведь воевал, Гельмут? – прямо, на «ты», без дипломатических экивоков спросил Брежнев, затянувшись в очередной раз.

– Воевал, – спокойно ответил Шмидт. – На Восточном фронте, под Ленинградом. Потом в Арденнах. Попал в плен к британцам.

– Я тоже. Всю войну прошел. Закончил в Праге. Генерал-майором.

– Не хотелось бы, чтобы подобное когда-нибудь повторилось, – тихо заметил немец.

– Поэтому я здесь, несмотря ни на что, – твердо произнес Брежнев. – Я знаю, у вас далеко не всем это нравится. Но и наши, поверь, не в восторге. Не все понимают, что мир – это не просто слово на транспаранте. Мир – это ежедневный, кропотливый и фанатичный труд.

– Хорошее определение, – согласился Шмидт. В нем крепла уверенность, что с этим русским можно иметь дело.

– У нас остался ряд неразрешенных вопросов, Гельмут. Могу я рассчитывать на тебя? – Брежнев спросил в лоб.

– Можешь, Леонид, – ответил министр и удивился самому себе.

– Тогда за мир во всем мире! – Леонид Ильич жестом подозвал официанта. – И да, Виктор, – Генсек обратился к переводчику. – Где этот советник? Позови-ка его сюда.

– Простите, Леонид Ильич? – не понял Суходрев.

– Советник Истомина, забыл его фамилию… Постой, Басов, кажется… Да, Басов! Позови.

– О, Константин Иванович! – вмешался Шмидт. – Мы знакомы. Отличный специалист. Мыслит неординарно.

– Вот и отлично, – удовлетворенно кивнул Брежнев. – Гельмут, я вот хотел тебя спросить, – решился Леонид Ильич. – У вас, как и у нас, после войны местами камня на камне не осталось. Как так получилось, что сегодня ваши магазины полнее?

Вопрос Леонида Ильича повис в воздухе, заставив переводчика на секунду замереть. Впрочем, тот быстро справился с ситуацией и выдал слова Генсека на немецком слово в слово.

Вилли Брандт, стоявший чуть поодаль с бокалом рейнского вина, дипломатично отвел глаза. Он понимал, что этот разговор далек от протокола, и вмешиваться в него сейчас было бы стратегической ошибкой.

– Это тяжелый вопрос, Леонид, – спокойно, без тени высокомерия ответил Шмидт, аккуратно стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. – И на него нет простого ответа. Если я скажу, что все дело исключительно в рыночной экономике и частной инициативе, я погрешу против полноты картины. Вы ведь тоже строили, и строили гигантскими темпами. Государственное регулирование в нашей экономике имеет огромное значение. Это клей, цемент, на котором держится все здание. Но мы пошли другим путем. Мы сделали ставку на то, что экономика должна работать на конкретного человека прямо сейчас, каждый день, а не в умозрительном будущем. Это, пожалуй, первое.

Брежнев внимательно слушал перевод, на его лице отражался неподдельный интерес. Проблема пустых полок в советских магазинах давно перестала быть секретом на Западе. Редкие иностранные корреспонденты, допущенные в Москву, охотно раздували эту сенсацию: в европейских газетах то и дело появлялись снимки бесконечных очередей за самым необходимым. Как бы горько это ни звучало, дефицит ширпотреба становился главной головной болью Генсека. При этом Политбюро упорно продолжало мыслить миллионами тонн чугуна, миллиардами кубометров газа и тысячами тракторов. Но когда сам Леонид Ильич читал закрытые сводки КГБ о настроениях людей, часами стоявших за зимними сапогами или элементарным стиральным порошком, ему становилось не по себе.

– Человек, говоришь… – пробурчал Брежнев. – Так и мы для человека. Мы им – бесплатное жилье, медицину, образование, копеечный хлеб. А им все мало.

В этот момент в дверях бунгало бесшумно появился советник. Он держался уверенно, без той привычной номенклатурной робости, которая часто сквозила в поведении советских чиновников среднего звена перед лицом Генерального секретаря.

– А вот и наш специалист, – оживился Брежнев, ухватившись за появление Басова как за возможность перевести разговор в конкретную плоскость. – Костя, объясню тебе в двух словах, о чем мы тут толкуем. Гельмут говорит, что они ставку на человека сделали. А мы, выходит, на кого? На призраков?

Стрелец вежливо поклонился Шмидту, который приветствовал его едва заметной, уважительной улыбкой, и повернулся к Брежневу.

– Леонид Ильич, господин федеральный министр прав, но лишь отчасти, – спокойно начал он. – Разница не в том, для кого мы строим, а в том, как мы управляем ресурсами. Немецкое «экономическое чудо» господина Эрхарда, плодами которого сейчас пользуется кабинет господина Брандта, основывалось на очень жесткой, прагматичной математике. В Германии частная собственность – это не цель, а инструмент. Они создали систему, где каждый пфенниг должен приносить прибыль здесь и сейчас, а не через пятилетку.

Шмидт с интересом повернулся к советнику. Ему нравился этот дипломат: тот не пытался доказывать преимущества социализма над капитализмом, а говорил на понятном министру языке экономики.

– Мне интересен взгляд на нашу систему с той стороны – из Москвы, – усмехнулся Шмидт.

– Если позволите, Леонид Ильич, – Стрелец посмотрел на Брежнева, запрашивая одобрение, и, получив согласие Генсека, продолжил. – Наша беда в том, что мы заперли колоссальные оборотные средства в тяжелой индустрии и незавершенном строительстве. Мы производим рельсы, чтобы возить руду, из которой мы делаем сталь, чтобы производить новые рельсы. Это замкнутый круг. Германская модель построена на быстрой оборачиваемости капитала. Они насытили внутренний рынок товарами народного потребления, создали мощный потребительский спрос, и уже этот спрос, как локомотив, вытянул за собой тяжелую промышленность, химию и станкостроение. Каждый купленный ботинок, костюм или плюшевый медвежонок немедленно пополняет казну налогами. Мы же не рассматриваем потребление как экономический инструмент, оттого и торговля существует у нас на правах вынужденного рудимента прошлого.

Брежнев нахмурился, постукивая сигаретой по тыльной стороне ладони. Слова советника идеально ложились на его собственные наблюдения. Алексей Косыгин, глава Совета министров, твердил ему примерно то же самое, пытаясь продавить свою экономическую реформу. Но Косыгин требовал автономии предприятий, изменения ценовой политики, фактически – отказа от жесткого партийного контроля. На это Брежнев пойти никак не мог: товарищи по Политбюро сожрали бы его с потрохами и не заметили за такие эксперименты.

– Ты, Костя, умный парень, но идеалист, – с характерным прононсом заметил Леонид Ильич. – Ты мне про рельсы говоришь. А если завтра война? Если американцы со своими ракетами полезут? Нам джинсы вместо танков на фронт отправлять? Тяжелая индустрия – это наш щит. Без него нас раздавят.

– Вот, Леонид, – вмешался в разговор Шмидт. – Ты сам только что назвал вторую причину нашего экономического чуда – минимальные расходы на военные нужды.

– На оборонке, значит, экономите⁈ – с лукавой усмешкой поддел его Брежнев.

– Это ограничение, наложенное на нас по итогам Второй мировой, сыграло свою позитивную роль, – заметил федеральный министр. – Леонид, никто не предлагает отказываться от щита, но сам щит не должен быть настолько тяжелым, чтобы у воина не оставалось сил держать меч, или чтобы он умирал от истощения под его весом.

– А как же социальные программы? – с нажимом спросил Брежнев. – Медицина, школы, университеты, библиотеки. У нас это все бесплатно. Для каждого советского человека.

– Мы в ФРГ тоже тратим огромные деньги на социальные нужды, – не сдавался министр. – Но делаем это за счет высокой эффективности производства и строго в пределах заработанного. Ваши заводы огромны, Леонид, но они потребляют в три раза больше энергии и металла на единицу продукции, чем наши. Вы топите небо. И это – третья причина нашего успеха. Тотальная экономия и бережная оптимизация всех процессов.

Брежнев молчал. Он пристально посмотрел на Стрельца, словно проверяя, сможет ли тот ответить немецкому министру.

– Господин Шмидт, вы правы, – без колебаний произнес советник, не побоявшись принять сторону оппонента. – Наша промышленность действительно весьма ресурсоемкая. И именно поэтому миллиардные кредиты, о которых мы договариваемся, – наш исторический шанс. Мы вольем эти средства в глубокую модернизацию: в передовые немецкие технологии, импортное оборудование, в энергетическую и производственную эффективность.

Шмидт был удовлетворен. Он понял, что в лице советника Басова советский лидер имеет грамотного специалиста, способного перевести политическую волю Кремля в эффективные экономические решения.

– Значит, модернизация, экономия и снижение военных расходов… – задумчиво повторил Брежнев. Он посмотрел на пачку сигарет Reyno, лежащую на столике.

– И торговля, как полноценный источник пополнения казны, – добавил Шмидт.

– Ладно. Допустим, мы берем эти кредиты, – вслух рассуждал Брежнев, прикинувшись простаком. – Допустим, покупаем ваши эффективные заводы «под ключ». Но ведь ваши банкиры, Гельмут, они же удавятся за каждый процент. Ты сам сказал – ты каждый пфенниг считаешь. Как нам договориться так, чтобы и нам штаны не потерять, и вам выгода была?

Шмидт улыбнулся. Разговор наконец перешел на цифры, его любимую стихию.

– Мы прагматики, Леонид. Нам нужны ваши ресурсы. Вашему газу нужен наш рынок, а нашему рынку – ваш газ. Проект «газ в обмен на трубы» – это идеальный баланс. Мы даем вам кредиты под закупку наших труб большого диаметра и оборудования для магистралей, вы – строите саму нитку. А расплачиваться по этим обязательствам вы будете… тем самым газом, который пойдет по этим трубам в Европу. У нас это называется компенсационной сделкой. Риски минимальны для обеих сторон. Вы получаете инфраструктуру и технологии без прямой затраты золотовалютных резервов, мы – гарантированные поставки энергоносителей на десятилетия вперед.

Брежнев посмотрел на советника:

– Что думаешь, Константин? Где тут подвох? Банкиры без подвоха денег не дают.

– Подвох есть, Леонид Ильич, – ответил Стрелец, внимательно глядя на Шмидта. – Но он не в условиях договора, а в наших собственных возможностях. Немецкие банки требуют жестких гарантий сроков поставок. Если наши министерства затянут строительство трубопровода – а мы знаем, как у нас умеют годами согласовывать каждый чих, – то штрафные санкции сожрут всю выгоду. Чтобы эта схема заработала, проекту нужен особый статус. Выше министерств. Выше Госплана. Нужен личный контроль Генерального секретаря и группа молодых, мобильных управленцев, которые смогут решать вопросы с немецкими поставщиками напрямую.

– А ты что скажешь, Гельмут? – Брежнев повернулся к немцу.

– Отличный анализ, Константин, – Шмидт одобрительно кивнул. – Если Москва гарантирует жесткое соблюдение графиков, я, со своей стороны, готов пойти на уступки по процентным ставкам консорциума немецких банков. Я готов зафиксировать их на уровне, который полностью устроит ваше Министерство внешней торговли.

– Вот и отлично, – подвел итог этой важной беседы Леонид Ильич. – Я со своей стороны возьму сделку на личный контроль. С тебя, Гельмут, проценты и увеличение объемов кредитования. Мы построим этот газопровод. Быстрее, чем вы думаете в Бонне. А ты, Константин… – он резко обернулся к Стрельцу, – завтра к утру подготовишь мне записку. Лично для меня. Напишешь все, что сейчас сказал: про оборачиваемость капитала, про автоматизацию и про то, как нам обойти министерских чистоплюев. Будешь моими персональными глазами и ушами здесь, в Германии. И ты, Гельмут, имей ввиду, никакой больше бюрократии. Все спорные вопросы теперь напрямую ко мне – через советника.

Шмидт протянул руку советскому Генсеку:

– Рад слышать это, Леонид. Похоже, мы действительно нашли общий язык.

Стрелец был единственным из присутствовавших, кто мог по достоинству оценить этот момент. Только он знал, что всего через год из-за шпионского скандала вокруг референта Гюнтера Гийома канцлер Брандт будет вынужден сам уйти в отставку. А его кресло займет именно Гельмут Шмидт, с которым у Брежнева к тому времени уже сложатся прочные, доверительные отношения.