Текст книги "Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ)"

Автор книги: Александр Тордо

Соавторы: Владимир Неровитов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

ГЛАВА 8

ЗА МИЛЛИАРДЫ ГОЛОСУЮТ ВЕЗДЕ

Дед Алексей учил маленького Стрельца играть в шахматы, рассказывал истории о героическом прошлом своего отца, которого правнук уже не застал. Они вместе ходили на корт, и c тех самых пор Стрелец стал самым ярым поклонником этого вида спорта. Он даже помнил, как подавал Алексею Владимировичу мячи, когда сам был чуть выше теннисной ракетки. Эти отношения сыграли огромную роль в его становлении.

Алексей Владимирович всегда уважал личное пространство внука, серьезно относился к его фантазиям, заблуждениям, страхам, надеждам и всегда находил для него время. Более-менее ясно Евгений помнил деда лет с пяти. Именно тогда с ним случилась первая драма: соседская девочка Настасья, в которую мальчик влюбился с первого взгляда, выбрала его друга Генку. Стрелец вспомнил, как яростно они подрались, как он разбил товарищу нос, как недовольны были родители, а Настасья потребовала, чтобы он никогда больше к ней и близко не приближался. Ему хотелось, чтобы той драки вообще никогда не было и чтобы тот злосчастный день навсегда выпал из действительности. Но если уж так совсем нельзя, то лучше было умереть, чем терпеть ее пренебрежение.

Стрелец тогда еще не знал, что такое разбитое сердце, его представления о конфликтах ограничивались мультяшными гонками героев друг за другом, где победа всегда доставалась «хорошему». В голове у мальчонки возникла неразрешимая дилемма: если Настасья не прощает его, значит – он «плохой». Но как он может быть «плохим», если не сделал ничего дурного, а просто любит свою соседку?

Алексей Владимирович не стал объяснять ему сложные вещи – вместо этого они начали ходить на рыбалку. Вставали рано, когда только начинало светать. Брали с собой удочки, заготовленную с вечера наживку, термос с горячим чаем и бутерброды. Часами они сидели в лодке посреди озера без единого слова, в ожидании клева, и, казалось, сами становились частью безмолвного утреннего пейзажа. Через какое-то время Стрельцу-младшему полегчало. Сначала он перестал вздрагивать, когда Настасья пробегала мимо, потом стал реже о ней думать, а позже ему и вовсе стало все равно. Жизнь снова обрела прежние краски, наполнилась звуками и множеством любопытных вещей, на которые стоило тратить время.

А потом деда не стало. Вертолет, в котором он летел на инспекцию какого-то сибирского завода, потерпел крушение. Все, кто находился на борту, погибли. Вскоре не стало и страны, которой Алексей Владимирович всю жизнь служил верой и правдой. И только теперь Евгений понял: он так и не успел основательно познакомиться с дедом, но именно через него лучше узнал самого себя.

Наблюдая за дедом – за тем, каким он был, когда самого Стрельца еще не было на свете, – Евгений не знал, как правильно поступить. Больше всего ему сейчас хотелось обнять Алексея Владимировича и предупредить о катастрофе, чтобы тот ни в коем случае не садился в вертолет. Но Стрелец не понимал, как это сделать, чтобы дед поверил и не поднял его на смех.

Его также беспокоил вопрос, имеет ли он на это право: ведь любое вмешательство в прошлое непременно повлияет на будущее и может привести к непредсказуемым и необратимым последствиям. «Стоп, – подумал Стрелец. – Почему к необратимым? Если можно изменить будущее один раз, то почему нельзя сделать это дважды? Или трижды? И вообще, если это под силу ему, то кто сказал, что он такой единственный? Или все-таки нельзя? Но тогда в чем смысл того, что с ним произошло? И может ли будущее существовать в принципе, если каждый, наделенный такой возможностью, станет заниматься самодеятельностью?»

– Константин Иванович, – от невеселых размышлений советника отвлек голос референта Зотова.

Стрелец поднял глаза. В паре шагов от Зотова стояли Алексей Владимирович Стрелец и его миловидная помощница.

– Позвольте представить? – молодой человек не заметил, как начальник переменился в лице. – Алексей Владимирович Стрелец – советник товарища Патоличева. Анна Николаевна…

– Вам нехорошо? – встревоженно глядя на Стрельца, спросила молодая женщина.

– Н-нет, что вы… Задумался просто, – ответил он.

– Константин Иванович Басов, политический советник, – не обращая внимания на нюансы, продолжал Зотов. – Константин Иванович лично курировал процесс переговоров товарища Дамбицкого… Он в курсе всех деталей.

Стрелец медленно встал с кресла и протянул руку для приветствия. Дед ответил. Ладонь у него была теплая и сухая, как в детстве. В это мгновение вся предыдущая жизнь советника пронеслась у него перед глазами, к горлу подступил комок, а на ресницах заблестели слезы.

– Нет, вам все-таки нехорошо! – продолжала настаивать Анна Николаевна.

– Простите, что-то в глаз попало, – произнес Стрелец первое, что пришло на ум.

– Константин Иванович, подскажите, где здесь можно поработать в тишине? У меня, знаете ли, полный чемодан срочных документов, – спросил дед.

– Минуточку, – Стрелец не мог оторвать взгляда от дорогого человека. – Минуточку, сейчас я что-нибудь придумаю. Посидите пока здесь, – он жестом указал на глубокие кресла. – Сергей Петрович, принесите нашим гостям кофе и что-нибудь перекусить. Я быстро!

Советник бросился в туалетную комнату. Он несколько раз умылся ледяной водой, пытаясь вернуть душевное равновесие, но это помогало слабо. От мысли, что у него появился шанс спасти деда, но совершенно непонятно, как им воспользоваться, кружилась голова.

* * *

Из празднично украшенного банкетного зала доносились приглушенная классическая музыка и звон хрусталя, переплетавшиеся с резкой немецкой речью и мягким русским говором. Огромные окна, выходившие в сад, были распахнуты настежь, отчего казалось, будто гости пируют прямо на природе. Потянуло сиренью, дорогим табаком и терпким ароматом лилий, эффектно смотревшихся в высоких напольных вазах.

Слегка взъерошенный Стрелец вернулся в лобби, но застал там одного лишь референта.

– Сергей Петрович, а где наши гости? – спросил Стрелец, удивленно оглядываясь.

– Так Серафима Павловна ехала в посольство и любезно согласилась прихватить их с собой. Она выделит им отдельный кабинет на третьем этаже.

– Могли бы и дождаться, – недовольно заметил Стрелец.

– Товарищ Басов, – попытался оправдаться Зотов. – Оказалось, Алексей Владимирович и Серафима Павловна – старые знакомые. Товарищ Стрелец решил, что не стоит обременять вас в такой ответственный день.

«Вот черт!» – с досадой подумал советник. А потом неожиданно обрадовался, решив, что эта спонтанная отсрочка поможет ему лучше подготовиться к беседе с дедом.

Стоя у высокой мраморной колонны, Стрелец рассеянно наблюдал за происходящим в банкетном зале. Там как раз во всю шла фотосессия. Корреспонденты советских и немецких газет, допущенные в журналистский пул первых лиц, без устали щелкали затворами своих новомодных фотоаппаратов. Было видно, что и Генсек, и канцлер довольны и с удовольствием купаются в лучах славы. Для обоих эта встреча имела не только большое государственное, но и личное значение.

Леонид Ильич думал о том, что три года назад принял верное решение, сделав ставку на Германию. Идеологические противники оказались не готовы к такому парадоксальному шагу советского лидера. Канцлер Брандт чутко уловил скрытый потенциал перспективного сближения двух стран. Другой составляющей успеха стало то, что обе стороны сумели действовать быстро, без оглядки на стереотипы и идеологические догмы. К тому моменту, как остальные игроки опомнились, Московский договор уже был подписан. Брежнев по праву считал это своей личной исторической заслугой.

Он внимательно относился к тому, что говорил Косыгин, и понимал: советская экономика требует серьезных реформ. Однако пробить эти изменения через Политбюро не получалось. Слишком рьяно товарищи по партии придерживались догм марксизма-ленинизма. Хотя, по большому счету, классики описывали, как пролетариату взять власть и как ее удержать, в том числе заигрывая с национальным вопросом. А вот как сделать трудящихся довольными и счастливыми – оставалось загадкой.

Брежнев понимал, что советский человек, как никто другой, заслужил достойную жизнь. Но экономические возможности страны были на пределе, а разрешить мелкую частную инициативу по примеру поляков он не решался. Не столько из-за нехватки власти, сколько потому, что сам искренне не понимал, зачем это нужно и не приведет ли к бунту.

Поэтому концепция кремлевского лидера базировалась на наполнении плановой экономики немецкими деньгами с последующим ростом уровня жизни за этот счет. Генсек был уверен: сейчас главное – выиграть время, а там решение найдется. Председатель КГБ Андропов поддерживал Леонида Ильича, правда, настаивал на том, что стоит слегка подкрутить гайки и подтянуть трудовую дисциплину. Брежнев давить не хотел. Он сам любил жизнь и свято верил в то, что каждый советский человек, помимо права на труд, имеет право на отдых.

Канцлер Брандт исходил из собственных целей и видения будущего. К семьдесят третьему году стало очевидно: экономика послевоенной Германии имеет все шансы стать локомотивом Европы. Но для этого нужны были дешевые энергоресурсы и снижение уровня американского присутствия в стране. Получалось, что самую большую цену за Победу во Второй мировой войне заплатили русские, а основные бенефиты получили США. Не то чтобы Вилли Брандт выступал борцом за высшую справедливость, но в этом перекосе он видел шанс вернуть своей стране субъектность. Поэтому, получив сигнал из Кремля, он не раздумывал. Дешевый русский газ спасет не только Германию, но и всю Западную Европу.

Однако канцлер Брандт не был бы собой, если бы не думал о вечном. Пусть и заслуженно, но разделенный на два государства немецкий народ должен был объединиться. Решить этот вопрос можно было лишь двумя путями: либо войной, любо дружбой. Воевать с Советским Союзом – да и вообще с кем-либо – Брандт не хотел. По всему выходило, что надо дружить, добиваться изменений через сближение. Не только оппозиция, но даже его соратники по Социал-демократической партии не верили в такую возможность, а он ее создавал.

* * *

Наконец публичная часть мероприятия закончилась, и прессу попросили удалиться. Официальный ужин плавно переходил в ту стадию, когда протокольное напряжение первых минут уступает место контролируемому государственному гостеприимству. Официанты в белых перчатках, двигаясь бесшумно и синхронно, убирали тарелки после закусок. На смену рейнскому судаку с рислингом пришло главное блюдо вечера – седло косули с можжевеловым соусом и молодой спаржей. В бокалы гостей полилось густое, почти черное в свете хрустальных люстр немецкое пино-нуар, специально отобранное для этого случая на винодельне Meyer-Näkel в долине Ар. Ценителям французских вин предлагали Château Mouton Rothschild.

Леонид Ильич Брежнев, занимавший центральное место за столом – напротив канцлера, благодушно оглядывал зал. Он любил такие приемы: с хорошей кухней, дорогим табаком и уважительным, почти подобострастным вниманием со стороны вчерашних идеологических противников. Разговор, благодаря виртуозной работе переводчика Виктора Суходрева, тек легко и непринужденно.

– Прекрасная дичь, господин канцлер, – произнес Брежнев, слегка наклонившись к Вилли Брандту и указывая прибором на тарелку. – У нас в Завидово, конечно, не хуже, но немецкие повара знают толк в соусах. Надо бы нашему шеф-повару рецепт передать. Отстает!

Брандт признательно улыбнулся, в его глазах мелькнуло удовлетворение. Канцлер знал, что Брежнев – страстный охотник – понимает толк в дичи. Идею с соусами Брандту вовремя подсказала Рут, оставалось лишь исполнить все на высшем уровне. И, как оказалось, супруга была права.

– Для нас большая честь, Леонид Ильич, что рейнская кухня пришлась вам по вкусу, – негромко произнесла Рут, сидевшая рядом с Генсеком. – Рецепт будет у вашего адъютанта еще до окончания визита. Надеюсь, что и во всем остальном ваши впечатления останутся на самом высоком уровне. Особенно в том, что касается экономики.

Генсек одобрительно хмыкнул. Тема экономики была для него ключевой, хотя он и предпочитал обсуждать ее в общем – широкими мазками, предоставляя работу с цифрами руководителям отраслевых министерств.

Чуть левее оживленно дискутировали министр внешней торговли СССР Николай Патоличев и федеральный министр экономики Ханс Фридерихс.

– Мы берем на себя серьезные обязательства, Ханс, – негромко говорил Патоличев, отодвигая бокал. – Но и вы должны понимать: трубы нужны нам к началу строительного сезона. Ждать одобрения в ваших банковских консорциумах до следующего лета мы не можем.

Фридерихс, молодой и амбициозный технократ, аккуратно промокнул губы салфеткой и отрицательно покачал головой:

– Господин Патоличев, вы требуете фиксированный процент на десять лет вперед. В условиях нынешней инфляции на Западе это огромный риск для наших консорциумов. Нам нужны дополнительные государственные гарантии с вашей стороны. Либо… уступки по цене на сам газ.

– Мы гарантируем вам поставки по фиксированной цене на десять лет вперед, – заметил советский министр. – Вы полагаете, это не гарантия? Сколько будет стоить энергия через десять лет? Да что через десять – через пять! Вы понимаете, какие условия мы даем Германии? И больше никому! Ни-ко-му! В конце концов, это новые рабочие места для ваших избирателей! Вы ведь зависите от них.

– Мы очень ценим ваш подход, но банкиры – черви бумажные, – Фридерихс развел руками. – Под каждый пфенниг им нужна бумажка с гарантией. К сожалению, от меня здесь зависит не все. Наше правительство не выделяет средства напрямую, оно лишь создает условия для кредитования. Но со своей стороны я делаю все возможное, чтобы поддержать проект «газ в обмен на трубы». Считайте меня вашим самым искренним сторонником в правительстве Федеративной Республики.

– Мы хотим ускорить модернизацию и поэтому нуждаемся в дополнительных средствах, в том числе для реформ в легкой промышленности, – Патоличев сослался на идеи Дамбицкого, который накануне делился планами технологической революции в швейном производстве.

– Я постараюсь надавить на банкиров, но мои возможности не безграничны, – уходил от конкретного ответа Фридерихс.

На другом конце стола, где разместились министры иностранных дел, атмосфера была далеко не такой благодушной. И хотя Андрей Андреевич Громыко и его немецкий коллега Вальтер Шеель сохраняли безупречные дипломатические манеры, между ними шел напряженный диалог, не предназначенный для посторонних ушей.

– Господин Громыко, давайте говорить откровенно, – слегка пригубив вино, Шеель наклонился к советскому министру. – Ваш посол и этот его политический советник… Басов, кажется? Буквально оккупировали все каналы связи с аппаратом канцлера. Шагу не дают ступить моим людям из МИДа, общаясь напрямую с Баром за моей спиной.

Громыко даже не повернул головы. Он аккуратно разгладил тыльной стороной ладони край белоснежной салфетки и лишь после этого посмотрел на Шееля своим фирменным, парализующим взглядом.

– Господин министр, – ровно, без единой эмоции произнес Андрей Андреевич. – Алексей Федорович Истомин и Константин Иванович Басов выполняют директивы Политбюро. Если бы они не искали любые доступные способы реализовать стремление наших стран к миру и сотрудничеству, Московский договор так и остался бы стопкой исписанной бумаги. Кто-то должен сглаживать углы. Да и вам это выгодно. Оппозиция и пресса палят по канцлеру, не призывая вас к ответственности. Разве это плохо?

Шеель задумался над словами «Мистера Нет». В них был резон, но крылась и скрытая угроза. Выпустив из рук инструменты контроля, главным из которых была информированность, министр рисковал потерять кресло. Это обстоятельство в последнее время серьезно его беспокоило. Шеель подозревал, что Эгон Бар метит на его место.

– И все равно, я не согласен, МИД должен быть в курсе всего процесса, а не питаться обрезками со стола Бара, – упрямо заметил немец. – У меня складывается впечатление, что ваши люди в Бонне приближаются к опасной черте…

Громыко посмотрел на немецкого коллегу с легким, едва заметным сожалением. Он слишком хорошо знал внутренние расклады в боннской коалиции и то, как сильно Шеель ревнует канцлера к его внешнеполитическим триумфам.

– Вальтер, вы путаете ведомственное соперничество с государственной необходимостью, – веско ответил Громыко. Как обычно, на его лице не дрогнул ни один мускул. – Новая восточная политика – слишком хрупкая конструкция, чтобы допускать туда широкую коалицию чиновников, каждый из которых пытается выслужиться перед своей партией. Посольство действует эффективно. Если у вашего министерства есть претензии к качеству его работы, изложите их канцлеру Брандту.

– О, вы прекрасно знаете, что Вилли сейчас слушает только тех, кто обещает ему быстрый прорыв, – Шеель сделал вид, что увлеченно изучает поданный десерт, но его глаза сузились. – Вы искусно создаете иллюзию, будто без Громыко этот мост между Востоком и Западом рухнет как карточный домик. Но помните, Андрей, кресло главного дипломата легко теряют те, кто начинает считать себя умнее всей государственной машины. В Бонне хрупкое равновесие. Моя партия формирует эту коалицию, и я не позволю советскому МИДу штамповать соглашения за моей спиной.

Громыко взял бокал с водой и повернулся к Шеелю:

– Стратегическое видение, господин министр, заключается в том, чтобы немецкие трубы как можно скорее легли в советскую землю, а советский газ пошел в немецкую индустрию. И если для этого моим людям нужно контролировать каждый шаг, они будут это делать. Мое влияние вас беспокоить не должно. Беспокойтесь о том, чтобы ваши амбиции не помешали федеральному канцлеру подписывать исторические соглашения. А теперь давайте улыбнемся репортерам – они на нас смотрят.

Шеель тяжело вздохнул. На секунду показалось, что он готов нарушить протокол, но многолетняя выучка взяла верх. Он натянул дежурную улыбку и слегка приподнял бокал навстречу Громыко, процедив сквозь зубы:

– Подписать – полдела. Посмотрим, как ваше соглашение пройдет парламент! У нас единогласно не голосуют!

– За миллиарды голосуют везде! – усмехнулся Громыко.

Глава 9

ГЛАВА 9

ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

Когда Андрей Громыко утверждал, что за миллиарды голосуют все, он прекрасно понимал разницу между Востоком и Западом. В Бонне политики заглядывали в глаза избирателям, отчаянно сражаясь за каждый голос в стенах Бундестага. В Москве все решала воля партии. Леонид Брежнев и его сторонники, мечтавшие о прорыве сквозь железный занавес, разыграли карту международной разрядки как по нотам. Они вовремя подстраховались: утвердили на партийном съезде «Программу мира», густо пересыпав ее отсылками к Ленину. Этот идеологический щит давал Брежневу абсолютную свободу действий. Теперь за его спиной стоял монолит советского народа, стран соцлагеря и намерение восстановить справедливость по отношению к СССР на мировой арене.

Дипломатическая машина Кремля включила предельную скорость. Начало семидесятых обернулось чередой важных свершений. Пока европейские столицы изучали пражскую Декларацию о мире, советские дипломаты уже скрепляли подписями союзы с Каиром, Багдадом, Дели и Анкарой. Настойчивая идея Москвы созвать Общеевропейское совещание по безопасности из утопии превращалась в реальность. Железный занавес приподнялся – в СССР прилетали Брандт, Помпиду, Никсон. Мир, еще вчера балансировавший на грани уничтожения, вдруг задышал свободнее: со дна морей и океанов убирали ядерные боеголовки, а склады с бактериологическим оружием наконец приговорили к уничтожению.

Политический ландшафт планеты менялся на глазах. Настоящая сенсация грянула в Москве, где Брежнев и Никсон ограничили гонку вооружений первыми соглашениями по ПРО и стратегическим ракетам. Люди выдохнули с облегчением, когда две сверхдержавы официально признали: в ядерный век у человечества просто нет другого выхода, кроме мирного сосуществования. Когда этот манифест здравого смысла безоговорочно поддержали в ООН, стало ясно – холодная война отступает.

Публично в СССР нигде не акцентировалась экономическая необходимость, которая подтолкнула Москву на подобные шаги. Советские газеты писали о «спасении человечества» и «торжестве ленинских идей». В ФРГ все было наоборот. Бонн демонстративно выставлял напоказ сухой прагматизм: немецкие обыватели читали в утренней прессе о тысячах новых рабочих мест и дешевом советском газе.

Однако в то, что этот союз по расчету когда-нибудь разрушит Берлинскую стену и объединит Германию – верили всего два человека на планете. Сам Вилли Брандт и его верный соратник Эгон Бар. И не существовало экономических издержек, на которые не пошли бы эти двое.

Имея за спиной такой существенный запас сделанного, Брежнев чувствовал себя в Бонне как рыба в воде.

* * *

Около парадного подъезда резиденции Петерсберг замерло новенькое спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC. Машина бесстыже сверкала на солнце глубоким, насыщенным сине-голубым металликом. Хищный силуэт кузова C107, вытянутый капот, под которым скрывался мощный 4,5-литровый инжекторный двигатель V8 мощностью в 225 лошадиных сил, и хромированная трехлучевая звезда на радиаторной решетке – все это выглядело как инопланетный корабль. Особенно в сравнении с привычными советскими «Волгами» и народными «Ладами». Линии автомобиля сочетали в себе инженерную строгость и необузданную, спортивную агрессию.

Глаза Брежнева вспыхнули. Он преобразился в секунду. Один из самых могущественных людей на планете сейчас напоминал мальчишку, которому посреди скучного урока под партой показали заветную игрушку. Забыв о дипломатическом этикете и протокольной важности, Леонид Ильич сделал три быстрых шага вперед.

– Ох ты… – вырвалось у Генсека. Эта реплика была понятна немцам без всякого перевода.

Брежнев подошел к автомобилю, ласково, почти интимно провел ладонью по полированному крылу. Металл под пальцами был живым и теплым от майского солнца. Он жадно заглянул в салон – оттуда пахнуло дорогой кожей и тем неуловимым, пьянящим ароматом «абсолютно новой машины», который сводит с ума любого заядлого водителя.

– Господин Генеральный секретарь, – отставший на шаг Брандт мягко улыбнулся. Его голос, низкий и хрипловатый, выражал крайнюю степень удовлетворенности. – Мы с вами уже много сделали и нам предстоит еще больше. Но мне бы хотелось, чтобы у вас осталось по-настоящему осязаемое впечатление о Германии. Мы в Бонне прекрасно знаем вашу страсть. И от имени правительства Федеративной Республики я рад преподнести вам этот подарок – скромное воплощение лучших достижений немецких инженеров.

– Какая красота!.. – окончательно наплевав на протокол, восхищенно выдохнул Генсек.

– Машина ручной сборки, Леонид, – заметил Брандт, подходя ближе и протягивая на ладони тяжелый хромированный ключ с эмблемой «Мерседеса». – Специально для тебя. Лучшее, что способен дать мировой автопром. И сделано это здесь, в Германии. От всей души!

– Надо проверить, как эта ласточка бегает! – неожиданно выпалил Брежнев, с силой дернув за хромированную ручку. Дверь послушно и мягко распахнулась. – Проверим немецкую мощь в деле! Ты не против, Вилли?

Начальник охраны Брежнева Александр Рябенко, стоявший позади, почувствовал, как у него внутри все похолодело. Этот взгляд шефа он знал слишком хорошо. Стоило Леониду Ильичу дорваться до руля, как он напрочь забывал, что является главой ядерной сверхдержавы и вершителем мировой политики. В эти минуты в нем просыпался азартный, неудержимый гонщик – спортсмен, признававший одну скорость – максимальную. «Только не сейчас, Леонид Ильич, только не здесь!» – подумал Рябенко, беспомощно оглядываясь по сторонам. Желающих встать на пути у советского Генсека среди присутствующих не нашлось.

– Леонид Ильич, – тихо, одними губами произнес Рябенко, делая шаг вперед. – Может, не надо? Трасса не проверена. Охрана не развернута. Давайте наши ребята перегонят на базу… А там уже… Дома…

Немецкие офицеры безопасности смотрели на происходящее, не веря собственным глазам. Несмотря на долгие годы безупречной службы, у них просто не хватало воображения, чтобы представить то, что произойдет с минуты на минуту.

– Отставить, Саша! – слегка в нос пробасил Брежнев, уже устраиваясь на низком водительском сиденье. – Я сам. Когда это я чужим шоферам свою ласточку доверял? Давай, Вилли, садись рядом! Прокачу с ветерком на этой красавице! – Леонид Ильич ласково постучал ладонью по роскошно отделанному рулевому колесу.

Вилли Брандт и сам считался признанным мастером экспромта, но даже он на мгновение потерял дар речи. Жесткий протокол прямо запрещал канцлеру ФРГ садиться в небронированную машину, которой к тому же управляет лидер другой державы, да еще и без предварительной зачистки маршрута. Но Брежнев уже захлопнул водительскую дверь.

Брандт сгруппировался, быстро оценил ситуацию и понял, что отказ может быть истолкован не в его пользу. Сохраняя абсолютную невозмутимость, канцлер скользнул на пассажирское кресло.

– Леонид, дороги здесь крутые, сплошной серпантин, – мягко предупредил он, демонстративно защелкивая замок ремня безопасности. – Спуск с горы Петерсберг требует особой осторожности.

– Справимся, Вилли, – добродушно усмехнулся Брежнев.

Пристегиваться не стал – эти ремни лишь душили его свободу. Генсек вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Мощный двигатель отозвался сытым, утробным рыком. Это был голос хищника, готового сорваться с цепи. Брежнев довольно заиграл желваками, пара коротких пробных нажатий на педаль газа заставила стрелку тахометра стремительно дернуться вправо.

– Ну, поехали! – выдохнул он, не замечая ничего вокруг.

Брежнев перевел рычаг автоматической коробки передач в положение «Drive», отпустил тормоз и резко, до упора, вдавил педаль газа в пол.

– Господи, – едва слышно прошептал, стоявший на ступеньках, личный переводчик Леонида Ильича Суходрев.

На крыльце резиденции началась невообразимая паника. Советские и немецкие безопасники, перекрикивая друг друга, бросились к тяжелым лимузинам сопровождения. Двери хлопали, моторы ревели, но было поздно. Синий спортивный «Мерседес» летел к выезду с территории Петерсберга.

Единственная дорога, ведущая вниз с горы, на которой расположилась резиденция, представляла собой классический горный серпантин. Узкая двухполосная асфальтовая лента изобиловала крутыми поворотами, требующими от водителя предельной концентрации и ювелирной работы тормозом.

Но Леонид Ильич тормозить не любил. Стрелка спидометра мгновенно перевалила за восемьдесят, через пару секунд перешагнула отметку сто. Деревья по сторонам начали сливаться в сплошное зеленое полотно. Плотный горный воздух со свистом врывался в приоткрытое окно, добавляя драйва.

– Леонид! Осторожнее! Впереди опасный поворот! – крикнул Брандт, растеряв всю свою невозмутимость. Он вцепился в дверную ручку.

– Нормально, Вилли! Машина – зверь! Держит дорогу как влитая! – азартно прокричал в ответ Брежнев.

Его глаза горели, на губах застыла жесткая, упрямая улыбка человека, который привык подчинять себе людей и пространство. Он чувствовал себя абсолютно свободным – хозяином этой мощной немецкой машины, хозяином этой секунды.

«Мерседес» влетел в первый пологий вираж. Кузов слегка накренило, резина жалобно заскрипела, но безупречная штутгартская подвеска играючи справилась с перегрузкой. Брежнев лишь сильнее перехватил руль, выравнивая траекторию короткими, уверенными движениями.

Сзади донесся надрывный вой сирен. Это охрана отчаянно пыталась настичь нарушившего все мыслимые правила советского лидера. Но неповоротливые представительские седаны сопровождения физически не могли конкурировать с легким спортивным купе. А скорость на спидометре продолжала расти: сто десять, сто двадцать километров в час… Для узкого горного серпантина это было безумием. Однако машина была настолько хороша, что Леонид Ильич уже физически не мог справиться с заполонившим его азартом.

– Леонид, тормози! Тормози, ради Бога! – уже не сдерживаясь, крикнул Брандт, видя, как стремительно приближается крутой левый поворот, за которым стеной стояли вековые немецкие дубы.

Брежнев наконец и сам понял, что скорость слишком велика. Он резко перенес правую ногу на педаль тормоза и вдавил ее. Передовые дисковые тормоза с вакуумным усилителем сработали мгновенно и жестко. «Мерседес» клюнул носом, пассажиров швырнуло вперед. Но законы физики были неумолимы. Двухтонная машина, летящая на огромной скорости под уклон, потеряла сцепление с дорогой.

Хвост купе со свистом понесло вправо.

– Держись! – прорычал Леонид Ильич, намертво вцепившись в руль.

Он попытался исправить ситуацию, привычно вывернув руль в сторону заноса – точно так же, как делал это на «Волгах» во время зимних гололедов на подмосковных трассах. Но купе тащило к обочине. Их закрутило. Время словно замедлилось, превратившись в отвратительный и вязкий кисель.

Вилли Брандт инстинктивно зажмурился. «Мерседес» боком вылетел с асфальта на мягкую, покрытую мхом обочину. Раздался скрежет металла, треск ломающихся кустов и глухой удар. Машина на полной скорости, но, к счастью, боком и вскользь поцеловалась с вековым дубом.

Наступила мертвая тишина. После бешеной гонки и самого удара она показалась оглушительной. Мужчины молча, слегка пошатываясь, выбрались из автомобиля.

– М-да, – только и смог сказать Брежнев. – Неудобно получилось!

– Ну вот, Леонид, теперь ты сам видишь, что такое настоящее немецкое качество! – неожиданно рассмеялся Брандт, указывая на уцелевший салон автомобиля.

Брежнев отлично понял собеседника без всякого переводчика. Когда первая машина охраны подъехала к месту аварии, ошарашенные телохранители увидели невероятную картину: два лидера курили и заливисто хохотали.

* * *

Поздним вечером, сидя в небольшом кабинете резиденции Петерсберг, превратившейся на этой неделе в самый охраняемый клочок земли во всей Западной Германии, политический советник Басов и советский резидент полковник Кузнецов подводили итоги этого феерического дня. Окна, как назло, выходили прямо на ту самую извилистую дорогу, где Генеральный секретарь залихватски продемонстрировал немцам свое гоночное мастерство. В кабинете пахло крепким кофе, сигаретным дымом и полиролью.

– Да ладно тебе, Игорь! Все хорошо, что хорошо заканчивается, – ободряюще произнес советник.

Резидент ничего не ответил. Он лишь мрачно вертел в руках пухлую папку с тисненым заголовком: «Визит ГС ЦК КПСС. Май 1973. Протокол и безопасность». Этот документ, над которым его люди трудились несколько месяцев, сегодня едва не превратился в некролог.