Текст книги "Сокровище Черного моря (с илл.)"

Автор книги: Александр Студитский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 38
У СКАЛ КАРАДАГА

Лодка под мерный рокот мотора медленно двигалась вдоль берега. Смолин взял направление в грот. Когда над лодкой нависли черные своды, он выключил мотор. Лодка тихо вошла в полумрак.

– Понапрасну теряем время, Евгений Николаевич! – сказал Калашник, выколачивая трубку о борт.

– А мне кажется, что мы только сейчас встали на верный путь, – ответил после короткой паузы Смолин.

– Интересно. И что же вас приводит к такому заключению?

– Да, видите ли… драгирование не дало никаких результатов. Мы взяли после первой находки за трое суток еще сорок восемь драг. И только в одной из них нашли обломки золотой водоросли. Так?

– Ну. Я вас слушаю, – проворчал Калашник, недовольный, что еще не может уловить, к чему клонит Смолин.

– И эти обломки были мертвыми. Да я и не ожидал, чтобы на глубине двухсот метров эта водоросль оказалась живой. Заметьте берег у Карадага так обрывист, что глубин меньше ста метров мы не нашли. Никаких колоний золотой водоросли там нет и не может быть…

Калашник широко открыл глаза.

– Не понимаю… о каком же верном пути вы говорите?

– Колония должна быть не там… а здесь. – Смолин показал рукой на гранитные стены грота, уходящие в воду.

– Позвольте, – удивился Калашник, – вы думаете, что водоросль растет на этом граните?

Смолин отрицательно покачал головой.

– Я думаю, что внутри этого гранита есть полость, в которую заходит морское течение. Водоросль может быть только там.

Калашник скептически выпятил губы.

– Ну, Евгений Николаевич, всему есть границы, даже научной фантастике…

– А я постараюсь вас убедить, – невозмутимо сказал Смолин. – Посмотрите: как нас отнесло… к самому выходу…

Калашник смерил взглядом глубину грота, повисшего гигантской аркой над их лодкой. Прозрачная влага темнела у обрывов стен, уходящих глубоко в воду, и чуть колебалась вокруг лодки, переливаясь всеми оттенками голубого цвета.

– Сколько времени мы здесь? – продолжал Смолин. – Не более получаса, так? И за это время нас потихоньку вынесло из грота. Какое здесь расстояние, как вы думаете?

– Метров семь – восемь.

– Ну, вот. Скорость течения из грота не меньше десяти метров в час. В этом что-то есть… Конечно, возможно, здесь круговое течение. Вода заходит в грот и выходит. Но вряд ли. Это было бы трудно объяснить… Наиболее вероятным, мне кажется, прямое течение из глубин грота.

– Ну, предположим, что это так, – неохотно согласился Калашник. – Что же вы предлагаете предпринять?

– Попробовать обследовать стены. Может быть, найдем щели, через которые выходит вода.

– Сейчас?.. И вдвоем?.. – удивился Калашник.

– Да, сейчас, и пока что… вдвоем. Поэтому-то я и предложил вам сегодня принять участие в поездке: чтобы не привлекать внимания к нашим занятиям посторонних.

Он чуть тронул мотор. Лодка снова плавно вошла под гранитные своды. Когда нос лодки тихонько ударился о заднюю стенку грота, Смолин сбросил свой легкий пиджак и принялся расшнуровывать ботинки.

– Вы собираетесь… нырять? – спросил в недоумении Калашник.

Смолин молча кивнул головой.

– Но позвольте, Евгений Николаевич! – воскликнул с возмущением Калашник, и его бас гулким эхом загудел по гроту. – Это уже, знаете ли, начинает отдавать, извините меня, мальчишеством… Есть же современные средства подобных обследований. Водолазы…

– …Подводные камеры, батисферы [32]32
  Батисфера – стальная камера для погружения на большие глубины.


[Закрыть]… – в тон ему продолжил Смолин, стаскивая через голову рубашку. – Нет, дорогой Григорий Харитонович. Это дело тонкое, и пока только вы да я будем знать о нем. Никаких водолазов я привлекать не собираюсь.

Он снял брюки, остался в легких, плотно обхватывающих плавках и выпрямился во весь свой высокий рост, собираясь прыгнуть в воду.

– Вы уверены в своих силах? – спросил Калашник.

Смолин усмехнулся.

– Неужели бы я стал рисковать?

– Но, ведь, если вы всерьез собираетесь обследовать грот, нужно нырять не меньше, чем на десять метров. Иначе ничего и не поймешь. Это тяжелое дело.

– Я знаю, – ответил Смолин равнодушно. – Но с водными организмами я работаю еще с юности. Я тогда сказал себе, что исследователь водных организмов должен чувствовать себя в воде, как в родной стихии. И постарался в совершенстве овладеть и плаванием и нырянием. Признаться, тогда я был под впечатлением прочитанного о французском археологе Кастэ, обследовавшем знаменитую Авейронскую пещеру…

– Не помню.

– Это интересный случай в истории археологических исследований. Авейронская пещера, с ценнейшими находками, была открыта Кастэ только благодаря его умению плавать и особенно нырять. Добираясь до нее, он переплыл два подземных озера… Представляете себе?

Калашник пожал плечами. Но раньше, чем он успел ответить, лодка качнулась, и Смолин, легко оттолкнувшись от борта, головой вниз прыгнул в воду.

Григорий Харитонович посмотрел на часы. Было без четверти два. Секундная стрелка только что отошла от цифры 60. Он перевел взгляд на воду. На мгновенье в ее синеве мелькнуло зеленовато-желтое пятно и исчезло. Белые пузырьки, поднимаясь из глубины, указывали место, где нырнул Смолин. Секундная стрелка медленно двигалась по кругу. Прошло 20, 30, 40, 50 секунд. И когда Калашник забеспокоился, вода зашумела, и голова Смолина показалась на поверхности.

Смолин сделал несколько глубоких вздохов и снова скрылся под водой.

Через минуту он появился на поверхности, двумя взмахами рук приблизился к лодке и, взявшись за борт, несколько раз вздохнул. Его глаза торжествующе сияли.

– Ну, Григорий Харитонович, – сказал он, отдышавшись, – дело стоило того, чтобы за него браться…

Он оттолкнулся от борта и опять нырнул. Калашник напрягал зрение, всматриваясь в воду. Снова мелькнуло желто-зеленое пятно. Но мелкие волны, расходящиеся от того места, где нырнул Смолин, мешали рассмотреть что-либо в глубине.

Наконец, Смолин в третий раз с шумом вынырнул на поверхность.

– Нашел! – крикнул он, фыркая и мотая головой, чтобы отбросить волосы, налипшие на лоб. – Можете меня поздравить, профессор!

Смолин схватился за борт, подпрыгнул, лодка накренилась, – но он быстро перевалился через борт и сел на банку.

– Итак, я был прав, Григорий Харитонович, – возбужденно заговорил Смолин, стряхивая с лица, груди и рук капли воды.

Он порылся в пиджаке, достал портсигар, вытащил папиросу, закурил от протянутой Калашником спички, жадно затянулся и продолжал:

– Выход течения я нашел… и не так глубоко, как думал… Метров семь – восемь, может быть, десять, не больше…

– Не вывести ли лодку на солнце? – перебил его Калашник, – вы, вероятно, замерзли?

– Кой черт, замерз!.. – воскликнул Смолин, выпуская густой клуб дыма, медленно поднявшийся под высокие своды грота. – Вы себе представить не можете – вода идет совершенно теплая, ну, градусов двадцать пять, никак не холодней.

– Откуда же она идет? Что там – тоннель? – спросил недоверчиво Калашник.

– К сожалению, нет… Вертикальные расщелины в граните. Очень узкие… В некоторые я мог засунуть руку, но большинство еще уже. А ток воды совершенно ощутимый.

– И много этих… расщелин?

– Очень много. Стена производит впечатление пчелиного сота. Но все они так узки, что проникнуть сквозь стену, увы, нельзя…

– Да… Вот вам и решение. А какой из него прок? Допустим, где-то там подземный бассейн, а в нем колония вашей золотой водоросли. Но как к ней добраться? Не взрывать же для этого весь Карадаг!..

– Ничего, ничего, – сказал Смолин, бросив окурок в воду и начиная одеваться. – Нашли выход, найдем и вход. Это вопрос времени. Сейчас надо просмотреть все исследования морских течений в этом районе. Может быть, что и придет в голову. Полагаю, что вход должен быть неподалеку. Включайте мотор, Григорий Харитонович.

Мотор тихо застучал, за кормой забурлила вода, и лодка вышла из полумрака Карадагского грота на яркий свет солнца.

Глава 39
ПИСЬМО

– Вам письмо, – сказал портье, подавая Смолину конверт.

Почерк был волнующе знакомый – тонкие, изящные буквы: «Профессору Е.Н.Смолину».

И прежде чем глаза его разглядели эти буквы, он по биению сердца понял, что письмо от Радецкой. Евгений Николаевич медленно поднимался по лестнице, на ходу вскрывая конверт. Вытащил сложенный вчетверо лист.

Остановившись на площадке, он опустил руку с зажатым в пальцах письмом. Его раздражало овладевшее им волнение. С того дня как Смолин получил последнее письмо от Валерии и не ответил на него, ему казалось, что с этим кончено. Преодолеть свое чувство было нелегко. Но он считал, что сумел сделать это. А теперь с горечью и досадой ощутил, как еще сильно и крепко то, что вызывала в нем эта женщина.

Он подошел к окну, сразу забыв обо всем и чувствуя только, как редко и гулко стучит его сердце. Не отрываясь, он прочитал письмо.

Обращения не было. «Вы правильно поступили, что не ответили на мое письмо, – писала Валерия. – А на это я и не жду отклика. Посылаю его потому, что всегда считала вас близким мне человеком, и хочу, чтобы вы знали об этом. Мне станет немного легче, если вы не будете думать обо мне плохо. Я уезжаю отсюда и не увижу вас больше никогда. Как не могли вы понять, что я отравлена неутолимой жаждой славы, любви и поклонения. Какое это опьяняющее и манящее чудо – такая власть над людьми! Моя жизнь была мечтой об этом чуде. И вот мечта осуществляется. Мне ли суметь от нее отказаться! Я так надеялась, что вы мне поможете. Я протянула вам руку – и она повисла, не принятая вами.

Прощайте. Желаю вам счастья.»

Смолин потер рукой лоб. Невидящими глазами смотрел он перед собой. Потом встряхнул головой и пробежал глазами последние строчки «…Протянула вам руку… Я так надеялась»… Смолин сложил листок вчетверо, машинально всунул его в конверт и медленно спустился с лестницы.

Выйдя из гостиницы, Смолин остановился, соображая, куда идти. И вдруг бросился к такси, стоящему на широкой площади перед зданием…

Автомобиль рванулся вперед. В лицо Смолину пахнуло запахом нагретых за день кипарисов. Летели мимо пыльные деревья, вился дымок бензина за машинами, идущими впереди. Стремительно разворачивались по обеим сторонам величественные здания здравниц.

– Здесь, направо, – сказал Смолин. Автомобиль круто повернул, занеся колеса над тротуаром, и пошел вверх. Смолин с нетерпением смотрел не отрываясь вперед. Сейчас, сейчас!.. Еще поворот, мимо сквера с увядшими кипарисами, теперь прямо… За зеленой стеной деревьев мелькнуло знакомое строение.

– Ну, спасибо.

Смолин пожал руку шоферу, высунулся было из кабины, но вспомнил, что забыл расплатиться. Вытащил кошелек, достал, не глядя, какую-то бумажку и дал шоферу. Вышел из автомобиля и, едва сдерживая себя, стремительно зашагал между подстриженными кустами, по усыпанной галькой дорожке, поднялся на ступеньку и нажал кнопку звонка.

Из-за двери не было слышно ни звука.

Смолин коротко вздохнул и нажал еще раз.

К дверям никто не подходил.

Это становилось уже смешным. Смолин, стиснув зубы, в третий раз нажал что было силы на кнопку. Дом наполнился отчаянным звоном.

Смолин резко повернулся, чтобы уйти. Он был зол на свое нетерпение, поставившее его в такое глупое положение. Медленно шагнул он вниз по ступенькам, все еще томимый желанием сейчас же, немедленно увидеть Валерию. Неожиданно за его спиной щелкнул замок. Смолин стремительно обернулся. Дверь медленно приоткрылась, и из мрака послышался недовольный, заспанный женский голос:

– Кто такие? Кого нужно?

– Валерия Павловна дома? – спросил Смолин и застыл в ожидании ответа.

– Нет ее, – ответила женщина из темноты, не снимая с двери цепочки.

– Она… уехала?

– Уехала.

– Не могу ли я узнать куда?

В щели показалось хмурое, темное лицо. Женщина, уставив из-под нависшего платка маленькие глазки на Смолина, грубовато сказала:

– Совсем уехала.

– Как… совсем уехала? – переспросил Смолин.

– Так, совсем… А вы, что, знакомые будете?

Смолин не ответил.

– Да, уехала… Замуж что ли пошла. Кто их разберет… Старик чуть ума не решился, – равнодушно объяснила женщина, неприязненно разглядывая Смолина.

Он продолжал молчать.

– Никого нет! – крикнула вдруг сердито женщина и захлопнула дверь.

Часть пятая
ЗОЛОТО ФЕДОРА РАДЕЦКОГО

Глава 40
ГЕНЕРАЛ ШОРЫГИН

Смолин вернулся в гостиницу и долго просидел в кресле, устремив взгляд в раскрытое окно и ничего не видя в равнодушном блеске неба и моря. У него не было никаких желаний и он ни о чем не думал. Из этого оцепенения его вывел звонок телефона. Смолин машинально протянул руку, поднял трубку и услышал грубоватый голос Калашника:

– Хотел вам сообщить, Евгений Николаевич, новость. Она вас, быть может, заинтересует. Ко мне заходил старик Радецкий.

Смолин крепко стиснул рукой трубку, судорожно прижимая ее к уху.

– Что он хотел от вас? – спросил он тихо.

– Старик спросил, не встречал ли я его дочь. Валерия Павловна исчезла. Он не хотел ничего рассказывать, но я понял, что она просто покинула отцовский дом.

– Как он выглядел?

– Вид его достоин сожаления. Он производил впечатление помешавшегося.

– Он был один?

– Его сопровождал отставной генерал, старый знакомый его семьи.

– Вы не помните фамилию? Фамилию генерала?

– Он отрекомендовался – Каратыгин, Малыгин… или что-то в этом роде…

– …Я полагаю, что мне следует его повидать, – сказал Смолин после короткой паузы.

– Радецкого?

– Да. Но дома его, очевидно, нет.

– Генерал увел Радецкого к себе, – пояснил Калашник.

– Вы не спросили адреса генерала?

– Да… На всякий случай узнал.

– Когда вы могли бы?

– Да хоть сейчас.

– Тогда ждите меня внизу.

– Ладно, спускайтесь.

Смолин медленно вышел из комнаты и спустился в вестибюль навстречу Калашнику, который ждал его, одетый и в шляпе.

…Они молча шли, погруженные в свои мысли, не обращая внимания на оживленные, многолюдные улицы.

Уже совсем смеркалось, когда они подошли к маленькой даче генерала, затерявшейся в зелени каштанов и кипарисов. При их приближении с крыльца спрыгнул толстый бульдог. Калашник, по своему обыкновению, не разыскивая кнопки звонка, ударил в дверь кулаком. Бульдог залаял.

– Кто там? – послышался за дверью женский голос.

– Скажите, пожалуйста, – обратился Смолин. – Павел Федорович Радецкий здесь?

Дверь раскрылась.

– Сегодня уехал… – сказала женщина, выглядывая.

Калашник и Смолин разочарованно переглянулись.

– А… генерала… м-м… Малыгина можно видеть? – спросил Калашник.

– Шорыгина? Можно, пожалуйте, – ответила женщина и крикнула в глубину дома. – Степан Тимофеевич, к вам!

Калашник и Смолин вошли в дверь, сопровождаемые бульдогом, подозрительно обнюхивавшим их следы. В коридоре под потолком загорелась люстра, и из дверей слева появилась плотная фигура генерала. Это был ослепительно белый, плотный мужчина, с загорелым румяным лицом, полными щеками.

– Кого имею честь… – начал он с любезной улыбкой, всматриваясь в лица гостей.

– Разрешите отрекомендоваться, – сказал Смолин. – Профессор Калашник, а я – Смолин. Друзья Павла Федоровича Радецкого.

– Весьма приятно. Шорыгин. С профессором Калашником я уже имел случай познакомиться. Проходите, пожалуйста.

Он ввел гостей в небольшой кабинет, увешанный коврами и обставленный мебелью, обитой кожей.

– Садитесь, прошу вас. Вот папиросы, – предложил Шорыгин.

– Извините нас, Степан Тимофеевич, за неожиданное вторжение, – начал Смолин. – Нас привели к вам чрезвычайные обстоятельства. Мы интересуемся, что случилось с Павлом Федоровичем Радецким.

Лицо Шорыгина помрачнело.

– Да, несчастный, несчастный старик… Судьба его вызывает глубокое сожаление.

– Вы имеете в виду… исчезновение его дочери? – выговорил с некоторым усилием Смолин.

– Вся совокупность семейных обстоятельств сложилась у него чрезвычайно неблагоприятно, – ответил Шорыгин. – И это было последним ударом. Сейчас он близок к умопомешательству…

– А… как это случилось? – осторожно спросил Смолин.

– Он мне кое-что рассказал, но рассказ его был довольно бессвязен, и я, видя его состояние, не решился расспрашивать.

Калашник и Смолин слушали его, опустив глаза и не глядя друг на друга.

– Дело сложилось так, что Валерия Павловна дала согласие выйти замуж… некоему Васильеву… Павел Федорович не был доволен ее выбором, но, естественно, не хотел препятствовать ее счастью. Насколько я мог понять, что-то мешало этому браку, кажется, даже сам Павел Федорович не знал, что именно, и это его очень мучило. Ну-с, однажды ночью Валерия Павловна ушла из дома, оставив записку крайне странного содержания. Из нее ясно было одно – что она уезжает, чтобы соединить свою жизнь с жизнью этого Васильева… Но для этого ей необходимо преодолевать какие-то препятствия, покинуть дом отца и тому подобное. Старик остался совершенно один.

Шорыгин молчал. Калашник кашлянул и спросил, выждав короткую паузу:

– А Васильев?

– Утром, конечно, старик направился к нему. Васильев жил в гостинице «Южный берег». Павлу Федоровичу ответили, что Васильев выехал неизвестно куда. Тогда старик поехал разыскивать их. Он побывал в Алуште, Гурзуфе, Ялте, всюду расспрашивая о своей дочери. Нигде он не обнаружил никаких следов. Наконец, он вернулся в Феодосию. Здесь я его и встретил. Я пытался помочь ему в поисках. Ну, конечно, мы никого не нашли. А сегодня утром он, совершенно обезумевший и больной от горя, выехал в Севастополь. Мои уговоры остаться на него не повлияли.

Шорыгин замолчал.

Калашник и Смолин погрузились в невеселые мысли.

– Работаете в наших краях? – спросил, наконец, генерал.

– Да работаем, – ответил Смолин неохотно.

– Здесь, надо сказать, для исследований моря благоприятнейшие места, – любезно продолжал хозяин.

– Да, конечно, – неопределенно согласился Смолин.

– Я ведь родился в Феодосии. С Павлом Федоровичем мы росли вместе с юных лет. Его отец проводил здесь каждое лето – с апреля по октябрь. И беспрерывно вел научные исследования…

– Любопытно, – заинтересовался Смолин. – Чем же он занимался?

– Да по вашей части. У Радецких эти занятия – старинная традиция. Минералогией и химией занимался еще дед Павла Федоровича – морской врач и путешественник. В семье до сих пор хранятся воспоминания о его путешествиях. Отец Павла Федоровича рано осиротел, бедствовал, но также проявлял большой интерес к науке. Был он врачом, но практикой не занимался. Женился на богатой и увлекся научными изысканиями. Исследовал минералы под Карадагом. Здесь ведь издавна известны залежи самых разнообразных камней – халцедон, яшма, сердолик. Он собирал их со дна моря…

Смолин насторожился.

– …в огромных количествах, прямо сказать, тоннами. Каждые две – три недели обязательно уходил в Севастополь десяток подвод, груженных тяжелыми ящиками.

– В Севастополь? Почему же туда?

– А потому что под Севастополем, в Александриаде у него была лаборатория, в своей даче, на краю поселка. Там он и занимался исследованиями.

– Интересно… А дед Павла Федоровича тоже был минералогом?

– Дед был гениальный, глубочайшего ума ученый. Но, судя по семейному преданию, личная жизнь сложилась у него тоже неудачно. Потому-то он и не занял места в науке., которого заслуживал… Мне рассказывали, что еще студентом медицинского факультета он проявил исключительные способности. Его считали будущим светилом. И вот – несчастная любовь к недостойной женщине. Он бросил все, уехал в кругосветное плавание морским врачом, высадился где-то на островах в Тихом океане и прожил с туземцами пять лет. Вернулся он оттуда странным, замкнутым, нелюдимым человеком. Умер он примерно лет сто назад.

И кажется, какие-то его записки были опубликованы уже после его смерти.

Генерал поднялся. Смолин понял, что визит затянулся и стал прощаться. Калашник нехотя последовал его примеру.

Глава 41
ПОЖЕЛТЕВШИЕ СТРАНИЦЫ

…Поздно вечером, усталый, измученный, Смолин открыл дверь своего номера в гостинице. На столе горела лампа. Навстречу ему, отложив журнал, поднялся с кресла Колосов.

– Полковник! – удивился Смолин, пожимая протянутую руку.

– Я не хотел мешать вашей работе вызовом в Севастополь, и прибыл сам для срочного разговора. Не возражаете?

– Какие же могут быть возражения? – Смолин сбросил шляпу и пальто. – Очень рад вас видеть. Надеюсь, разговор с вами поможет мне разобраться хоть немного в последних событиях.

– Боюсь, что не сумею оправдать ваши ожидания. Но кое-что интересное для вас сообщить могу. Прежде всего разрешите задать вам несколько вопросов.

– Я вас слушаю.

– Скажите, Евгений Николаевич, известен ли вам некто Васильев?

– Если вы имеете в виду субъекта, причастного к киноискусству, – ответил, нахмурясь, Смолин, – то он мне известен. Вернее, мне приходилось с ним встречаться.

– В обществе киноактрисы Радецкой?

– Да.

– Ну, так вот, вчера в наше управление в Севастополе явился ее отец и заявил, что его дочь скрылась с этим субъектом неизвестно куда, – по его подозрению, за границу.

– Мне это известно.

– Что вы можете сказать по этому поводу? – спросил Колосов мягко.

Смолин развел руками.

– Затрудняюсь сказать что-либо определенное. Я был знаком с Радецкой. У меня сложилось впечатление, что Васильев оказывал на нее пагубное влияние своей лестью и рассказами о карьере киноактрис в Америке. Очевидно, она…

– Извините, – остановил его Колосов. – Вопрос о том, чем сумел заинтересовать Радецкую этот субъект, имеет второстепенное значение. Важно установить, почему его выбор остановился на ней.

– Я не совсем вас понимаю, – сказал озадаченно Смолин.

– Вопрос идет о том, чем могла заинтересовать советская киноактриса агента иностранной разведки.

– Агента иностранной разведки? – переспросил Смолин.

– Да. Этот человек такой же Васильев, как Петров или Сидоров. Его зовут Георг Колли, он же Генри Картер, он же Гарри Кирсби. И нас, естественно, интересует, что привлекало его в Радецкой, с которой он сбежал за границу. – Колосов улыбнулся. – Я вижу, вы сейчас припоминаете достоинства Радецкой, как женщины. Эти достоинства несомненны, но не в них дело. Уверяю вас, если бы Радецкая не была красива и талантлива. Колли вел бы себя с ней так же настойчиво и так же добивался бы ее расположения. Несомненно, она интересовала его прежде всего как разведчика.

– То есть через нее он рассчитывал получить какие-то сведения? – спросил Смолин.

– Да.

– Простите, может быть, дело идет о государственной тайне, и я не имею права вас спрашивать… Но, признаюсь, я не могу представить себе, какими же сведениями могла располагать Радецкая? Круг ее знакомых – люди искусства… Военные и технические вопросы ей абсолютно чужды…

– А вопросы науки? – перебил его Колосов.

Смолин ошеломленно посмотрел на Колосова.

– Наука – область, в которой она могла знать многое, – сказал убежденно Колосов. – Вот вы говорите, что были с ней знакомы. Это нам известно. Припомните, не проявляла ли Радецкая особого интереса к вашим исследованиям?

Смолин задумался. Колосов внимательно смотрел на него.

– Нет, – сказал, наконец, Смолин решительно. – Этого я утверждать не могу. Естественно, зная, в какой области науки я работаю, она нередко спрашивала, что привлекает меня в Черном море. Ну, само собой разумеется, на этот вопрос я никогда никаких разъяснений не давал.

– И вы считаете, что она не знала, над какой темой вы работаете?

– От меня, я полагаю, узнать об этом она не могла.

– Так. А как вы думаете, почему ваш научный противник профессор Калашник также был привлечен в круг ее знакомых?

– Мне казалось это чистой случайностью. – Колосов покачал головой.

– Я допускаю, что ваше знакомство с Радецкой и ее знакомство с профессором Калашником было случайностью для вас, для него и, может быть, даже для нее. Но, уверяю вас, все это не было случайностью для Колли. Это мне совершенно ясно. Жаль, конечно, что мы констатируем это только теперь.

– Значит, вы считаете, что Радецкая была агентом наших врагов?

– С уверенностью я это сказать не могу. Но то, что враг использовал ее в своих целях, для меня не представляет сомнений.

Смолин слушал Колосова с возрастающим волнением. Его томило гнетущее чувство непоправимой ошибки.

– И все же я не понимаю, – сказал он негромко, как бы размышляя вслух, – если знакомство Радецкой с Калашником и мной интересовало Васильева, или, как вы говорите – Колли, для получения сведений о нашей работе, почему же в последнее время он вел себя так, что это знакомство прекратилось.

– Это показывает, – живо ответил Колосов, – что знакомством с Радецкой Колли разрешал и другую задачу. Вы и Калашник для него было дополнительными объектами. Очевидно, теперь настал момент, когда Колли переключился на свое основное задание.

– Какое же? – спросил Смолин в недоумении. – Впрочем, извините, может быть, мой вопрос…

– Именно этот вопрос и послужил причиной моего посещения. И я надеюсь, что мы сумеем совместно с вами внести в него ясность.

– Я вас слушаю… Хотя решительно не понимаю, чем я тут могу помочь?

Колосов испытующе посмотрел на Смолина.

– Именно, вы! Вы – как ученый, как участник и руководитель работ, вокруг которых и развернулась возня иностранных разведчиков. – Он встал с кресла и сделал несколько шагов по ковру. – Извините, мне удобнее размышлять на ходу. Так вот, начнем с того, что представим себе всю картину в целом. Вы и ваши зарубежные соперники решаете одну задачу, – начал он, остановившись у стола. И заинтересованы в том, чтобы в решении этой задачи друг друга опередить. Насколько я, понимаю, вам удалось приблизиться к решению. Противник пытается овладеть вашим секретом, а вашу работу задержать. Это делает понятным многое. Я уверен, что гибель Крушинского не случайна. Едва ли можно назвать случайной и гибель культуры гигантской водоросли. Вы считаете, что она погибла потому, что вообще организмы с гигантскими клетками нежизненны. Допустим, что это так. Но едва ли было случайностью то, что в иностранной прессе появилось сообщение о работах Симпсона с гигантскими водорослями, которое и увлекло вас на этот ложный путь. Что же касается исчезновения Петрова, то нет сомнений, что он похищен и похищен, конечно, не друзьями, а врагами. Мотивы всех этих диверсий понятны. Диверсии нанесли вашему делу большой ущерб. Но он был бы еще большим, если бы враг знал о вашем деле все, что знаете вы.

– Да, в этом наше преимущество. Враг наносит удары наугад, не зная, что для нас главное.

– К сожалению, это преимущество мы сохраняем не во всем, – сказал Колосов, снова принимаясь ходить.

– А именно?

– У нас есть данные, что враг знает о нашем деле такое, что для нас до сих пор еще остается неясным.

– Что же это может быть? – удивился Смолин.

– А то, что кто-то уже владеет секретом золотодобычи из морской воды. И это, очевидно, известно врагу…

Смолин поднялся с места, чувствуя, как по всему его телу пробежал холодок.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Я говорю, что кто-то уже добывает золото из воды с помощью морских растительных организмов. Вот сюда и направлены происки иностранной разведки. Может быть, даже более упорные, чем в отношении вашей работы. Потому что здесь не перспектива решения, а уже решенная задача.

– Что же это может быть?! Не с неба же свалилось это решение. Кто-то должен был его получить. О всех работающих в этой области я знаю. И сомневаюсь, чтобы нашелся человек, которому удалось опередить меня.

– Если бы речь шла о создании золотоносных организмов. Но, ведь, как вы знаете, такой организм существует и в природе. Более того, он живет в Черном море.

– Вот что! – протянул Смолин. – Значит, речь идет о том, что кто-то здесь уже нашел месторождение водоросли?

– Да. Нашел. И, может быть, уже эксплуатирует.

Неожиданная догадка пронеслась в голове Смолина. Он схватил Колосова за рукав и почти шепотом спросил:

– Радецкий?

Колосов кивнул головой:

– Да. И если у вас сейчас возникла эта мысль, значит, в своих рассуждениях я прав. Почему вы о нем подумали?

– Сегодня я слышал рассказ о его отце – Федоре Радецком. Он занимался исследованием минералов Карадагской котловины. А сейчас у меня мелькнула мысль, что это были не минералы, а колония золотой водоросли, которую он эксплуатировал.

– И эта мысль находит какое-нибудь подтверждение?

– Да. Дело в том, что при вторичном драгировании в Карадагской котловине мы снова обнаружили обломки золотой водоросли.

– Значит, в своем предположении я был прав, хотя ничего о том, что вы рассказываете, не знал.

– А вы как пришли к этой мысли?

– Путь довольно длинный, – Колосов снова уселся в кресло. – Интерес Васильева к семье Радецкого не остался для нас незамеченным. Васильев-Колли давно вызывал у нас подозрение и последний год был под наблюдением. Подозрение это усилилось, когда он стал встречаться с вами и профессором Калашником. Но это знакомство окончилось, а связь его с семьей Радецких продолжалась. И я понял: если наши подозрения справедливы, то объектом его деятельности может быть только старик Радецкий. Вы правы: никакими сведениями военного и технического характера ни он, ни его дочь располагать не могли. И надо было решить, каким секретом, интересным для иностранной разведки, владеет этот человек.

– И это вам удалось решить?

– В виде более или менее обоснованного предположения. В окончательной форме это предположение созрело у меня слишком поздно: когда я узнал о бегстве Васильева с дочерью Радецкого. Это была точка над i. Но и раньше я имел основания для моего предположения. Первое: старик жил с начала первой и до конца второй мировой войны за границей в Румынии. Мне удалось выяснить, что там он оставил жену, которая эмигрировала в Америку. Вполне возможно, что она владела его секретом и заинтересовала в нем соответствующие круги… Но, повидимому, она не располагала никакими доказательствами, и попытки овладеть секретом Радецкого не предпринимались. Находка золотой водоросли в Черном море, о которой, очевидно, стало известно иностранной разведке, и была этим доказательством. Колли появляется в обществе Радецкого именно в этот момент…

– Да, – подтвердил Смолин, – я увидел его в тот день, когда впервые услышал о находке.

– Второе: Колли решает скрыться или симулировать бегство с дочерью Радецкого. Ясно, что секрет старика в какой-то мере стал ему известен, и здесь ему больше делать нечего. И, наконец, третье и самое очевидное: материалы, обнаруженные в комнате Колли при обыске после его внезапного бегства.

Колосов раскрыл портфель, вытащил две небольшие книги в кожаных переплетах и протянул их Смолину.

– Взгляните.

Смолин открыл одну из книг, с удивлением прочитал заглавие, открыл другую… Сличил это были два экземпляра одной и той же книги – «Дневник путешествия по островам Тихого океана Федора Радецкого, посмертно изданный его вдовой А.В.Радецкой. С.-Петербург, 1864 год».

– Ничего не понимаю, – сказал Смолин. – Почему и зачем у Васильева очутилась эта книга – и в двух экземплярах?..