Текст книги "Тревожные галсы"
Автор книги: Александр Золототрубов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
– Роберт Баянович, зайдите ко мне, – окликнул его командир.
Старпом вошел в каюту, одернул китель. Скляров остановил на нем свой проницательный взгляд, прошелся по каюте, ожидая, когда Комаров заговорит первым. И тот, словно бы догадавшись об этом, сказал:
– Я только из госпиталя. Кесарев пришел в себя, просил вас зайти к нему...
– Да, да, обязательно я навещу его, – перебил Скляров старпома. – Ну, а что сказал хирург?
– Выход один – операция, может быть, еще удастся его спасти... – Он сделал паузу. – Павел Сергеевич, может, пошлем его жене телеграмму?
Слушая его, Скляров размышлял:
«Верно, операция очень тяжелая. А что делать? Иного выхода нет. Да, прав адмирал – Кесарев спас судно, а себя поставил под удар...»
– Я вот зачем вас пригласил. – Скляров приподнял правую бровь. – Остаетесь за меня. Я ухожу... Телеграмму не надо – шуму в селе наделает. Я лучше позвоню ей. У них дома есть телефон. Лично сам позвоню. Наташа – умная женщина, она все поймет. Она должна понять. Я рассчитываю на ее приезд. Ведь они так и не помирились.
– Да? – удивился старпом. – А я-то считал...
– Я тоже считал, – прервал его Скляров, – а выходит, не помирились. Сам Кесарев мне сказал...
Он заспешил домой, но Зины не было, видно, ушла к морю с ребенком гулять. Да, конечно же, ушла, вот и коляски в коридоре нет. Она часто ходит с ребенком к морю: Скляров даже обрадовался, что ее нет дома, и он тут же заказал срочный разговор. Он просил девушку-телефонистку как можно скорее соединить его с далекой Кубанью, где Наташа жила у своей матери.
– Очень прошу вас... да, да, срочный заказ... Кого пригласить к телефону? Наташу Кесареву...
Скляров устало присел на диван. Так он сидел долго, и все мысли его были о Кесареве.
Наконец зазвонил междугородный телефон. Скляров одним рывком очутился у столика, схватил трубку. Услышал голос Наташи и обрадовался. Она удивилась, почему он позвонил ей.
– Скажите, как там Сергей? – гремело в трубке.
Скляров сильно сдавил трубку.
– Сергей в госпитале. Доставили его туда прямо с моря, – тихо сказал он. – Но вы не волнуйтесь. Так, задело его немножко. Но все будет хорошо. Все должно быть хорошо.
Она коротко отозвалась:
– Я вылетаю. Завтра утром...
– Наташа, я вас встречу. Да, да, я приеду за вами в аэропорт. Нет, нет, мне сделать это нетрудно. Обязательно приеду...
После этого Скляров пошел в госпиталь.
Врач, высокий и седой полковник в очках, встретил его недобрыми вестями. Кесареву стало хуже, пульс учащенный, дважды терял сознание.
– У него в правом легком застрял осколок, – сказал врач. – Пока мы готовимся к операции, вам можно пройти...
Кесарев на койке показался Склярову длинным и неуклюжим. Лицо осунулось, пожелтело, как осенний лист, и только глаза блестели, как в море штиль, – ярко, искристо. Дышал он тяжело, хотя при командире бодрился.
– К тебе Наташа едет, – сказал Скляров.
Кесарев скривился от боли. В его глазах Скляров увидел вдруг слезы. Они блестели, как осколки стекла.
– Ну, здравствуй, орел! – улыбнулся Скляров, садясь на стул. Он слегка пожал Кесареву руку, мельком взглянув на его лицо, оно оставалось холодным и неприступным. Но вот его уста тронула улыбка.
– Был орлом, а теперь пташка... – усмехнулся Кесарев, все еще держа в своей руке ладонь командира. – Крылья у меня подрезаны, товарищ капитан второго ранга. Осколок, он что? Кусок металла, горячий, правда, кусочек, душу печет... Тут у меня был Роберт Баянович, так я просил, чтобы вы пришли. Я хочу сказать, товарищ командир, что все делал на совесть, да маленько сорвалось... Ошибочка случилась. Я-то как с миной обращался? Как с красивой женщиной – хотелось добраться к ее сердцу, а она, стерва, шарахнула... Ну, а как вы? Что там на корабле?
Скляров почувствовал себя неловко: выходит по Кесареву, что пришел он к нему по просьбе, а не по своему желанию. Но ведь это не так! Еще с утра он собирался прийти в госпиталь, но пришлось вместе с конструктором составлять отчет об испытаниях нового оружия. Но как об этом сказать, чтобы не обидеть Кесарева? И вдруг у Склярова вырвалось:
– Я очень ценю тебя, Сергей. Может, я строгий, а то и горячий в службе, но я тебя ценю. Вот честное слово...
Кесарев дотянулся рукой до его плеча, слегка тронул его:
– Не надо, товарищ командир. Вашей вины в том, что со мной случилось, нет. Я сам на это пошел. Есть у меня эта самая лихость, как вы справедливо однажды заметили. Есть, но ведь я с этими минами не раз боролся! Я щелкал их как орехи. В Заозерной тоже попалась капризная мина, а все же укротил ее. – Кесарев улыбнулся, отчего лицо его слегка порозовело. – Я не герой, товарищ командир, я просто делал свое дело. Так-то... Ну, а что скажете вы?
– Ты неплохо выглядишь, Сергей, и я уверен, что все обойдется хорошо. Я хочу в это верить.
– И я хочу верить, – глухо сказал Кесарев. – Но случится то, чего никто из нас не ожидает. Я к тому, что осколок, который сидит во мне, лишь добавил весу телу, но вовсе не здоровья. С ними не шутят, осколками...
Скляров вдруг почувствовал, как холодок пробежал по его телу. Нет, не от боязни за себя – от боязни за Кесарева: что с ним будет дальше? Как пройдет операция? На этот вопрос, пожалуй, не ответил бы и врач, так как трудно угадать способности каждого организма выстоять в борьбе с недугом. Сейчас Склярову хотелось высказать минеру все, о чем он думал в эти минуты, сидя у койки больного, но говорил он не вслух, а мысленно: «Я не осуждаю тебя, Сергей, за то, что ты рисковал собой. Нет, не осуждаю, ибо если человек не способен на риск, он не способен на большое дело. А кому нужен такой человек? Ни мне, ни Серебрякову, ни адмиралу Журавлеву. Да и сам ты не уважал бы себя, если бы стал жалеть себя, а других ставить под удар. Я даже горжусь тобой, Сергей, что в своем деле ты оказался на вершине. Мне еще надо будет найти свою вершину, дойти к ней и разумом и сердцем, а ты уже нашел свою высоту. Я лишь огорчен, что задел тебя осколок. Но я верю, что врачи спасут тебе жизнь. Может быть, я виновен перед тобой, что всегда был строг и требователен. Но сам же ты говорил, что командир кончается, если он перестает требовать! Да, Сергей, тут я с тобой вполне согласен – командиру нельзя быть хлюпиком, слабовольным человеком, ибо в трудную минуту он потеряет и себя, и, что весьма опасно – свой корабль. А страшнее этого в жизни командира ничего больше нет.
– Вы о чем задумались? – нарушил его размышления Кесарев.
– О тебе думал, Сергей, о корабле... – выдохнул Скляров.
– А что – обо мне, если не секрет?
– Что ты – герой.
– Зачем вы так? – в голосе Кесарева прозвучала нота обиды, он рукой прикрыл свое лицо и глядел куда-то в сторону.
– Я вовсе не шучу, Сергей, – серьезно молвил Скляров. – Я горжусь тобой. Когда в море твой матрос упал за борт, мне тогда было больно. И за себя, и за тебя, и за матроса Черняка. Такова уж доля командира – все, что есть на корабле, близко его сердцу. Это – страдание, но и в нем есть своя радость. И когда капитан первого ранга Серебряков сетовал на то, что «Бодрый» не выполнил в море свою задачу, я – ты только верь мне, Сергей, – не знал, куда деться от стыда. И все же я был горд от мысли, что в мирное время матрос не погиб, мы спасли его. Смешно, да? А я был горд, что матери матроса Черняка не придется его оплакивать.
– В боях с гитлеровцами гибли сотни и тысячи, – грустно заметил Кесарев.
– На то была война, Сергей. А мирное время, оно по-своему распоряжается судьбами людей, но жизнь под удар не ставит. Не должно ставить, – поправился капитан второго ранга. – Конечно, и в наши мирные дни бывают потери, но потеря потере рознь...
Кесарев стал возражать ему, но не горячился, голоса не повышал, он сказал то, о чем минуту назад подумал Скляров: «Если дело стоит того, чтобы рискнуть, поставить свою жизнь под удар, то такого человека никто не осудит».
– Вы правы в одном, товарищ командир, я мог бы сделать все, чтобы не было взрыва, – выдохнул Кесарев. – Мог бы... Но я... я, кажется, был самоуверенным. Да, да, – самоуверенным. И еще во мне играло самолюбие. Я хотел доказать Савчуку, что никакой ловушки в камере нет, нет там и часового механизма. Но я ошибся, ошибся как пить дать...
– И все же ты поединок выиграл – мину укротил, спас рыбаков, победителей, как известно, не судят, – Скляров улыбнулся.
– Вы хитрый... – Кесарев не договорил.
«Ему просто жаль себя, – подумал Скляров. – Он прекрасно понимает, что теперь ему, если даже и выживет, не плавать на корабле. Эх, Сергей, и зачем ты трогал эту крышку? Поджег бы бикфордов шнур, а сам – в укрытие...» Словно догадавшись о его мыслях, Кесарев сказал:
– Я мог бы не трогать крышку. Мог бы... Но я тронул ее. Зачем, да? А вдруг еще попадется рыбакам такая мина? В море таких игрушек еще немало, и надо знать, как их обезвредить. – Помолчав, он продолжал: – Море для меня живое существо, и я хочу знать, что есть опасного для жизни этого существа...
Долго молчавший Скляров заговорил:
– Ты прав, Сережа. На море нельзя плавать с равнодушным сердцем. А Наташа любит тебя, – неожиданно добавил Скляров.
– Она вам это сказала? – глаза у Кесарева опять заблестели.
– Да, она сказала... Я час назад говорил с ней по телефону. Завтра утром она будет здесь.
Кесарев долго молчал, тупо глядя в белый потолок, потом вдруг посерьезнел:
– Товарищ командир, если я... – Он запнулся, передохнул. – Если я... Если умру, то корабль назовите моим именем...
– Ну что ты, дорогой, – ободрил его Скляров, – все будет хорошо, Сережа... – У него к горлу подступил комок, а в груди больно сжало сердце. – Мы еще с тобой поплаваем...
Уставшая и какая-то разбитая, Наташа вышла из самолета. Среди встречавших Склярова не было. «Значит, что-то случилось, если не приехал», – подумала она.
Наташа взяла такси.
Узкая дорога то поднималась на сопку, то петляла между скал, заросших карликовыми березками. Она до боли сжимала пальцы и никак не могла отрешиться от недобрых мыслей, которые терзали ее. Немного успокоилась, когда машина выскочила из-за сопки, и взору открылось море. Издали оно напоминало расплавленное синее стекло. Это было его море, Кесарева. Но это было и ее море, потому что Наташа твердо знала, что свяжет свою судьбу с судьбой Сергея. И, пожалуй, впервые она остро почувствовала, что жить без него не может, что и сама жизнь была бы без него пустой.
«Волга» остановилась у ворот госпиталя. Наташа расплатилась и побежала в приемный покой. В палату ее не пустили. Дежурный врач, седой высокий полковник в очках, сказал ей, что недавно Кесареву сделали операцию. К тому же от него только ушел адмирал. Нельзя больного переутомлять. Вот окрепнет – тогда можно прийти.
– Я только с самолета. Очень прошу вас, ну хотя бы на минутку...
Она заметила холодный блеск в его глазах:
– Нет, не могу.
– Но я ведь его жена! – вырвалось у Наташи.
Дежурный врач встал, снял очки.
– Жена? – переспросил он, подозвал сестру. – Проведите к Кесареву. – А вы, – взглянул он на Наташу, – пожалуйста, без слез. Только без слез... Все будет хорошо. Операция прошла успешно, извлекли осколок.
«Успокаивает меня, – подумала Наташа. – Будь Сереже легче, адмирал не сидел бы здесь».
Сестра открыла дверь палаты, и Наташа вошла. Сергей лежал на койке весь в бинтах. Дышал тяжело и неровно. Она присела рядом с койкой на стул. Сердце гулко забилось.
– Сергей, это я, Наташа... – Она сказала это тихо, очень тихо, но Сергей услышал ее.
Он протянул ей руку и ощутил тепло ее ладони. Она припала к его груди:
– Сережа, что с тобой, милый? – И она горько зарыдала.
– Наташа, чего ты? – Иссохшие губы Кесарева шевельнулись в страдальческой улыбке. – Живой я... Я тебя ждал... Ты прости, я тогда обидел тебя...
Она не ответила, слезы душили ее, она то и дело вытирала их платком.
– Не плачь, Наташа... – голос у Сергея сорвался. – Я люблю тебя. Очень люблю... В глазах у меня темно, но я все вижу. Вот ты сидишь рядом. Я вижу твои глаза... А сына не вижу. Где он, мой сын?
– Успокойся, милый, сын жив, здоров, все про тебя спрашивает, говорит, чтобы я увезла его к папке на море... – Наташа почувствовала, как в горле шевельнулся комок, и умолкла, вытерла платком глаза и хотела было позвать сестру, чтобы принесла ей воды попить, но тут же раздумала. Она не желала, чтобы ее видели плачущей. Не зря же дежурный врач сказал ей «только без слез».
– Я перед тобой честный, Наташа... – вновь заговорил Сергей. – Ты не думай, что я тут развлекался с Верой. Не думай... Она хищница, Вера. Отец ее капитан Серов – душа-человек, себя не пощадит, если кому надо помочь. На борту его судна я разоружал мину, а он так и не покинул капитанский мостик. Говорит, я капитан и не могу бросить свое судно. Он – не мог, а разве я, Наташа, мог оставить мину такой, какой она была? Один я пострадал, а могли пострадать сотни. Ты не веришь? – Он смотрел на жену, видел ее лицо, глаза, и не верилось ему, что она рядом, что приехала, что он слышит ее голос. Вот только зря она плачет. И почему вообще она плачет? Ну, задело его осколком, так что же? Есть на флоте ветераны, которые не раз были ранены на фронте, но живут и поныне. И он, Сергей, поправится. Полежит с неделю и вернется на корабль.
– Я выпишусь из госпиталя и покажу тебе свой корабль, – вдруг заговорил Кесарев. – Ты еще не была на «Бодром». Но я покажу тебе наш корабль. Скляров хоть и строгий, но теплота в нем есть. Он тут был у меня. Он и сказал, что ты приедешь, что любишь меня. Ведь любишь?
Она беззвучно прижалась к нему щекой, сказала тихо, словно боялась, что ее услышат другие:
– Люблю ли? Эх, Сереженька, мой дорогой... Да как же можно не любить, если я сына тебе родила! Я гордая, ты прав, но я не могла скрыть своей к тебе любви. Я даже маме постыдилась сказать, что мы поссорились.
– Тебя кто-нибудь встречал? – спросил Сергей.
– Да... – смутилась она.
– Кто?
– Твой командир.
– Скляров?
– Да...
Она не привыкла говорить неправду, но теперь у нее другого выхода не было. Наташа прекрасно понимала, что Скляров не мог бросить корабль, видно, ему сейчас не до нее. Но она верила, что к ней он относится с уважением, и, чтобы не волновать мужа, сказала неправду. Сергею стало немного легче, он повернулся на правый бок и смотрел на нее с каким-то умилением. Она не знала, о чем он думал в эту минуту, но ей было приятно, что муж глядит на нее так пристально. Не видел ее долго, потому и глядит...
– Я глупая, Сережа... – Наташа усмехнулась, немного придя в себя.
– Отчего?
– Бросила тебя и уехала. Ведь, правда, глупо поступила?
– Я бы тоже так сделал, если бы ты меня обманула, если бы нашла себе другого, – жестко сказал Сергей. – То, что сделал я, – это, Наташа, подло, и, если можешь, прости...
– Уже простила... – Она поцеловала его в губы и ужаснулась, как они были холодны. Но ему об этом не сказала, только взяла стакан, в котором была теплая вода – сестра приносила ему, чтобы запил таблетку, – и предложила Сергею выпить. – Тебе будет еще лучше, ну?
Он отпил несколько глотков, лег на спину.
– Что ж, может, это и лучше, что меня шибанул осколок. В наказание за все то плохое, что я тебе сделал...
– Помолчи, милый... – Она встала, заходила по палате, но тут же снова присела. – Я не умею хитрить или лукавить. Я правдива, Сережа... Я и не переставала тебя любить. Просто я рассердилась и уехала. Я надеялась, что ты за мной приедешь...
– А я пошел к Вере, – перебил он жену. – Я пошел к ней, чтобы утешить свое горе. Я думал, что она меня любит. Но я ошибся, и мне было больно, что меня обманули. Я знаю, тебе неприятно слушать все это, но я хочу, чтобы ты знала правду. Я никогда не кривил душой и хочу, чтобы ты это знала... – Он перевел дыхание и вновь продолжал: – Я все сказал Вере – и о твоем письме, где ты писала, что больше ко мне не вернешься, что сына воспитаешь сама, и о том, что я оказался недостойным отцом, и о том, что просила выслать твои и вещи сына... Я даже дал Вере прочесть твое письмо. И что же? Вера вдруг сказала, что она меня не любит и никогда не любила. Она еще сказала, чтобы я поехал к тебе и покаялся...
– И тебя это обидело? – тихо спросила Наташа.
– Нет, не это меня обидело. Я знал, я верил, что рано или поздно, но ты меня простишь. Меня обидело то, что я стал Вере в тягость, что она заговорила о своем муже: любит его, собирается уехать с ним в Ригу, где родилась. А я-то знал, чувствовал всем своим существом, что Борис Алмазов нужен ей до поры до времени... Получит в Риге квартиру, уйдет в дальний поход, а Вера пойдет по рукам мужчин... Она плохая, Вера, я стыжусь, что не мог распознать ее раньше. И если хочешь знать, капитана Серова жаль мне до глубины души.
Наташа возразила ему, мол, не такая уж плохая Вера, как ему кажется. Услышав это, Сергей хотел было приподняться на руках, но Наташа тут же уложила его голову на подушку: не надо перенапрягаться, волновать себя, после операции каждому больному полагается лежать тихо и мирно.
– Эх, Наташенька моя, зорька ясная... – Сергей кашлянул. – Хищница твоя Верушка. Краб пятнистый... Акула зубастая... Она прямо сказала, что жалела меня, что ей захотелось украсть меня у тебя, и она этого добилась. Может быть. Можно украсть вещь, но сердце мое она не украла...
В это время в палату вошел дежурный врач. Он пристально посмотрел на Наташу, на его круглом, как блюдце, лице появилась добродушная улыбка, и он тихо сказал:
– Извините, но больному надо полежать одному...
Наташа наклонилась к мужу, поцеловала его в щеку, потом также молча поднялась и уже в дверях кивнула ему:
– Я еще приду, Сережа. Отдыхай, набирайся сил. Я еще приду... – И тихо прикрыла за собой дверь.
Она вышла из госпиталя и только тогда взглянула на часы – без десяти двенадцать. Время обеда. Куда ей податься? Конечно же, надо пойти в гостиницу, попросить себе номер, уложить вещи, отдохнуть с дороги. Она шла по улице неторопливо, поглядывая по сторонам. Почти пять лет прожила она в этом приморском городе. По этой улице она не раз прогуливалась с Сергеем, не однажды провожала его на корабль. А вот там, у причала, где высился обелиск героям артиллеристам, она рассказывала ребятам своего класса о подвиге моряков. «А чего это я иду в гостиницу? – вдруг спросила она себя. – Я пойду к себе домой. У меня ведь есть квартира. Небось, Сергей все время был на корабле, и цветы увяли, комната не убрана... Эх, Сережа, и зачем ты взялся за эту мину!..»
У дома, где жили Кесаревы, Наташу встретила Зина, жена Склярова. Она ласково пожала ей руку и принялась успокаивать, что, мол, Сергей скоро поправится, его лишь задело осколком и что она, Наташа, зря так волнуется.
– Я вот когда родила, то у меня был приступ. Паша был в море и ничего этого не знал. И сейчас не знает. Зачем его волновать?..
– Я очень переживаю за Сережу, – тихо отозвалась Наташа. – Я только от него. Боюсь, ох и боюсь...
В квартире она полила цветы, вытерла пыль и принялась было мыть пол, как кто-то постучался в дверь. Открыла и удивилась – это капитан-лейтенант Денисенко. Он поздоровался, неловко одернул край тужурки и, глядя на нее, несмело сказал:
– Вот я и пришел...
Она без улыбки молвила:
– Заходи, Дима... – Она закрыла за ним дверь, пригласила его сесть на диван. – А я только от Сергея. После операции ему не легче...
– Ты извини, Наташа, я давно не видел тебя. А тут собираюсь в отпуск, узнал, что приехала, вот и пришел... повидать тебя. Я был у Сергея, мы ходили с Комаровым. Молодчина он, а? Мину какую обуздал на судне, а потом осечку дал... Но ты верь, Наташа, он выдюжит. Я-то знаю Сережку, сил у него на пятерых... Да ты садись, Наташа, ведь ты с дороги. Скляров тебя собирался встречать, но его вызвали в штаб флота. Он поручил мне, а я... – И Денисенко развел руками. – Опоздал в аэропорт. Прости, Наташа... Я так хотел тебя встретить и опоздал. Узнал, что ты уже в госпитале, и ушел на корабль. А теперь вот собираюсь в отпуск...
Пока он говорил, Наташа все думала о Сергее, как он там? Мысль о том, что о ней на корабле не забыли, согрела ее сердце, оно смягчилось, и она, улыбаясь, стала благодарить капитан-лейтенанта Денисенко за внимание и заботу.
– Ты, Дима, мировой парень. Ты очень хороший. И ты, и Петя Грачев, и Комаров – все вы добрые, отзывчивые. Но у меня такое горе, что и слез не хватит. Боюсь за Сергея... А ты, значит, в отпуск?
– Собираюсь... Домой поеду, к матери...
– Женился?
– Нет... – Денисенко взглянул ей в глаза. – Мне бы такую жену, как ты....
Зазвонил телефон. Наташа взяла трубку. Денисенко понял: что-то с Сергеем, потому что она мигом помрачнела.
– Я сейчас еду, – сказала она и положила трубку. Глядя на гостя, добавила: – У Сережи опять поднялась температура... Извини. Желаю тебе хорошо отдохнуть. Я так устала, так устала... Ну, ладно, иди...
Она уже надела пальто, а Денисенко все еще не уходил, он стоял у порога и мял в руках фуражку.
– Наташа, – наконец заговорил он, – я еще приду к тебе. Ладно?..
– Приходи, Дима. Ты же друг Сергея... Да, а ты где будешь отдыхать, у матери в Краснодаре? Тогда заезжай к нам в гости. Сережа поправится – и я вернусь. За сыном...
У дома они расстались. Наташа поспешила в госпиталь.
Вошла в палату тихо, на цыпочках. У двери сестра шепнула ей на ухо: «Посидите с ним, я пойду за врачом, у него давление...» – и ушла. Наташа села к койке, окликнула Сергея. Он обрадовался ее приходу, через силу улыбнулся. Дышал он с трудом, покашливая, на лбу и щеках – капельки пота.
– У меня жар, Наташа... – Передохнул, ласково тронул рукой ее за нос. – Кажется, мне уже лучше, вот только в груди печет, – добавил он вполголоса. – А как там цветы?
Она сказала, что цветы полила. Когда он поправится, она сразу же увезет его домой.
– Дима заходил, – сообщила она. – Тебе привет.
– Он тут был с Грачевым, – Сергей взял ее за руку. – Ты ему нравишься, Диме. Он не раз говорил мне...
Наташа зарделась, а он продолжал:
– Помнишь, я забирал тебя из роддома? Лютовал февраль, а я принес букет хризантем. Так это он, Димка, черт сероглазый, достал тогда. Ездил в аэропорт и заказывал стюардессе. – Помолчав, вдруг добавил: – Он был бы тебе хорошим мужем...
– Что ты говоришь, милый? – Она заплакала. – Помолчи...
– Плохо мне, – признался Сергей, весь побледнев. Губы у него посинели. – Я держусь. Я вижу твои глаза... А сына не вижу. Где он, мой сын?
Наташа прижалась пылающей щекой к его лицу, оно было холодным как лед.
– Я очень спешила к тебе, Сережа, – сквозь слезы сказала она. – Я не могу без тебя... Как же теперь, а? Сын у нас... Ну, конечно, я все тебе простила. А сын у мамы...
– А твои письма? – тихо сказал он.
– Забудь письма... – Она передохнула. – Я злая была на тебя... А теперь все прошло. Забудь письма. Дура, я, что уехала... Ты прости. Я могла бы и не уезжать, но я... Ах, Сережа, разве понять тебе мои чувства?
Он тяжело задышал, лицо побледнело, а в глазах – темно, как в омуте.
– Я буду жить, Наташа, ты не волнуйся... Я молодой... Я сильный... А ты не плачь. – Он дотянулся рукой к ее щеке, рука тоже как лед.
«Он умирает, он умирает...» – застонала она, едва сдерживая себя, чтобы не зарыдать во весь голос. В груди у нее затяжелело, она лицом вмиг осунулась, ноги стали непослушными. Она исходила слезами, но плакала тихо. Будто сквозь туман она увидела врача в белом халате, он подошел к ней, взял за руку, и словно через стену она услышала его голос:
– Прошу вас... Потом еще зайдете... Больному нужен покой...
В коридоре она пришла в себя, перестала плакать.
– Что с ним, доктор?
Врач ответил не сразу, и это ее угнетало, она рассердилась.
– Чего вы хитрите? Я жена ему, у нас есть сын, и я должна знать правду. – И вдруг на ее глаза снова навернулись слезы. – Доктор, извините... Я так потрясена. Скажите мне правду... Доктор, я ведь жена ему...
Врач подошел к ней так близко, что в его глазах она увидела холодный блеск, и этот блеск будто проник ей в душу, она прижала руками щеки и, глядя ему в лицо, сказала:
– Я все поняла... Молчите, доктор, не надо... Я все поняла... – Она подняла голову, глотнула воздуха и, толкнув дверь, вышла во двор.
– Сережа, милый, я потеряла тебя... – прошептала она.
Хоронили Кесарева утром. Было свежо. Небо блеклое, будто выцвело, потеряло свою голубизну. Море тяжелыми, крутыми волнами рвало берег, закипая у камней белой пеной.
Гроб плыл на руках моряков. Впереди шел капитан 2 ранга Скляров. На красной подушечке лежал орден Красной Звезды. Савчук нес фуражку Кесарева и его кортик. За гробом шли замполит Леденев и капитан сейнера Серов, штурманы Лысенков и Алмазов, Влас Котапов и Надя Гончар...
Бухта осталась позади, но чайки, словно провожая в последний путь моряка, все еще кружились над растянувшейся процессией. Далеко окрест разносилась печальная траурная мелодия.
Серебряков и Ира шли рядом с Наташей. Бледная, с осунувшимся лицом, она, казалось, выплакала все слезы и только изредка всхлипывала.
Когда гроб опускали в могилу, все корабли, стоявшие в бухте, приспустили военно-морские флаги. На «Горбуше» и других рыболовецких сейнерах печально-тревожно заголосили сирены.
Ружейный залп эхом прокатился над бухтой и затерялся где-то в скалах.
Флот провожал в последний путь своего героя.
