Текст книги "Сожженые мосты ч.4"

Автор книги: Александр Маркьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

– А что за поход? Ты скаут?

– Скаут-разведчик! – гордо ответил Вадим

Араб прикинул – это было лучше, чем он ожидал. Скауты-разведчики – большая часть тех, кто служил в спецназе, в десанте, в особых отрядах, в морской пехоте, в горных егерях – начинали именно как скауты-разведчики. Скаутскими отрядами чаще всего занимались отставные офицеры, и они целенаправленно присматривали пополнение для своих полков.

– Скаут-разведчик. Стрелять умеешь?

– Умею.

Странно было бы если бы не умел. Стреляли все скауты, тем более сибиряки

– Из чего?

– Ну, у нас мелкашки были. Пару раз папаня стрельнуть дал.

– Автомат уже проходили?

– У нас винтовки тренировочные – тот же автомат.

– Хорошо. Я дам тебе автомат, потому что вдвоем мы не справимся. Но не вздумай стрелять, пока я тебе не разрешу, или пока ты не останешься в живых один. Тогда стреляй. Сейчас – держи на предохранителе. Дорогу выдержать сможешь?

– Ну… смогу наверное. У меня ботинки не отобрали, ноги не сбиты, выдержу.

– А этот?

– Не знаю…

– Надо, чтобы выдержал. Понял?

Вадим совершенно не представлял, что он должен будет делать, чтобы этот жирдяй выдержал. Да еще и девчонка… хотя на вид она крепкая, не хнычет. У Вадима еще не было постоянной девчонки, хотя у некоторых его сверстников они уже были.

Это была ответственность. Он ее не боялся – но просто у него не было опыта, он не знал что делать. Если этот жирный опять захнычет – что делать? Ударить его? Ну, раз ударишь, два ударишь – а потом что? На себе тащить… он вон какой жирный, не утащишь.

Но Вадим знал, что не откажется, пусть и боится. Дело не в автомате, хотя как и любой нормальный пацан он интересовался оружием и до верезга мечтал о своем, личном. Дело было в том, что перед ним был русский офицер, он выполнял боевое задание и нуждался в его помощи. Их скаутским отрядом заведовал майор по адмиралтейству в отставке Тереньтев, он был мастер-скаутом, и задачи пацанам ставил точно так же – как взрослым. Без сюсюканья, без соплей – коротко и четко. За это пацаны его уважали, никогда не прогуливали скаутские занятия – не то, что в гимназии, где тебя, провинившегося, вызывают в учительскую тетеньки и начинают долго и нудно отчитывать. Отданный приказ должен быть исполнен, каким бы он ни был.

И поэтому Вадим постарался вытянуться, принять строевую стойку и четко ответил

– Так точно!

– Ты должен быть все время рядом с ними. Поддерживать их, помогать им – потому что ты сильнее их.

– Так точно.

– Тогда готовься. Ты теперь их командир, по факту – на унтер-офицерской должности. Если кому то надо оправиться – делайте это прямо сейчас, потом ехать придется. Время пошло.

Рядом с воротами, в облаке пыли тормознул автомобиль, в темноте он казался огромным и уродливым.

– В машину. Быстро!

Вадим сначала удостоверился, что в машину сели те двое, за которых он отвечал, только потом сел сам. Последним в машину запрыгнул офицер, двигатель взревел – и машина тронулась с места, на удивление плавно и мощно. Они забились назад, на спальные места, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Там, на виду, в каком-то мешке лежали лепешки и вода, на удивление вкусные. В машине было темно, тепло, уютно. Пахло кардамоном…

29 июня 2002 года

Хемниц, Австро-Венгрия

Стоянка дальнобойщиков

Как и на всем земном шаре дороги – это жизнь…

С тех пор, как человечество спустилось с деревьев и надело на себя нечто более пристойное, чем набедренная повязка – оно начало строить дороги. Сначала – это были просто натоптанные тропинки, относительно известные, где есть укрытия, где можно накормить скот и где не нападет хищник. Потом дороги стали мостить – это началось еще во времена римской империи, римляне вообще придавали большое значение дорогам, потому что они, как стальные скрепы, крепили единство империи, развивали торговлю и помогали быстро перебрасывать из одного конца империи в другой войска. Некоторые римские дороги в италийском королевстве сохранились до сих пор, они мостились булыжниками, вбиваемыми в землю, и не отличались особо ровной поверхностью – но зато что сделает с булыжником? Такие дороги вечны. Остались целыми и некоторые римские мосты – просто удивительные сооружения для такого времени, простоявшие больше десяти веков и оставшиеся невредимыми. Дело безвестных римских каменщиков пережило их самих на долгие века и стало лучшим памятником им и империи, памятником прошедшим через века.

Мостили дороги и в средние века – во многих городах для въезда надо было не только заплатить пошлину местному графу или магистрату, но и привезти с собой один или несколько камней, а кто не привез – еще плати. Так и строилось величие старой, каменной Европы, строилось неспешно – но тоже на века. Жаль, в наполеоновские времена почти полностью перестроили исторический Париж – вот было бы зрелище…

Мостят дороги и теперь. Правда – почему то не на века, положили – лет через пять ремонтировать. Высочайшим указом дорожникам строго предписано мостить новые дороги не из асфальта – а бетоном и специальной смесью на основе базальта. Да только видимо кто-то крепко зарабатывает на ремонтах дорог, потому что мостят чем попало, и даже Государь один раз изволил в сердцах высказаться: дорожников победить сложнее чем англичан.

Там, где проложена дорога – там все оживает. Строятся заводы, потому что продукция пойдет к потребителям по дороге, строятся дома, потому что людям тоже нужна дорога. Склады, автозаправки, харчевни – каждый имеет маленькую копеечку от дороги, и мало кто, при должном уме и трудолюбии не превращает эту копеечку в рубль…

Устало фырча мотором, лимонно-желтый МАН с большим, выкрашенным в желтый цвет прицепом выпал из вечернего, сверкающего огнями транспортного потока, подрулил к большой харчевне на объездной, где на площадке, урча моторами возились, устраиваясь на ночь грузовики, мигал неон на вывеске, и какая-то бабка с перцем (вот удумали то…) весело подмигивала дальнобойщикам, нашедшим себе здесь приют на ночь. Останавливались здесь не все – кто рачительно относился к деньгам, предпочитали переночевать в спальнике машины, а питались тем что жинка в курене сгоношила в дорогу. Но тут никого и не заставляли… места на стоянке много, почитай – полгектара асфальтом залили. Хочешь – спи в машине, дыши выхлопными газами и давись всухомятку. Хочешь – живи как человек, зайди в харчевню, там тебе и стол, и компанию можно по душе найти, и на ночь нумер снять, поспать по-человечески. Ну и… в общем тридцать три удовольствия никто не обещает, но сойдет…

Найдя себе место на стоянке, МАН заглушил двигатель, его водитель – среднего роста, чуть чумазый, в североамериканских джинсах и легкой куртке, как и другие водители – осмотрелся по сторонам. Стоянка как стоянка, то самое на ночь, да и потом… никто же не заставлял их сворачивать сюда.

– Божедар, вставай, хватит дрыхнуть…

Смуглый молодой человек, дрыхнувший как сурок в спальнике за сидениями, услышав свое имя, полез вперед, на пассажирское. Как и водила он был черняв… и глядя на них можно было бы предположить, что отец, зарабатывающий на дороге и заработавший на собственную машину взял в ходку подросшего сына, чтобы врабатывался и просекал что к чему на дороге. По виду пацану было от шестнадцати до двадцати лет – самое время учиться и выходить в первый свой рейс…

– Где мы?

"Отец" разглядывал карту

– Судя по указателям и карте это Хемниц. Знаешь здесь кого?

– Не… Наши дальше… до них ехать надо.

– Поедем. Завтра. Сейчас поспать надо. Пойду, харча какого куплю. Тебе соваться не стоит, я куплю. Тебе чего?

– Да все равно… – Божедар зевнул – устал как, страсть…

– Это ты там. А как я за баранкой?!

– То так…

Хлопнув дверью грузовика, сотник пошел в направлении огней и музыки, надеясь раздобыть там еду. По дороге, проходя мимо длиннющего трейлера – "фуры", как его называли дальнобойщики – он воровато огляделся и стукнул в борт два раза с малыми промежутками. В ответ раздался один четкий и ясный удар.

Живы…и слава Христу…

На таможне, как Велехов имел честь убедиться лично – царил полный бардак. По согласию – двойной досмотр на границе исключался, каждая из сторон досматривала только въезжающие к себе машины и пропускала без досмотра выезжающие. На той стороне три четверти машин шли через зеленый коридор, их остановили – но только до той поры, как в кармане таможенников не прибавились две сторублевые ассигнации. Вероятно, форму таможенников стоило бы выпускать без карманов вообще – может, хоть тогда сократится поток контрабанды через границу.

На той стороне была такая дорога, как и везде – чистенькая, с придорожными кафе, с заправками – только в автомобильном потоке теперь основными стали Штайры, Шкоды и лицензионные ФИАТы. Вокруг дорог теперь были белые шумопоглощающие экраны – в России таких нигде не было, и очень много рекламных щитов…

Велехов никогда не сидел за рулем магистрального тягача, но водительские права на грузовой транспорт он имел, потому как по закону их должны были иметь все, кто обучались в армии вождению, а обучались многие. Баранка МАНа, германского скорохода оказалась куда легче, чем баранка полноприводного армейского АМО и тем более бронемашины, на подрессоренном сидении сидишь как на подушке, двигатель почти не слышно, обзор во все стороны великолепный. Даже коробка передач – автоматическая, выставил "Ход" и жми на газ. Красота – а не вождение, только и смотри как бы легковушку какую не смять. Но и это маловероятно – по негласному правилу магистральным тягачам на австрийских дорогах отводилась вторая полоса и они на ней жали с одинаковой скоростью – сто тридцать в час, больше ограничитель не позволял. Так и едешь… как на поезде.

Можно было бы и ночью так ехать – да не стоит. Устал…

В придорожной харчевне было накурено, шумно, людно, на него никто не взглянул, хоть он тут был и впервые – кто-то встает на трассу, кто-то с нее уходит, это постоянный процесс. Дальнобойщики вообще особенный народ – пока ты делаешь как все, до тебя никому нет никакого дела, но случись что – и тебе обязательно помогут, потому что дорога есть дорога и иначе на ней жить нельзя. Ну, а если ты недоброе сделал – об этом тоже становится известно, сразу и всем, и тогда ты становишься изгоем. На дорогу в таком случае – лучше не ходить.

Заказывали здесь так же, как и в армянском ресторане, в котором он провел немало времени, когда служил в Аравии – тот ресторан был ближе всего к их месту дислокации, и Арам, носатый веселый армянин всегда кормил их со скидкой, потому что понимал: начнется – и бежать ему и его семье, кроме как к казакам будет некуда. Там тоже официантов не было, верней – они были, но заказы не принимали. Все было на витрине. Подошел, поздоровался с хозяином, посмотрел на мясо – сыр и заказал что тебе надобно. А вот принести – уже принесут.

Держала харчевню цыганка – вернее держал то ее наверное цыган, а вот распоряжалась в ней – цыганка. Дородная такая, обернутая в несколько юбок дама, сидевшая за стойкой как королева на троне, оглядывающая черными глазами зал, охотно перебрасывающаяся парой слов с теми из водителей, кто приветствовал ее. Она ничего не готовила, не смешивала коктейли – просто сидела и смотрела на зал, на гостей и на саму жизнь…

Пока сотник стоял в очереди – хозяйка успела поговорить с посетителями, по меньшей мере на трех разных языках. Разносторонне образованная дама.

– Мне… на вынос что-нибудь, если есть квас, давайте и квас вместе с этим, если нет – то что-нибудь безалкогольное.

– Найдется квас, казак – сказала цыганка, всматриваясь так, что холодок по спине – и накормить чем найдется. Чего тебе в машине наспех есть, садись, покушай здесь.

– Так заметно?

– Что ты казак? Заметно, как же иначе… Погадать?

Казаки были людьми суеверными, и набожными – а Велехов в особенности. После Востока станешь суеверным. Гадать он никогда не гадал.

– Да нет, не стоит. Сколько с меня?

– Принесут – половому отдашь. Садись, столы есть.

Непонятно почему – но казак и в самом деле решил присесть, благо кроме цыганки на него особо внимания никто и не обращал. Говорили здесь в основном на искаженном немецком, который в ходу на всех австро-венгерских землях. Есть и венгерский язык – но на нем говорят венгры между собой, а как пристанет поговорить не с венгром – говорят на общераспространенном немецком. Немецкий Велехов учил – но почти весь позабыл, и сейчас понимал только отдельные слова.

Водители здесь молча не сидели, сбивались в кучки, говорили эмоционально, размахивая руками как итальянцы – судя по тону разговора были чем-то недовольны. Возможно, какие-то проблемы на дороге.

Принесли ужин, довольно основательный. На первое – какой-то густой, чуть ложка не стоит суп с мясом и зеленью, на второе – опять мясо, жирный венгерский гуляш, сильно посоленный и поперченный. К ужину прилагалась большая лепешка, какая-то странная – тоже соленая и с припеченными маленькими мясными комочками, он не знал, как это готовится и никогда это не ел. Рядом с ним поставили большой пакет – собрали на вынос, бутылку с квасом. Взяли достаточно умеренно, он расплатился рублями, скрывать тут было нечего – взяли и рубли. Сдачу вернули уже местными деньгами.

Велехов расправился с супом, оказавшимся слишком острым, но вкусным и уже принялся за гуляш, как вдруг понял – к нему кто-то идет. Поднял глаза – цыганка…

– Дай руку – не попросила, а приказала она, присев на стул напротив, резко, так что звякнули многочисленные монеты, собранные в монистах.

Велехов немного поколебался и протянул руку. Цыганка наклонилась к ней, как будто слепая, долго смотрела не нее, водила пальцем – потом отпустила.

– Ну? Долго жить буду? – с усмешкой спросил сотник

– Того я не ведаю. Жизнь твоя в твоих руках.

– А другая цыганка мне гадала, говорила – до самой смерти не умру.

– То за деньги – цыганка смотрела сквозь него, и глаза ее походили на бельма – а я денег с тебя не возьму, казак. Не нужны мне деньги.

– Что так? Аль пахнут?

– Не в деньгах дело, казак, не в деньгах. Кто за деньги гадает – тот силу свою теряет. А тебе казак дорога предстоит, и дорога эта коротка, а в конце ее – острог. Смотри, не попадись в острог, если попадешь – не выйдешь, так и сгинешь без следа.

– В тюрьму что ли попаду? За превышение скорости?

– Напрасно веселишься. Враг перед тобой. Такой, на которого и не подумаешь.

– Что за враг? – Велехов начал беспокоиться.

– Оглянись по сторонам – и увидишь. Берегись, казак, берегись, змея – всегда в дом норовит вползти.

– Что за враг? Скажи – золотыми заплачу.

Цыганка потеряла вдруг всяческий к нему интерес, поднялась со стула.

– Ответь сам себе. Я вашего – не знаю.

Велехов попытался было идти за цыганкой – но она скрылась на кухне, нырнув под стойку, а вместо нее из кухни вышел такой детина, что и не обхватишь.

– Чего надо, дорогой? – на чистейшем русском сказал он – что ищешь, чего не терял?

– Да нет… Ничего.

Как только хлопнула дверь машины – Божедар, прикорнувший прямо на переднем сидении, моментально встрепенулся

– Пожрать есть?

Велехов передал ему пакет

– Вот смотрю я на тебя, и дивлюсь – тощий как палка, а жрешь за двоих.

– А это у меня обмен веществ такой. Я могу несколько дней совсем не есть, рус, было и такое.

– Сачок ты… – сказал сотник, вспоминая армейские выражения

– Сачок? – недоуменно переспросил Божедар – объясни, рус? При чем тут сачок, им же… мух ловят.

– Нечего объяснять. Надо ехать.

– Это в ночь, что ли?

– В ночь, в ночь…

30 июня 2002 года

Виленский край, Варшава

Летающая тарелка

На улице – пестрая, сумбурная кипень толпы, какие– то крики, плакаты – графу было ни до чего, иначе он увидел бы, что все это – по него. С ходу, выскочив за дверь, он добежал до машины, сунулся – дурниной взревела сигнализация, привлекая внимание. Выругавшись, он отключил ее, завел мотор, направил машину на толпу.

Толпы было не так много еще. Увидев несущийся на них белый ФИАТ – демонстранты дрогнули, бросились в сторону, кто-то догадался ударить по машине транспарантом, который мгновенно сломался, вслед полетели камни, презервативы с краской, один из которых сумел шмякнуться прямо на заднее стекло, залив его красным.

– Да провалитесь вы все!

Сразу за демонстрацией начинался затор, граф объехал его по тротуару, полициянты кинулись было за ним, да увязли в пробке, а так как он – ехать не решились. Если бы поймали – прав за такие маневры не видать до конца жизни.

Вывернул на широченную Маршалковскую, тоже с нарушением правил, сразу понял – не проехать, улица стоит намертво, из-за демонстраций и начинающихся беспорядков встал уже весь центр. Припарковал машину, бросился бегом – пару раз он ловил на себе взгляды людей, но не понимал, что они означают. Збаражский ему не сказал, что его фото теперь красуется во всех утренних газетах, кроме официальных и консервативных. Фактически, диссиденты и левые, которые громили и клеймили судебную систему за ее ангажированность, непрозрачность, обвинительный характер[46]46
  В этом мире и близко не было такого судебного беспредела как у нас. Процент оправдательных приговоров колебался от двадцати до сорока процентов в разных местностях и по разным категориям дел.


[Закрыть] – осудили его до суда.

В Летающую тарелку – там по случаю утра почти никого не было – его пустили без промедления, пусть там и стояли на входе вышибалы, контролируя нежелательный элемент – но его пустили, возможно потому что он был в таком диком и встрепанном виде. Елена сидела в глубине зала за угловым столиком, растрепанная и жалкая. Рядом с ней – то ли половой[47]47
  официант, в те времена их так называли


[Закрыть], то ли еще кто.

– Что случилось?

Ответил половой.

– Пан… э… ваша дама не может заплатить за себя… и скандалит…

Злотые у графа были, отправляясь следить за паном Ковальчеком, он взял на всякий случай крупную сумму наличными, гораздо больше чем мог потратить – мало ли. Деньги у него так и лежали – мокрым комком.

– Получи. Достаточно?

– Да…

Граф схватил Елену, ни слова не говоря потащил к выходу. Она была какой-то расклеенной, жалкой, даже не пыталась сопротивляться и обзываться. От нее сильно тянуло спиртным.

Улица – самые осторожные торговцы уже закрывают свои заведения, торговля нынче может закончиться плохо. Не протолкнуться на тротуаре – улицы стоят, люди идут пешком. Снова те же взгляды…

Оглядевшись по сторонам, граф увидел приткнувшееся у самого тротуара черно-желтое такси, небритый, усатый водитель небрежно курил, сбрасывая пепел на тротуар.

– За город поедешь, любезный?

– Какой-такой город, не видишь что… а, простите, пан, будьте любезны. Доставим в самом лучшем виде.

Деньги делают с людьми чудеса…

– Зачем ты его убил?

Граф Ежи дернулся как от пощечины

– Что?!

Елена подняла на него больные, темные глаза.

– Зачем ты это сделал, господи… Зачем…

Граф Ежи в бешенстве вскочил – несправедливые слова бились где-то под сердцем, причиняя боль.

– Иезус-Мария и ты туда же! Как вам доказать, что я не убивал! Понимаешь – не убивал я его. Не убивал!!! С чего ты взяла, что я его убил?!

– Весь университет говорит

– Да нехай говорит, ты что – им веришь?! Им, не мне?!

В бешенстве, граф едва не выворотил кулаком кусок лепнины на садовой веранде – причудливом вооружении, сделанном в стиле древнеримского Капитолия, промежутки между колоннами которого можно было завесить легким тюлем, создавая интим. Острая боль привела в чувство – он вздрогнул, недоуменно просмотрел на сжатый до боли кулак, на разбитые костяшки, начал слизывать сочащуюся кровь.

– Я не знаю… Я ничего не знаю…

Он привез ее к себе в имение – больше было некуда. Почти километр тащил ее сюда, в эту беседку – водитель почему то не поехал дальше. Он не понимал, что происходит – мир, ранее понятный, рушился со стремительной скоростью. Единственным утешением было то, что как только у нее возникли проблемы, она позвонила не кому-нибудь, а ему.

– Ты пьяна?

– Да, пьяна! – с вызовом сказала Елена – я напилась чтобы не думать обо всем об этом! Представляешь, каково это – все же думают, что я с тобой!

– А ты не со мной?!

На этом вопросе Елена как-то сникла, сбавила обороты

– Я не знаю.

Немного успокоившись, граф подошел к ней, встал на колени

– Посмотри мне в глаза. Ну, давай же…

Они смотрели друг другу в глаза – и думали об одном и том же

– Я. Его. Не. Убивал. – раздельно и внятно проговорил граф – не убивал, понимаешь? Я его не убивал! Я никого не убивал!

Елена всхлипнула

– Тогда кто? Говорят все про тебя.

– Я не знаю! Пусть полициянты разбираются! Я его только избил!

– Избил? За что?

– А то сама не знаешь. Ты ведь у него брала?

– Что?

Граф разозлился

– Не прикидывайся! Что?! Я тебе скажу, что! Гидрохлорид кокаина, вот что ты у него брала! Наркотик! Он торговал наркотиками, за это я его избил и пообещал убить, если продолжит. Но я его не убивал! Ты хочешь продолжать?!

Вопреки ожиданиям – на сей раз вспышки гнева не последовало. Елена просто сидела и смотрела на свои руки.

– Я не знаю… Я… напилась вчера, чтобы не чувствовать…

– Что – не чувствовать?

– То… то что я чувствую к тебе.

Сколько они так пробыли, молча обнявшись – не может сказать никто. Ибо влюбленные друг в друга люди не ведают времени, и их объятья могут продолжаться целую вечность.

Потом граф Ежи встал.

– Куда ты?

– В дом. Надо кое-что сделать. Ты останешься здесь и будешь ждать меня.

– А ты?

Граф улыбнулся

– Все просто. Я сдамся.

– Сдашься?!

Он так и не понял, что происходит в городе. Понял бы – принял бы другое решение. И все бы пошло по-другому.

– Да, сдамся. Найду первого попавшегося полицейского и сдамся ему.

– Но ты же…

– Я невиновен. И поэтому мне бояться нечего. Я офицер лейб-гвардии, любое дело относительно меня будет находиться под контролем военного прокурора. Если даже здесь полиция нечестная – то там честные люди. Они разберутся. Я невиновен и бояться мне нечего. Сиди здесь, никуда не уходи.

С этими словами граф Ежи направился к старому, родному дому.

– Бронислав! – позвал он, едва переступив порог

Бронислав появился почти сразу – старый адъютант отца, так и оставшийся ему служить уже на гражданке.

– Пан граф, как же вы…

– Нет времени, Бронислав, слушай меня. Ты знаешь, в чем меня обвиняют?

– Обвиняют? – Бронислав уставился на молодого пана, и только по его взгляду можно было заключить, что он ничего не знает.

– Обвиняют, Бронислав, обвиняют. Меня в убийстве обвиняют.

– В убийстве?! – побледнел слуга

– В убийстве. Но я этого не делал. Я никого не убивал.

– Тогда как же… а что пан Тадеуш?

– Не говори ничего отцу. Я должен разобраться сам. Понял?

– Да…

– Вот так. Я сейчас уеду. Если получится, что отец будет спрашивать – скажи что все в порядке. И… там, в беседке Елена. Ты ведь знаешь ее?

– Знаю, пан Ежи…

– Она останется здесь. Не выпускай ее отсюда. Ты знаешь, что она употребляет наркотики?

Бронислав вздохнул

– Знаю…

– Не выпускай ее никуда одну. Не давай никаких денег. Если будет брыкаться – привяжи ее к кровати и все. Надо, чтобы она бросила эту дрянь, понимаешь? В городе она не бросит, только здесь. Я надеюсь на тебя.

– Да, пан Ежи… – потерянно проговорил слуга

– Выше нос. Запомни, она не должна стать такой, как раньше, она должна бросить. Пошли… заберем ее из беседки. И… держи.

В руку Брониславу лег револьвер, старик потерянно посмотрел на графа

– Я его не убивал – повторил граф – и суд разберется. Пошли.

– Да, пан Ежи…

Дальнейшее – было проще простого. Он просто вышел пешком из поместья и дошел до ближайшего селения. Там он и сдался местному исправнику, пришел и сказал, кто он такой. Через час его забрала приехавшая из Варшавы на трех машинах группа. Полиция, равно как и другие системы власти – на тот момент еще работали…

01 июля 2002 года

Где-то в Туркестане

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус ноль часов пятьдесят минут

Все было готово, проверено и перепроверено. Все те, кто должны были находиться на своих местах – находились на своих местах. Всё то, что должно было находиться на своих местах – тоже находилось на своих местах, заправленное, вооруженное и готовое к немедленному боевому применению. Время слов прошло, настало время дать высказаться оружию.

Первым в воздух поднялся тяжелый беспилотный бомбардировщик, у которого, по причине секретности не было даже названия, в документах его называли "Факел" или "Изделие-2010". На сей раз погода в месте запуска в Прилуках была прекрасной, и ничто не помешало тяжелому самолету-носителю поднять огромное летающее крыло на высоту старта. Отстыковавшись, Факел начал самостоятельный полет, неся в своем чреве две ракеты Росомаха, которые разрабатывались специально под бомболюк этого бомбардировщика, весили три с лишним тонны и могла поразить цель, находясь на удалении до пятисот километров от нее. В крыльевых бомболюках ждали своего часа два проникающих планирующих боеприпаса весом в одну тонну каждый, один со спутниковым наведением на цель, второй – с комбинированным, телевизионно-радиолокационным. До рубежа старта самолету этому предстояло преодолеть не одну тысячу километров.

Еще ночью, на аэродроме "Мары-северный", одном из ближайших к границе аэродромов инженеры готовили к применению "бродячий цирк", так называли в шутку это подразделение. В бродячем цирке было собрано все то, что было готово к применению на данный момент – восемь аппаратов Ворон-5 и шесть аппаратов типа Скат. Это была эскадрилья, самые разные варианты, специально подготовленные для сегодняшней миссии – проверка новой техники боем. Два из них так и остались в варианте подавления ПВО, неся на своем борту станции РЭБ и ракеты ПРР, четыре – несли смешанный груз, корректируемые авиабомбы типа КАБ-500 и КАБ-100 и по одной бомбе ОДАБ-500 или ОДАБ-250. Больше всего надежды было на них – объемно-детонирующие авиационные бомбы, так называемые "вакуумные боеприпасы" могли уничтожать живую силу противника в укрытиях и вызывать сильнейшие пожары. А на Джелалабадском рынке – было чему гореть. Впрочем – у Скатов и у Воронов цели были ближе, на Джелалабад должна была пойти совсем другая машина и нанести по нему куда более сильный удар, чем это могли сделать аппараты с боевой нагрузкой в шестьсот килограммов или две тонны.

Примерно в четыре-тридцать по санкт-петербургскому времени от земли оторвался тяжелый самолет ДРЛОУ, среди пассажиров которого был наследник Престола, соизволивший лично принять участие в операции. И хотя по сути ни один человек не посылался им в бой, ни один человек не подвергался риску для жизни – присутствовать лично на ПБУ[48]48
  ПБУ – пункт боевого управления


[Закрыть] операции от него требовала офицерская честь. Ну и любопытство, конечно.

В пять – двадцать по санкт-петербургскому времени на рабочей частоте прозвучали два слова – "Литой свинец". Сигнал к началу операции.

Один за другим техники выкатили на взлет беспилотные самолеты, они были намного легче обычных самолетов и для выкатки использовали обычные автомобили, не тягачи. По получении сигнала – один за другим аппараты поднялись в воздух.

Афганистан, Баграм

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус девять часов восемь минут

Британцы, как это и полагается военным, вставали рано – горнист сыграл подъем в шесть ноль-ноль по местному. Подъем касался всех, даже принца королевской крови – выругавшись про себя, принц в числе прочих солдат Ее Величества отправился в душевую – и раковин и душевых кабин всегда не хватало. Он чувствовал себя усталым и разбитым, и майор вчера чуть ли не силой отвел его к врачу. Осмотр результатов не дал – видимо начиналась вторая фаза привыкания.

Вечером, они сидели с майором на бетонке – рискуя, но на это им было наплевать – и майор все объяснил. У тех, кто попадает сюда процесс выживания здесь и адаптации к местным условиям занимает четыре стадии. Первая стадия – это любопытство. Афганистан по-своему красив и по-своему величественен. Просто удивительно, что такому нищему и такому беспокойному краю Аллах дал такую природу. Северный Афганистан – это прежде всего горы, величественные, повидавшие и моголов, и Искандера Двурогого горы, целые горные хребты, переходящие один в другой. А меж гор – долины, в которых кипит жизнь, в которых люди строят кишлаки и пытаются выращивать себе на пропитание – опийный мак, чтобы продать его и купить муки. Большая часть посадок опийного мака сосредоточена не здесь – на юге, в провинции Кандагар, там по весне все долины покрываются алым, а летом, когда идешь по ним, даже просто идешь без скребка, чтобы собирать опийное молочко – кружится голова. Есть посадки и на Востоке, в провинции Нангархар и дальше, там субтропики и на большей части провинции есть вода от реки Кабул и других, спускающихся с гор речек, там садят не только опийный мак – но и оливки, апельсины, там растут даже пальмы. А на севере жесткий и суровый климат, морозы зимой, здесь больше сажают коноплю, которая вообще то сорняк и ухаживать за ней особо не надо. Но и здесь – поднимись на вертолете, пролети горными склонами и долинами. Нет, не летом, летом природа здесь уныла и безжизненная, склоны гор выжжены беспощадным солнцем как паяльной лампой. А вот весной, когда зеленеет все – вот тогда, в те самые дни ты увидишь то тут, то там алые вымпелы маковых полей, словно символы беды угнездившиеся на склонах. Опийный мак – это и жизнь, это и беда Афганистана.

И тот, кто приезжает сюда в первый раз – поначалу ему здесь все кажется красивым и величественным, что-то вроде вылазки в горы в экстремальных условиях, горного курорта. Но это все – до первого обстрела и до первого британца, погибшего на твоих глазах. В отличие от того, что писали досужие журналисты из желтой прессы – здесь гибло не так то много британцев, если разобраться, все таки долгие годы войны научили тех, кто здесь служит принимать меры предосторожности, защищаться от ударов и наносить свои. Но каждый погибший британец – это погибший британец, еще один сын туманного Альбиона, убитый в далеком краю дикарями и каждая такая потеря была настоящей, еще одной каплей крови из жил империи. И когда ты это осознавал – тогда у тебя начиналась вторая стадия привыкания – депрессия. Опытные командиры хорошо знали когда она начинается и всегда приставляли сержантов и унтер-офицеров присматривать за новичками, потому что в такой ситуации можно наделать глупостей и даже покончить с собой. Депрессия – это когда тебе все не так и все раздражает, и невинная подколка в столовке может перерасти в жестокую драку, в том числе и со своим лучшим другом. Ты не понимаешь зачем ты здесь, и зачем здесь все кто тебя окружают, и какого черта вообще здесь происходит. Но служба идет – патрулирование, рейды, обстрелы, засады – и тогда в тебе просыпается ненависть, ты готов залить весь этот мир, грязный опасный и жестокий напалмом, отомстить за жестокость еще большей жестокостью. Каждый афганец, встретившийся тебе на пути – виноват в том, что происходит с тобой, он и никто другой. Убей его, убей остальных – и все это кончится и ты вырвешься из этого ада, из этой грязи и вернешься в нормальную жизнь. Офицеры-подонки, а такие есть в любой армии – подмечают, когда у человека это состояние – и посылают его в таком состоянии на опасные задания, потому что в таком состоянии солдат пойдет и не будет жалеть ни себя, ни других, он останется за пулеметом, когда все отступили и будет выкашивать озверевших духов, пока пуля не прервет его жизненный путь. Порядочные офицеры наоборот стараются держать солдат в таком состоянии подальше от передовой.