Текст книги "Сожженые мосты ч.4"

Автор книги: Александр Маркьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Цесаревич оглядел собравшихся

– Второе изображение, пожалуйста

Картинка сменилась

– Цель номер два! Это рынок под Пешаваром, рядом с ним находится лагерь Охри[28]28
  прим автора – в нашем мире лагерь Охри, служивший основным распределительным центром для афганских моджахедов, в котором были складированы тысячи тонн оружия и боеприпасов взлетел на воздух по неизвестным причинам в 1988 году


[Закрыть]. Две цели одна рядом с другой. Рынок под Пешаваром – торговля наркотиками здесь почти не ведется, зато здесь торгуют адским снадобьем для их производства, рабами, оружием! Все это оружие будет обращено против нас! В лагере Охри, воссозданном после налетов десятилетней давности не только готовят исламских экстремистов для организаций «Хезбалла», «Исламский джихад», «Джихад до победы», «Аль-Каида» – там, в укрепленных бункерах находятся склады оружия и взрывчатых веществ. Стоит нам разбомбить все это, стоит только заставить все это сдетонировать – и тысячи тонн взрывчатки поднимутся на воздух! Там находится то, что будет убивать нас, если мы это не уничтожим. Следующее изображение.

Картинка снова сменилась.

– Цель номер три. Дом в Джелалабаде, самый большой дом в этом городе, а возможно и во всей стране, если не считать королевских дворцов. В этом доме живет принц Акмаль, который не только является родным братом правящего монарха – но и руководителем Джелалабадского синдиката, крупнейшей наркомафиозной группировки мира!

Кое-кто из сидевших в зале недоуменно переглянулись. Что же это за страна такая? У Государя было два брата и сестра. Один из братьев был главнокомандующим ВМФ Российской Империи, полным адмиралом. Второй руководил несколькими фондами, занимающимися поддержкой инновационных разработок и новых промышленных технологий. Сестра Государя была замужем за фельдмаршалом Раевским, военным министром, занималась, как и подобает даме царских кровей меценатством, собирала произведения искусства для публичной галереи в Санкт-Петербурге, которая по коллекции современного искусства уверенно превосходила Эрмитаж и Третьяковку. Просто невозможно было представить, чтобы родственник Государя стал преступником, возглавил банду. А тут это было.

– Цель номер четыре – это здание в Кабуле считается исламским центром и медресе. На самом деле, по данным разведки здесь скрывается крупнейший в мире центр по психологической подготовке террористов-фанатиков, готовых умереть ради того, чтобы унести с собой в могилу других людей! Здесь воссоздан замок "старца горы", где готовили хашишинов, здесь применяются самые передовые психотехнологии, здесь работают специалисты наивысшей квалификации по промыванию мозгов, прежде всего из Великобритании. Из этих стен в год выходят сотни фанатиков, готовых сеять смерть и разрушения. Уничтожив это осиное гнездо, мы отбросим терроризм на десятилетие назад в его развитии!

Мы не варвары. И в Афганистане есть и друге цели, которые должны быть уничтожены – вся страна живет от торговли наркотиками, в каждом городе есть похищенные и рабы. Но пока – мы просто пошлем им послание. Пусть помнят! И пусть боятся!

Берет. Берет…

– Помните вот что. Кто-то из вас молится Христу, кто-то почитает Аллаха. Мы все разные – но мы живем в единой стране и под одним небом! Кто-то возможно подумает, что бомбить – не по велению Аллаха и не по-христиански. На это может быть только ответ: мы не нападаем! Мы – защищаемся! Для того, чтобы объявить войну – не обязательно перейти границу вместе с армией. Они давно напали на нас, белая смерть – их оружие. Они не почитают ни Аллаха, ни Христа – никого, хотя многие лицемерно встают на намаз и строят мечети на деньги, вырученные ими за горе и страдания людей. Они – преступники, а Аллах словами пророка Мухаммеда сказал – сражайтесь, но не преступайте! В страхе своем, они не осмеливаются объявить нам открытую войну и захватить нашу землю, потому что знают что будут разбиты. Они отсиживаются за границей, за этой нарисованной на карте тонкой чертой и думают, что граница их защитит.

Цесаревич сделал паузу.

– Но для возмездия не существует границ! Возмездие – сегодня это – вы, вы те, кто должны рассчитаться с негодяями! И никто кроме вас, никто лучше вас это сегодня не сделает, никто кроме вас не защитит Россию. С нами Бог господа!

– За нами Россия! – громыхнуло в едином порыве.

Только Господь знает – как наследнику было тяжело произносить эту речь – услышав "за нами Россия" он тяжело выдохнул и попытался не показать усталости. Честное слово – лучше два раза – в качестве наказания пробежать ту восьмикилометровую дистанцию, которую они бегали каждое утро в Туркестане. Восемь километров вверх, по иссушенным солнцем скалам, вверх, когда больше нет сил, вверх – чтобы коснуться ноздреватого, лежащего здесь не одну сотню лет камня и бежать вниз. А потом – еще раз вверх.

Он был представителем новой династии монархов – третий из числа этой, побочной ветви, всего раз сменившейся на троне. Он знал, как вел себя дед – и он видел, как ведет себя отец. Его отец – скромный и спокойный, исполненный чувства собственного достоинства человек, до сих пор каждое утро преподносящий своей жене букет собственноручно срезанных в оранжерее цветов, был совершенно непубличным. Все его публичные выступления сводились к трем – четырем выступлениям по телевидению каждый год (считая протокольные поздравления подданных с праздниками) и нескольких интервью солидным изданиям, в основном деловым. Отец рьяно боролся за то, чтобы оградить от излишнего внимания семью – и страшно переживал, когда либо он либо Ксения во что-то вляпывались и становились героями газет. Отец не сказал ни слова, когда Мария – перейдя в православие Моника Джелли приняла русское имя Мария – от нечего делать принялась вести еженедельную передачу на телевидении и несколько колонок в журналах – хотя сын видел, что отец этим недоволен. Отец имел власть, он получил ее по наследству, он не собирался бороться за нее – он просто исполнял свой долг перед Россией, так как его понимал, и ожидал, что остальные будут поступать так же.

Но в отличие от отца Николай кое-что понял. Интернет и телевидение все изменили – за власть нужно было бороться даже монарху. Открывая газеты, просматривая Интернет-сайты он видел предложения, касающиеся государственных дел, настолько глупые – что он не мог понять как только такое могло прийти в голову людям. Он видел целые статьи – настолько гнусные и лживые, что этих писак следовало бы вызвать на дуэль. Он знал, как поступил в такой ситуации его друг – сжег типографию и отхлестал плетью журналиста, он не выразил по этому вопросу никакого мнения, но внутренне – одобрил. Однако, Николай был человеком незаурядного ума и понимал что всех на дуэль не вызовешь, и каждому – рот не заткнешь. Подонков, мразей, лжецов, спекулянтов на беде надо бить на их поле и их оружием, запретами сделаешь только хуже.

Николай все больше становился не только наследником – но и публичным политиком. Он занимался риторикой и оттачивал мастерство публичного выступления, до ночи изучая приемы великих ораторов. Он не только изучал стоящие перед огромной страной проблемы – но и активно высказывался по ним, предлагая пути решения и публично споря с теми, кто был не согласен. Отец не одобрял этого, он считал, что кто спорит тот уже не прав – но тут Николай не соглашался и приводил свои аргументы. Он все больше становился рупором "консервативного большинства", говоря их языком, высказывая их взгляды на жизнь и становясь их представителем – не по наследству, но по доверию. Отец говорил, что монарх не должен так поступать, монарх должен быть отцом всех подданных – но Николай опять был с ним не согласен. Всем отцом не станешь – а вот допустить, чтобы велеречивые подонки, оболваня народ утопичными мечтами и лелея в душе гнусные замыслы завели и народ и страну в трясину – он не мог. Он не думал о ближайших выборах – он думал о будущем. О стране, которую ему рано или поздно придется принять – а потом передать сыну. Он отличался – от публичных политиков Запада, от думских говорунов тем, что не только говорил – но и делал, и готов был нести ответственность за сделанное.

Как сейчас. Так, как и подобает будущему Императору.

27 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пограничная зона

Никакое дело, будь то сложное или простое – не решается с наскока. Вперед, в атаку – это удел кавалерии. Пластун должен думать. Рассчитывать. Готовиться ко всему.

Нового есаула пока не присылали, командовал Чернов. Казаков как всегда не хватало, теперь на подъесаула свалились и обязанности есаула как коменданта сектора – это в придачу к его обязанностям как зама по боевой. Уставший и измотанный валящимися на него как из рога изобилия все новыми и новыми проблемами, подъесаул даже не обратил внимания, когда сотник Велехов предложил отправить на Дон грузовик, который стоял ни к селу, ни к городу в расположении. Тот самый, в котором были бадяжные сигареты и оружие. Спирт сдавали сразу, потому что за спирт хорошо платили, и по понятным причинам лучше было бы, если бы спирт не задерживался в расположении казачьей части. А до транспорта с сигаретами и оружием ни у кого просто не доходили руки. Взмыленный, затурканный подъесаул просто махнул рукой – езжай. Договорились, что едет сотник до Варшавы, там он сдаст сигареты на таможенный склад и востребует вознаграждение за них. Потом он заедет в ставку – так называли сборный пункт, где накапливались отряды казаков, прибывающие со всех казачьих войск и дожидающиеся распределения по секторам. Там он договорится с кем-то из отпахавших командировку казаков с Донского, чтобы они отогнали машину с оружием на Дон, в распоряжение Круга. Потом с попутным транспортом они вернутся в расположение. Ни у кого не вызвало вопросов и то, что в дорогу до Варшавы Велехов попросил попутчика – Соболя. Мало ли – целая машина идет с контрабандным грузом, могут и отбить. Да и за рулем проще, если есть напарник, устал – можно отдохнуть, а машину напарник поведет.

Второй проблемой были патроны. Оружие было, много оружия – но не было патронов к нему. Достать патроны – по крайней мере, по боекомплекту – вызвался Божедар, не раз закупавший оружие и патроны к нему и знающий, к кому обращаться.

Тем временем, на границе назревали события.

Двадцать седьмого июня в соседнем секторе при попытке прохода через границу была застигнута врасплох крупная банда. Казаки вступили в бой с ходу, вызывали подкрепления. Поскольку первый удар был нанесен не из засады, а количество бандитов в разы превосходило количество казаков – потери были серьезные, на Кубань в гробах отправили троих. Когда подошло подкрепление, вместе с ним бронетранспортер и в дело вступило тяжелое оружие – бандиты уже отходили, оставив арьергард. Все трофеи, доставшиеся казакам – использованные перевязочные пакеты, кровь, следы волочения. Действия казаков были признаны неудачными, поскольку отсечь банду от границы и окружить так и не удалось.

Двадцать восьмого в одном из приграничных польских селений произошел взрыв такой силы, что разрушило пять домов, а во всех остальных – повалило заборы и повыбивало стекла. Воронка от взрыва была глубиной двенадцать метров. Что произошло – узнать так и не удалось: хозяин дома и все те, кто в этот момент был в доме, погибли, жившие в селе поляки не были настроены сотрудничать. Жил человек и жил, понятно, что таскал что-то через границу. Но что могло взорваться с такой силой – Господь ведает.

Двадцать восьмого же и сегодня двадцать девятого в двух местах – в секторе Ченстохов на дорогах были обнаружены фугасы. В двух из трех случаев произошел подрыв. Первый раз подорвался трактор с поляками – четверо двухсотых. Во второй раз подорвались казаки, отделались ранениями и контузиями, но один из Выстрелов был выведен из строя и ремонту в полевых условиях он не подлежал.

Еще произошла массовая драка, буквально у самого расположения казаков. Началось все с мелочи – сербы и поляки не поделили что-то во время танцев. Закончилось – бутылками с бензином и казаками, вынужденными стрелять в воздух для усмирения толпы. Беспорядкам положил конец Чернов – не долго думая, он шарахнул из крупнокалиберного пулемета прямо поверх голов. Польские парубки попадали на землю – а потом разбежались…

Сегодня, после дежурства, Велехов и Соболь решили заехать к сербам окончательно все обговорить. Выступление намечалось в ближайшее время ночью, чтобы утром – быть у таможенного поста. Утром и вечером перед таможенными постами скапливаются огромные очереди и таможенники не особо утруждают себя осмотром машин.

Сербское поселение обезлюдело, это сразу было видно. На улице почти не видно было детей, не играла музыка. На многих из домов на палках были подвешены черные вымпелы и флаги – знак скорби по ушедшим из жизни. Возможно, кто-то еще был жив – а может, и нет.

Божедар стоял на посту, бледный и осунувшийся за эти дни, на щеках горел лихорадочный румянец. Он похудел, черты лица заострились, в глазах появилось несвойственное ему выражение – жестокости и неукротимой злобы.

– А, паны казаки… Здорово дневали… – поприветствовал он свернувший в их сторону Егерь

– Дело есть – сухо сказал сотник – садись до машины.

Божедар хотел что-то сказать, видимо что-то грубое и злое – но сдержался. Сел в машину…

Над домом Радована в отличие от многих других траурного флага не было. Не горела и кузня – потому что хозяина не было, и ковать ограды и железные розы было некому.

– Скажи, что хотел сказать – сказал Велехов, глуша мотор

– Скажу, что не честно вы поступаете, русы! Как за вас – так все сербы горой. А как наша беда – так вы в стороне!

– Все сказал?

– А что – не так?!

– Спрашиваю – все сказал?

– И того достаточно!

– Тогда меня послухай, уважь возраст – я тебя вдвое старше как-никак. Ваша война – она не ведет ни к чему. Усташей больше чем вас. Живите – есть земля. А то что вы туда пошли – в том мы не виновны, сами собрались и пошли! Сами солили – самим теперь и хлебать! Понял?

Серб не ответил

– Пошли в дом – там погутарим.

Странно – но не лаяла даже собака. Здоровенный Вук лежал у конуры, уставившись непонятно куда.

– Кормил хоть? – с укором сказал сотник

– Кормил. Не ест. С той поры – и не ест ничего.

Собака – а чувствует…

В доме на всем оседал тонкий слой пыли. Дом был нежилым, это сразу чувствовалось теми, кто туда входил. Не было в нем больше жизни.

– Ну, вот, и поговорить добре…

Сотник по-хозяйски прошел к столу, за которым недавно дневал с хозяевами, рукавом обмахнул пыль

– Как жить дальше думаешь?

– Как жить – воевать! Я их рвать буду, только потом – жить. А если Богоматерь не заступится – там и лягу с честью.

– Один?

– До доброго дела – охотники найдутся.

– Ну… тогда и меня с казаками… в охотники записывай.

Божедар недоверчиво посмотрел на сотника

– Окстись.

– Вот тебе истинный крест – сотник широко перекрестился, повернувшись на образа

– Тогда…

– Тогда – сотник не дал договорить – с умом надо все делать! Ты думаешь, там тебя не ждут, друже? Ждут и еще как… Там волкодавы. Они знают что ты мстить пойдешь. А надо… бить по больному, там где они не ждут. Давай зови сюда своё войско. Гутарить все вместе будем.

Войско и в самом деле производило впечатление. Более чем.

Сотник посмотрел на сербов. Цыкнул зубом.

– Божедар – на баз зараз выйдем. Погутарим.

Вышли. Уже стемнело… да только в редком доме сербского поселения горели окна. Темно было в сербском селе.

Серб вопросительно смотрел на сотника.

– Ты – в уме? – начал Велехов

– А что?

– Ты кого подбиваешь туда идти? То ж дети!

– Да они ходили, кто и не по разу! – мгновенно завелся Божедар

– Им сколько лет? – перебил сотник

– Жельо пятнадцать уже, Мартину…

– Вот пусть и сидят Жельо с Мартином – дома. Там не детский сад. Там нейтралка, а за ним – лес. Там, где ты – зверь, а есть и охотники.

– Так не раз же… – не отступал Божедар

– То вы с взрослыми ходили. А не одни. Разница есть. Я грех на душу брать – не собираюсь, пусть дома сидят. Четники, б…

– Сами пойдем!

– Схватим – выпорем – припечатал сотник – вот те крест, схватим и выпорем. Я за другое. Ты знаешь кого… там, кто бы оружие в руках держал?

– Знаю – смутился Божедар – то к чему говоришь, пан казак?

– Да к тому. Мне там люди нужны, понимаешь – люди!

– Найдутся люди!

– А точно? Смотри… там не до шуток будет. Ваших – сдал кто-то. ХауптКундшафтШтелле – знаешь что такое?

– Знаю… – помрачнел Божедар – добраться бы.

– Не загадывай. Кубыть и доберешься. Завтра утром скажешь – едем или нет. Только надежные люди нужны… хотя и проверим сами.

– Будут люди. Им оружие нужно только – все возьмутся.

– За всех никогда не говори. Говори – за себя. А оружие найдется, сам знаешь. И немало…

30 июня 2002 года

Виленский край, Варшава

Здание штаба Виленского военного округа

А вот графу Ежи Комаровскому – повезло. Он и сам не знал как – но повезло. Потом правда узнает – и проклянет все на свете, оставшись совершенно один в этом мире.

Как ни странно – он исчез с горизонта на два дня по одной простой причине – он искал Елену. Не найдя ее ни в одном из клубов и злачных мест Варшавы – он решил ждать ее у дома, рассудив, что рано или поздно она там появится, у себя дома. Припарковав машину на стоянке, он молча, терпеливо ждал, час за часом. Дважды он выходил – чтобы купить немного еды и сделать другие дела, какие возможны. И лишь рано утром тридцатого он проснулся, посмотрел в зеркальце заднего вида, увидел себя – грязного, заросшего неопрятной щетиной, всклокоченного – и понял, что так нельзя.

Ближайшим местом, где можно было привести себя в порядок, и где бы его пустили – было как ни странно здание штаба округа, там был, по крайней мере, рукомойник и "дежурная" бритва, потому как офицеры из странствий возвращались в самом разном виде, а устав требовал от них пребывать в виде опрятном. И если на удаленном полигоне на это внимание не особо обращают – то в здании штаба округа извольте соответствовать.

Машину он припарковал недалеко от здания штаба, благо по раннему утру места для парковки были. Металлодетектор среагировал на Наган в кармане – но у него в удостоверении написано "с правом ношения оружия", и потому внимания на наган не обратили. Только принюхались – нахождение офицера в людных местах в нетрезвом состоянии и при оружии считалось проступком и влекло за собой взыскание. Но спиртным от графа Ежи не пахло, пахло много чем другим – и омерзительно пахло доложу я вам.

В караулке граф Ежи привел себя в порядок – умылся несколько раз с мылом, кое-как вымыл голову над рукомойником, побрызгал на себя "дежурным" одеколоном, единственным ароматическим достоинством которого было то, что он напрочь отшибал любые другие запахи, даже сильные. Побрился безопасной бритвой – не слишком опрятно, но и так сойдет. Кое-как привел в порядок одежду, шагнул в вестибюль…

Улицу в то время еще не перекрыли. Демонстранты уже собирались до поры до времени они скрывали свои намерения, чтобы не разогнала полиция – он их не заметил, и они, что немаловажно, его – тоже.

И на припаркованный прямо напротив здания штаба округа большой лимузин Вольво с затемненными до черноты стеклами и гербовым, «с орлом» пропуском на лобовом стекле он тоже не заметил – ни он ни охрана.

А стоило бы…

– Пан Комаровский, вас ожидают… – сказал дежурный офицер, майор с фамилией, которую граф Ежит никак не мог запомнить и в очках в тонкой золотой оправе – я открыл кабинет…

На последние слова граф Ежи резко остановился

– Кто ожидает?

– Велели не сообщать.

Понятно…

Собственно говоря – граф Ежи и не удивился, увидев в своем кабинете сухощавого, с иголочки одетого пана Збаражского из "безпеки войсковой". Он нервно ходил по кабинету, услышав как открывается дверь – продолжил ходить.

– Доброго здоровья, пан Збаражский – мутная волна злобы на этого человека просто душила, не давала жить.

– Доброго здоровья и вам – буркнул Збаражский – зачем вы это сделали?

– Затем, что нечего!

– Что значит – нечего? Вы понимаете хоть – что вы натворили?

– Я всего лишь покарал подлеца и ублюдка.

Збаражский вышел из себя – он резко хлопнул ладонью по столу, граф впервые видел, чтобы он был в таком состоянии. В замкнутом стенами помещении это прозвучало как выстрел.

– Всего лишь? Всего лишь?! Вы так спокойно об этом говорите, что право – мне становится страшно.

– А мне становится страшно, пан полковник, оттого что мы видим зло и ничего не делаем, чтобы покарать его!

– Работа полицейского заключается в том, чтобы разматывать клубок до конца а не отрывать от него первую попавшуюся нить! Вы должны были втереться к нему в доверие и узнать, с кем он работает, кто поставляет ему наркотик, кто связан с ним! Вот что нужно было сделать, нам нужна вся банда, а не только профессор!

– Это то я как раз узнал… – мрачно сказал граф – вам известен некий пан Жолнеж Змиевский?

Збаражский остановился, повернулся к графу

– Кто?

– Жолнеж Змиевский. Этот пан судя по всему промышляет наркоторговлей, и по крупному. Профессор работает на него. И более того – по мнению пана Ковальчека пан Змиевский является сотрудником полиции или спецслужб.

Збаражский все более успокаивался

– Он сам вам об этом сказал?

– Да, сам. Вы знаете пана Змиевского?

– Нет, но узнать будет нетрудно. И все равно – вам не стоило его убивать, теперь у нас нет свидетелей против этого Змиевского, придется начинать все с начала.

– Простите… – графу Ежи показалось, что он что-то недопонял

– Нет свидетелей, говорю. Возможно вы считаете, что беспека может хватать людей каким ей вздумается – но это далеко не так. Над нами есть надзирающий спецпрокурор, и мы тоже подчиняемся закону. Этот Змиевский – что я ему теперь предъявлю? Ваши слова? Со слов покойного пана профессора Ковальчека? С чужих слов – не примет не один суд.

– Да я не об этом… что значит… покойного пана Ковальчека?

– Да то и значит! Зачем вы его убили?!

– То есть как – убил? – снова не понял граф Ежи – что значит убил? Я его просто избил, а не убил.

Теперь недоуменный взгляд бросил на своего агента пан Збаражский

– Нормально вы его избили. Вы его застрелили, его обнаружили мертвым. Убитым из пистолета!

– Я его не убивал!

Пан Збаражский покачал головой

– Спокойнее, мы не в полиции. Я не прокурор и не судья, убили – ну, что делать…

В следующую минуту граф Ежи сделал два шага вперед и схватил пана Збаражского за грудки, тряханув его как охотничья собака подстреленную утку.

– Я его не убивал, слышишь, ты, курва!! Не убивал!

– Отпустите! – приказал пан Збаражский, не меняя выражения лица

Граф оттолкнул от себя разведчика, так что если бы не стол – тот упал бы на пол.

– Я его не убивал – глухо повторил граф, начиная понимать что произошло непоправимое.

– Тогда кто? – ответил пан Збаражский, приводя одежду в порядок

– А я знаю?! Этот ублюдок торговал наркотиками! Кокаином я у него больше килограмма в унитаз высыпал! Его любой мог грохнуть, любой! Когда я от него уходил, он был еще жив, понимаете, жив! Я ему сказал, что убью, если он еще раз подойдет к Елене или снова начнет торговать и ушел! И все! Вот, смотрите!

На пыльную, неприбранную поверхность стола грохнулся укороченный Наган

– Посмотрите! У меня был этот Наган, я ему им пригрозил! Ткнул стволом в зубы и сказал, что вышибу мозги! Но я не стрелял – видите, все семь патронов в барабане.

– Ну… можно было и перезарядить.

– Понюхайте! Из него не стреляли лет пятьдесят!

Пан Збаражский достал из кармана пиджака платок, навернул на руку, поднес револьвер стволом к носу, понюхал…

– Действительно… курва блядна…

– Что я вам говорил!

Полковник протянул обратно револьвер владельцу.

– Заберите. Насколько я понимаю – он наградной…

– Моего прадеда…

– Тем более заберите. Итак, вы говорите, что не убивали Ковальчека.

– Матка боска, именно это я и говорю уже битых полчаса! Не убивал я его, когда я уходил – он жив был!

– Тогда кто его убил?!

– Иезус ведает! Пусть полициянты и разбираются!

Збаражский тяжело вздохнул

– Уже разобрались… Вы знаете о том, что вы вообще-то в розыске?

– То есть? В каком розыске?

– Пока – по Варшаве… Сегодня утром сторожевик[29]29
  бумага на объявление в розыск (полицейский/милицейский сленг)


[Закрыть] на вас выставили, пока – в пределах Варшавы, но так – и до общероссийского недалеко. У нас программа, она отслеживает всю информацию по лицам, сотрудничающим с вами. Мы вас ищем целый день, где вы были все это время?

– Не ваше дело… – буркнул граф

– Не мое?! Не мое?! Вы хоть понимаете, что с меня за совершенное моим агентом убийство – могут погоны долой! Или неполное служебное – и вперед, стучит паровоз, Сибирь под колесами![30]30
  фраза из популярной песни


[Закрыть] Какое к бисовой маме не мое?!

– Извините…

Удивительно – но графу в самом деле стало стыдно. Он был воспитан так, что одним из самых тяжких грехов в его системе моральных ориентиров считалось подвести другого человека. Тем более – полковника.

– Этим делу не поможешь… – немного успокоился Збаражский – надо разобраться что к чему. Рассказывайте. Все до мельчайших деталей, что вы делали в тот день. Говорите правду, может быть, мне еще удастся что-то сделать и для себя и для вас.

– Ну… я с Еленой поссорился… узнал, что она на кокаине сидит. Потом…

– Что потом? Говорите.

– Проследил, где она берет. Оказалось – на авеню Ягеллонов. Там меня полицейский видел, штраф выписал.

– Штраф?

– Да, за неправильную парковку.

– Это худо… – сказал Збаражский, записывая в блокнот

– Почему худо?

– Да потому! Вы знали, куда эта ваша… пошла?

– Откуда же мне знать, там домов под сотню.

– А там профессор и жил! Информация о выписанных штрафах собирается в единой программе, чтобы потом контролировать взыскание! Из этой программы ее может выудить любой полициянт и получится, что вы за несколько дней были у дома этого проклятого Ковальчека! И это доказано – полицейским и штрафом. Что вы там делали?! Следили, чтобы убить – вот что подумают! А я вас направил на это дело!

– Но я же…

Тут до графа дошло, что Елена ему алиби не даст – хотя бы потому, что она не знала, что за ней следят. И все очень шатко.

– Пся крев…

– Вот так вот! Вы полицейского запомнили?

– Откуда… Здоровый…

– Ладно, найдем. Дальше.

– Дальше… Этот пан Ковальчек мне позвонил. Я как раз тут был, сидел… думал что делать.

– Он вам что – сюда позвонил? – изумился Збаражский

– Ну да… – протянул граф Ежи и тут же понял, чему изумился полковник. Он так и не понял тогда – что в его состоянии впрочем простительно.

В здании штаба Виленского военного округа нельзя было иметь при себе никакие сотовые телефоны они изымались при входе и выдавались при выходе, кроме того – здесь работали генераторы помех, делающие невозможными любые звонки. В общедоступных телефонных справочниках были телефоны только дежурной части и никаких более. Получается, что пан Ковальчек откуда то знал номер, на который ему нужно было позвонить… а ведь он…

– Вы давали номер своего телефона очаровательной пани Елене? – угадывая мысли графа Ежи спросил его полковник

– Никак нет, нельзя же… Что это значит?

Полковник Збаражский снова что-то строчил в своем блокноте

– Боюсь, что ничего хорошего. С нами играет какая-то разведка, она нашла способ подставить вас, да и меня заодно вместе с вами. Хорошо, сначала разберемся что тогда произошло. Он вам позвонил – и?

Какая – не составляет труда догадаться. Та самая, которая и леди Алисию Гисборн сюда заслала.

– Пригласил на какое-то сборище. В университет.

– Как пригласил?

– Обычно. Сказал, что Елена там будет.

– То есть он знал, что у вас проблемы.

– Да… наверное.

– Хорошо, дальше.

– Дальше я пошел. Мы встретились перед университетом, Ковальчек сказал, что нас пропустят только вдвоем.

– А заодно – перед университетом работают камеры уличного наблюдения – добавил полковник – а вот на самой территории их нет ни одной. И вас, получается, они запечатлели. Продолжайте, продолжайте.

– Ну… мы в здание пошли.

– Минутку. В какое время это было?

– Между девятнадцатью и двадцатью часами, ближе к девятнадцати.

– Точнее не помните?

– Нет.

– Хорошо, дальше.

– Дальше мы на факультет пришли. Химии, там комната больше и рукомойников много, там и собрались. Человек двадцать, даже больше – в основном паненки все. И Елена там была.

– Как вас представили?

– Просто – как Ежи. Профессор сказал.

– Дальше.

– Дальше лекторша какая-то появилась. Не сразу, Ковальчек ей звонил, потом она пришла. Какая-то пани Алисия Гисборн.

– Опишите.

– Ростом… среднее между вами и мной, мужеподобная, лицо вытянутое, одета плохо.

– То есть – плохо?

– Ну… Здесь, в Петербурге – везде женщины одеваются так, чтобы быть привлекательнее. А эта… как будто специально оделась, чтобы недостатки свои выказать. Лицо вытянутое, по возрасту – ближе к сорока, хотя голос молодой.

– Ей двадцать девять – улыбнулся полковник

– Двадцать девять?!

– Именно. Я хорошо знаю эту особу. Она к нам по межуниверситетскому обмену, лесбиянка, но ведет себя осторожно, знает, что если она даст нам повод – мы ее вышибем отсюда с волчьим билетом. Связана с Фондом свободы, прошла у них шестимесячные курсы лекторов-агитаторов. Скорее всего – и Чатам-хаус тут руку приложил. Настроена отрицательно, ведет подрывную и антигосударственную деятельность в форме провокационных, клеветнических выступлений. В прямом шпионаже не замечена. Она в разработке МВД, мы не можем ее тронуть – а там что-то медлят. Они все так там одеваются, в Великобритании почему то принято так одеваться, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, а не красоту и привлекательность.

– Понятно. Не хотел бы я там жить.

– Я тоже. И к чему вас склоняла эта леди?

– Ну… она говорила про демократию, что демократия – эта высшая форма политического правления в обществе, лучшая из возможных. Что только народ, основной субъект политики может все изменить – но что это "всё" – она ни словом не обмолвилась. Что нельзя прибегать к насилию как к средству решения проблем, допустимы только законные и ненасильственные методы борьбы с нелегитимной властью. Что надо брать опыт с соседей.

– Прекрасно… – Збаражский даже в ладоши похлопал – прекрасная лечь, очень искусно. Целая антигосударственная речь, и при этом в ней не содержится ни одного повода для того, чтобы депортировать ее за антигосударственную деятельность. Сладкая водичка – но на нее многие покупаются. Хотите расскажу, что они хотят?

– Скажите?

– Это что-то типа игры – ненасильственное сопротивление. Чатам-Хаус выпустил сборник методов ненасильственного сопротивления, эти брошюры печатают в одной из самых мощных типографий мира – в "Сторожевой башне", типографии принадлежащей на паях Свидетелями Иеговым и разведслужбам. Это что-то типа игры, понимаете, игра щекочущая нервы – и в то же время относительно безопасная, там не надо подставлять себя под пули или уходить в террористическое подполье, рискуя виселицей. Все то, что там указано – тянет максимум на пятнадцать суток административного ареста. Например – узнать номера местных чиновников, опубликовать их в Интернете, звонить им по ночам и дышать в трубку. Тут даже и на административку то не нагребается, ни угроз, ничего – просто людям спать мешают. Молодежь она же по ночам тусуется в клубах разных, им взять телефон и позвонить – пять секунд. А человек потом всю ночь плохо спать будет, на работу придет невыспавшийся. А если так каждую ночь? Или – точно так же следить за чиновниками, на машине или пешком. Тоже – даже административки нет, идет человек и идет, мало ли кто впереди идет? Или – дорожные и уличные указатели портить – это уже мелкое хулиганство. Лозунги писать – тоже пятнадцать суток. Ну и… много всего, а цель одна – постепенно, не сразу, исподволь, раскачать государство.